Цвет жасмина

Телега останавливается, а вместе с ней и чертово сердце. И Чимин бы обязательно коснулся грудины, шеи или запястья, чтобы удостовериться. Чтобы лежать на шкурах с легкостью и мягкостью в душе, чтобы не бояться больше ни оборотней, ни будущего, которое, кажется, еще хуже смерти. Его спокойной смерти, которая, кажется, уже укрывает его своим холодом, заставляет немного поежиться, а потом внезапно расслабиться, чувствуя разливающееся по телу тепло. Хорошо. Легкость такая, будто и не было ничего, будто в любой момент можно взлететь вверх и не бояться свалиться на голову какому-то оборотню в итоге. Позволить кровожадному чудовищу измываться над своим телом и юной душой, чтобы в конце его просто сожрали. Проглотили полностью, не оставив и косточки, даже самой крохотной. Один укус мощных челюстей — такой нелепый глухой «клац!», что очень хочется лить слезы от смеха и проклинать весь белый свет. Чтобы каждый почувствовал его боль, чтобы каждый плакал вместе с ним и стенал, чтобы все эти псы почувствовали, как ему на самом деле плохо и обидно. Чтобы каждая из этих клыкастых сук знала, как