Цвет жасмина

— А может я тебя украду, Чимин-а? Тэмин сжимает нежную кожу талии своими крепкими пальцами, пробравшись под нарядную рубаху омеги с вышивкой цвета опавшей листвы, ласкает, выцеловывая точеные ключицы и мягкие щеки. Пак звонко хохочет, но отстраняться не спешит, все же это его будущий муж и отец его детей, его самый любимый и драгоценный альфа, с которым он совсем скоро будет делить ночи, которому отдаст свою душу и тело, позволяя творить все. Потому что доверяет. Потому что никому даже не способен верить настолько, как ему. Потому что Тэмин для него самый драгоценный мужчина на свете, ради которого он на все согласен и на все способен. Ли окрыляет его. Незаметные интимные касания в толпе, поцелуи в темных углах и нежный шепот на ухо, который неприменно заканчивается поцелуем. Еще в школе Тэмин утягивал его в пустой класс на перемене, разговаривал, держа в мягких объятиях. Уже потом он был смелее, срывал трепетные поцелуи с юных губ и кружил голову своим чудесным хмельным запахом. А сейчас они просто друг другом наслаждаются, сидя на втором этаже их будущего общего дома, зарываются пальцами в теплую шкуру огромного медведя, потому что ни кровати, ни лежанки никакой у них пока нет. Чимин запрокидывает голову в немой просьбе уделить немного внимания его шее, постанывает тихонечко, чувствуя как чужие пальцы оглаживают выпирающие ребра и совсем коротко задевают твердые соски, от чего в голове мутнеет, а внизу живота так сладко тянет, заставляя омегу стыдливо сводить острые колени вместе. — И зачем меня красть? До Жатвы осталось несколько недель, мы можем видеться и даже время вместе проводить, — Чимин игриво улыбается и стреляет глазами в сторону своего альфы, чтобы в ту же секунду визгливо вскрикнуть от неожиданного удара спины о мягкую шкуру на полу. Тэмин придавливает его своим телом, проводит носом по дрожащей жилке на шее, а потом целует ее так мокро, что звездочки в голове омеги взрываются, вспыхивают ярким пламенем, заставляя стонать так, как ни один бы порядочный парень себе не позволил, вызывая довольную ухмылку своего альфы. — А я верну тебя к Жатве, цветочек, — Ли отстраняется и заглядывает в его глаза с таким трепетом и нежностью, что Чимин не может сдержаться и проводит ладошкой по его щеке, оглаживает ее, улыбаясь со всей мягкостью, на какую только способен. — Я выборю тебя, сделаю своим мужем. А украду лишь на эту ночь, чтобы подольше побыть с тобой, зацеловать всего тебя… — Тэмин, только не говори, что ты переживаешь из-за Ночи Матери Луны, — омега тихо хихикает и целует возлюбленного в нос. — Мне хоть и шестнадцать именно сегодня, но это еще ничего не значит. Луна не берет к себе занятых омег, а я занят и занят тобой. Тэмин, я люблю тебя больше жизни и ни одна Луна не посмеет меня у тебя отобрать. Чимин тянется к губам возлюбленного и мягко целует, зарывается пальцами в русые волосы, чувствуя как на самом деле нежно и трепетно его обнимает альфа, желая поделиться всем своим теплом и поддержкой, нежностью и чувственностью. Они пара и, кажется, даже истинные, потому что никто другой не будоражит их так, как они сами, никто не заставляет кровь так сильно кипеть в жилах, а сердце трепетать. Они не могут дышать друг без друга, не могут представлять себя с другими и никогда не позволят никому встать между ними. Тем более какой-то Луне. Омега сладко стонет, когда чувствует, как ладонь альфы оглаживает его бедро, как мягко она сжимает не для того, чтобы причинить боль, а для того, чтобы так успокоить и лишний раз показать, что он здесь единственный собственник. — Я не хочу даже думать, что нас смогут разлучить, тем более в твой день рождения, — Тэмин легко отстраняется от возлюбленного и садится на шкуре, рассматривая размореного поцелуями омегу, который подниматься не спешит, греется лишь на теплой шкуре. — Я хочу кое-что тебе подарить. Альфа роется в кармане брюк, чтобы достать из него браслет из крупных круглых бусин, выточеных из дерева и перетянутых сиреневой ленточкой. Он повязывает его на хрупком запястье Чимина и нежно целует ладонь, с удовольствием вслушиваясь в глухое мурчание любимого. Омега же подносит ладонь к лицу, чтобы лучше рассмотреть украшение, проводит по тонкой резьбе подушечками пальцев, улыбается как какой-то дурачок, мечтая лишь о том, чтобы этот миг не исчезал, чтобы остановился в одночасье, позволяя насладиться подольше, распробовать получше и полюбить своего альфу еще сильнее. — Он прекрасен, Тэмин, спасибо. — Носи на здоровье! — альфа тепло улыбается и как-то слишком неловко смолкает, опуская взгляд в пол. — Это такой особый день, я хотел подарить тебе подвенечное кольцо, но отец сказал, что плохая примета делать кольца до Жатвы, поэтому я сделал для тебя этот браслет. — И я благодарен тебе всем сердцем за такой подарок, любимый. Чимин переплетает их пальцы и они просто смолкают, наслаждаясь повисшей в домике тишиной и глухим шумом с улицы. Там наверняка готовятся перед ритуалом: наполняют огромные железные чаши фруктами, заливая их крепленым вином, вешают гирлянды из самых спелых листьев и вынимают из печей традиционный пшеничный хлеб, чтобы смазать его румяную верхушку сладким медом или клюквенным ликером. Наверняка там уже раздают детворе бублики, которые макают в варенье, наверняка продают ленты и наверняка все его одногодки и шагу ступить не могут в сторону от родителей, голосят себе, молятся Луне и сжигают в высоких кострах подношения, чтобы их эта участь обошла стороной — глупости какие. Омега почти хихикает себе под нос, когда Тэмин разрывает их чувственные касания, но сразу же начинает пристально наблюдать за альфой, который развязывает браслет на своей руке, чтобы и его повязать на хрупком запястье возлюбленного. — Это мой амулет, я просто хочу, чтобы он был с тобой. Ли ловко перетягивает черные кожаные веревочки и довольно улыбается, любуясь тем, как большие квадратные пластины украшают изнеженое запястье. Чимин после этого уже садится, обнимает возлюбленного и целует в висок. — Все будет хорошо, эй, ты чего раскис? Омега заглядывает в глаза Тэмина с огромным беспокойством, поглаживает пальцами открытую шею и жмется еще ближе, когда альфа на него практически никак не реагирует, хмыкает только себе под нос. — Чимин, я волнуюсь… Случиться может что угодно, я стараюсь не думать, но ты ведь знаешь, что в прошлом году эта тварь забрала моего двоюродного брата, — Тэмин разворачивается к нему, обхватывая ладонями лицо, всматривается в янтарные глаза. — Я не хочу тебя терять, не хочу, чтобы ты даже выходил на линию, потому что очень боюсь, что свет озарит тебя, хоть и знаю, что ничего против сделать не смогу… — Любимый, из моей семьи никогда не выбирали омег, а знаешь почему? — Чимин выдерживает театральную паузу, вздернув подбородок. — Потому что все омеги из моей семьи абсолютно ничем не выделялись. Скучные и пресные, словно мыши в поле. Каждый год Луна выбирает если не самых красивых, то хотя бы самых необычных, а я никаким боком в этот список не вхожу, как бы я того не хотел. Пусть Юнги и Сокджин боятся, им явно есть из-за чего. Омега довольно хмыкает себе под нос, а потом, хитро прищурившись, и сам набрасывается на своего будущего мужа с поцелуями, желая насладиться такими любимыми губами сполна.

***

— Чимин, ну как так можно? Хочешь чтобы все в тебя пальцами тыкали? — папа недовольно цокает языком, когда его любимый сыночек закатывает глаза, демонстрируя всем своим видом, что нравоучениями здесь явно не поможешь. — Не мог хоть подождать несколько часов? Потом бы обжимался со своим любимым. — Пап, он просто хотел меня поддержать… — За зад? — старший омега вредно, хоть и совсем беззлобно хихикает, прикрыв глаза. — И за него тоже, — Чимин ухмыляется, стреляя глазами. — Он — мой будущий муж, поэтому имеет полное право на мой зад, пусть себе держится на здоровье. — Имей совесть и хоть перед отцом этого не смей ляпнуть, я хоть пойму, что это шутка, а он… Пак-старший недовольно качает головой и с укором смотрит на сына. Он, может, в открытую и не отчитывает его, боясь, что и муж подключится к нему, запретит влюбленным детям видеться вообще. Чимин же тогда зачахнет без своего альфы, превращаясь лишь в безликую тень, убьет себя изнутри и будет большим счастьем, если одним чудесным утром они не найдут его в комнате в объятиях смерти, холодного и абсолютно несчастного. Эти двое ведь горят друг другом, как не горел и не горит никто, обдают жаром любви каждого, согревают нежностью и искренностью. С тех пор, как они познакомились, они друг от друга не отлипают, практически все свое свободное время проводят вместе и очень долго прощаются вечером, когда расходятся по домам. Об их любви можно писать книги и стихи, передавать прекрасную легенду через поколения и воспевать в песнях. Их любовь можно и нужно ставить в пример, когда омега отдает всего себя, а альфа трепетно ухаживает и заботливо ждет, создавая монотонную идеальность. Они идеальны… Чимин лишь тяжело вздыхает, он не хочет ссориться с отцом и уж точно не перед Жатвой. В конце концов, двое его самых любимых альф всегда с уважением относились друг к другу, чтобы в самый ответственный момент их просто рассорить. Это настолько же глупо, насколько глупа эта ночь. Настолько же глупо, насколько глупо ему выходить в ряд. И он бы не вышел ни за что. Никогда бы в жизни не позволил какой-то Луне выбирать своего избранника. Только если он посмеет ослушаться, его уничтожит весь поселок, никто ведь не хочет жертвовать собственными детьми, выводить их в ряд, чтобы чертовый кусок в небесах выбрал для них особого палача. Он окидывает взглядом небольшую полянку слишком безразлично, смотрит, словно и не смотрит вовсе, морщится только от громкого рева не только омежек, но и их родителей. В самом центре он замечает непривычно бледного Сокджина, который сидит на лавочке с папой, переговариваясь о чем-то, а на самой окраине огромной толпы понурый Юнги почти рыдает, уперевшись лбом в грудь отца, дрожит в его медвежьих объятиях. Ну да, перед Луной ведь ножиком особо не помашешь. Совсем забыл мальчишка, что он не всесильный, что он всего лишь человек, как и все они. Чимин хмыкает себе под нос, и кровь в его жилах стынет, когда во тьме деревьев, высаженых по кругу, образуя огромную темную поляну в центре поселка, он замечает светящиеся желтым точки. Он знает, что это такое, но ни за что бы не пошел к ним, чтобы проверить догадку, ни за что бы вообще не пошел… Волки. Огнем обдает грудную клетку, опаляет до боли ребра и от этой боли вполне можно потерять сознание, осесть прямо на крепкой каменной кладке, впиться пальцами в холодную брусчатку. Волки. И он чувствует себя лишь трусливым зайцем с куцым хвостом, жертвой огромнейшего чудовища, крошечным существом перед огромным зверем. Волки. И вся его храбрость перед Ночью Матери Луны в один момент растворяется. Испаряется прямо под этим желтым взглядом, который пронизывает до самых костей, заставляет почти заскулить от страха и бежать отсюда так далеко, как только смогут нести его ноги. Чимин шумно сглатывает и почти падает в обморок от страха, когда старейшина с улыбкой касается его запястья, чтобы отвести в ряд. Ритуал совсем скоро начнется. Совсем скоро вспыхнет полночь. Его ставят ближе к краю, он чуть поднимает голову, чтобы рассмотреть где кто еще стоит, отмечая, что Сокджина и Юнги поставили вместе в самом центре ряда. А огоньки хищных глаз запылали еще ярче в темноте деревьев. Все омеги дрожат от предвкушения и практически все плачут, стирают украдкой слезы, мучаются от раздирающего душу предвкушения и, кажется, медленно сходят с ума, пока волхв начитывает мудреную молитву на старом языке. Страх медленно сковывает тело, когда их обносят чашами с благовониями, от которых, на самом деле, голова кружится еще сильнее. Хочется кричать, когда им подносят по кусочку хлеба с клюквенной помазкой, а потом и крепленого вина, в которое точно добавляют что-то, кроме вина. Голова кружится через какое-то время, а глаза немного слепнут, кто-то взвизгивает от страха, но потом лишь тихо плачет, чтобы лишний раз не гневить стаю.

«Будешь голосить — Луна заберет в первую очередь».

Чимин шумно сглатывает, чувствуя как во рту пересыхает и оседает неприятная горечь. Очень хочется воды, но он не смеет ничего просить и вообще хоть как-то прерывать ритуал. Нет сил даже вымучено улыбнуться, когда он встречается взглядом с Тэмином, когда его альфа смотрит на него с трепетным волнением и готов хоть в эту секунду сорваться, разорвать чертов ряд и спасти его от муки. Спасти его от злобных огоньков, которые горят во тьме, наслаждаясь чужим страхом и уродливой болью. Звучит гонг и все замирают в один миг, боясь даже лишний раз вздохнуть. Кто-то из ряда теряет сознание, наблюдая, как тянется сразу два луча от Луны. Чимин с замиранием сердца наблюдает, как серебряный свет охватывает Юнги и Сокджина, окружает их мертвым пламенем, не позволяя и шагу лишнего сделать. Где-то на периферии кричит папа Сокджина, оседая на холодный камень, отец Юнги хоть и остается молчаливым, но по нему видно, что в любой момент он готов кинуться к сыну, схватить и защищать до последнего. Хоть и знает, что с Матерью Луной спорить совершенно бесполезно. Чимин зажмуривается, когда третий луч света касается камней, ползет выше. К ряду. Он сжимает пальцами свое запястье, чувствуя теплое дерево под ними, шумно дышит, надеясь, что это издевательство, этот поздний луч, просто сейчас остановится на ком-нибудь, что не будет медленно ползать словно в насмешку. И ему не нужно даже открывать глаз, когда это проклятие замирает. Свет пробирается даже через плотно сомкнутые веки, обжигает и заставляет осесть тряпичной куклой. С днем рождения, Чимин! Он не плачет и не кричит, открывает глаза только чтобы с глупой очевидностью убедиться, что он сейчас в кругу света, что Тэмина еле-еле держит отец, не позволяя ему нарушить так и незаконченный ритуал. Им снова подносят то вино с каким-то ядом и Чимин не выдерживает, рыдает в тихой истерике, когда пьет и надеется, что палачи их не будут долго мучить. Он хочет бежать. Хотя бы подняться на ноги, но он знает, что теперь это невозможно, что выбранных специально притравливают, чтобы не смели сбегать, заставляя огромных зверей лишний раз показывать перед людьми свою силу и острые клыки. В один момент становится легче. Ну, сознание едет и он даже не может и слова сказать, видит своих родителей, которые порываются подойти к нему в последний раз и обнять, но и их не пускают. Никого не пускают. Перед глазами все плывет, когда его подхватывает огромный оборотень в балахоне на руки, говорит что-то, но ему заложило уши и он может только видеть, как Тэмина, его любимого альфу, утаскивают двое здоровых мужиков с поляны, видит, что он кричит, но что он может сделать, если даже пошевелить пальцем не может. Он ничего в этой жизни не может. Их сваливают в телегу, словно мясо, тушки животных, и Чимин бы обязательно возмутился, но может лишь слабо приоткрыть губы, чувствуя под пальцами лишь теплую овчину, под ней наверняка трава или сено, чтобы было мягче и теплее, а сверху на них накидывают несколько тяжелых одеял и телега наконец-то трогается. Постепенно голоса толпы за спиной совсем пропадают, оставляя лишь скрип колес, мерный топот копыт и нечастые шепотливые разговоры, которые тонут в шелесте сухой листвы. Чимин лежит безвольным телом, чувствуя как руку, которую никто не убрал под одеялом обдает холодным воздухом, голова его лежит на боку, позволяя ему видеть Сокджина с закрытыми глазами, который, кажется, от дозы яда уснул, и Юнги, который лишь разбито хлопает своими блестящими глазами и еле-еле хрипит, когда дышит. Больно. Боль пронизывает тело настолько, что, кажется, если закричать, от боли этой вполне можно умереть. Чимин думает лишь о Тэмине… В голове всплывает его злобный, решительный взгляд и двое мужчин, которые удерживали его от глупой затеи — спасти любимого. И он не имеет права на обиды, не имеет права жаловаться, потому что тогда бы погибли сразу двое, а пока хватит и одного омеги, лишь бы только с любимым все было хорошо, лишь бы только чудовища не смели его тронуть. Он думает теперь о своем альфе, как о прекрасной сказке, в которую он смог окунуться с головою, а потом, по всем законам жанра, она просто-напросто закончилась, принося с собой непонятный осадок и душащую тоску. Тэмин чудесный, и в такой момент единственное, что может позволить себе Чимин — молитва. Молчаливая и жгучая до того, что слезы путаются в пушистых длинных ресницах, сердце сводит судорогой, а дыхание, и без того ослабленное ядом, позволяет ему лишь крошечные порции живительного воздуха. Он молится, и молится не за себя (его уже ничего не спасет), он молится за своего альфу, своего мужчину, зная, что он прошел практически все обряды перед Жатвой и теперь не имеет права отказаться, молится за то, чтобы ему достался хороший любящий муж, который позволит в своей ласке забыться. Он хочет чтобы Тэмин жил! Жил за двоих, если уж вместе им быть не судилось. Если для их счастья было отведено так мало времени и так много хрупких чувств. Телегу качает на неровной дороге, когда кожа горит уже, когда взгляд все сильнее плывет, а Чимин продолжает взывать к счастью, к свету, к Солнцу, которое убережет его Тэмина от зла, осветит его жизнь и не позволит тьме поглотить разбитое в дребезги сердце. Солнце защитит его от Луны, ее пагубного серебрянного яда, который травит медленно, издеваясь, словно ртуть. Чудеснейшая сияющая дрянь, которая сначала очаровывает, а потом заставляет сдохнуть. Чимина настигнет эта участь совсем скоро… — Ребята, входим в лес, — под одеялом чужой голос слышится особенно глухо. Омега пытается прислушаться, но он и так слишком долго борется с ядом, чтобы тот позволял ему такую роскошь, как слух. — Поите их еще раз, потому что будем молиться постоянно. — А им не много? Они, кажется, и так еле дышат… — Тебя забыл спросить! — грозный рык заставляет высунутую руку омеги слабо дернуться, но после этого сил больше не находится даже на то, чтобы держать глаза открытыми. — Они же, если проснутся, наверняка попытаются сбежать или будут орать, как поросята, а нам нельзя прекращать моления, поэтому думай, что говоришь! Бестолочи… Где-то на фоне слышится возня и чеканные шаги. Одеяло откидывают по пояс, чтобы по очереди усаживать безвольные тела и, надавив на скулы, заливать в горло ядовитую горькую дрянь. Чимин бы обязательно поморщился и выплюнул эту гадость прямо в лицо, вырвался бы из захвата, но на самом деле он не может абсолютно ничего… Даже рука, которая посмела шелохнуться, теперь висит словно груз, кажется, там под кожей даже пульс не бьется. Их снова укрывают, когда внутренний жар обжигает тело, когда легкие сдавливает с такой силой, что волей-неволей захрипишь, чтобы избавиться от удушающего терпкого налета. Телега снова трогается, скрипят колеса и глухо стучат копыта, когда альфы начинают шептать тихие молитвы, когда Чимин краешком глаза замечает, как грузные капли слез скатываются по вискам Юнги и как его веки, внезапно тяжелые, закрываются. Это очень похоже на сладость реальности, когда легко дышится и видится очень ясно, когда нет никаких идиотских ритуалов и безысходности в конце пути. Он видит Тэмина и искристое озеро, чувствует зной лета и мокрые поцелуи на разомлелой коже, слышит томные признания и клятвенные обещания, которые тонут в звонком перезвоне птичьих голосов. Чимин охотно подставляется под ласки и не думает ни о папе, ни об отце, который наверняка будет недовольно хмурить брови и разочарованно кивать головой из стороны в сторону. Он не думает ни о чем, что может их сковывать, что может заставить их оторваться друг от друга. Что может заставить эту сладкую реальность раствориться прямо сейчас, взмыть вверх сияющей птицей, оставляя лишь глубокую рану, которая будет мучительно кровоточить, болеть, разрывая сознание. Теплота окружает его, льется в теле какой-то непонятной музыкой и заставляет дышать так легко и глубоко, что все беды в один миг отходят на второй план. Свет вокруг него и яркое солнце на небе, которое оберегает его от пепельных лунных лучей, согревает и дарует такой необходимый покой. Чимин с нежностью тонет во сне, изредка лишь чувствует под пальцами теплоту длинного меха и тонкую кожу Юнги, пульс которого сейчас стучит у него под подушечками хрупких пальцев. На душе легко и очень мягко, он снова начинает бредить, когда в голове снова вырисовывается образ улыбчивого Тэмина, только теперь в их большом уютном доме, где уже есть мебель, где есть украшения и, самое главное, их любимые дети. Двое альфочек и один омежка, которые носятся под ногами альфы, хватают его за брюки и громко смеются от щекотки. Смех у них от папы, а сияющие силой и уверенностью глаза от отца. Чимин их кружит на руках и обнимает, целует румяные щечки и наслаждается звонкими колокольчиками голосов. Он наслаждается своими детками, своим альфой и своим уютным домом. Он наслаждается всем тем, чего никогда не будет в его жизни. И тут бы расплакаться, держать малышей крепче, чтобы они не ушли от него, чтобы никто не посмел вырвать его из такого чудесного сна. Но глаза распахиваются слишком резко, ровно в тот момент, когда он шумно выдыхает через рот, смотрит в черноту и долго понять не может: это все, или еще есть резон трястись от страха? Но, наверное, все же стоит дрожать, потому что Юнги, лежащий рядом, только этим и занимается, сжимается в крошечный комочек, но, кажется, он всего лишь замерз. А вот Сокджин лишь хрипит, хочет сказать хоть слово, но заходится в приступе такого кашля, что, кажется, способен выплюнуть в один миг все свои внутренности. Но телега продолжает мерно качаться на дороге, скрипеть колесами под ровные шаги лошадей, когда вокруг все заходится дикой тишиною. Когда звонкий омежий голосочек счастливо врывается громом среди ясного неба в воспаленное сознание. — Добро пожаловать домой!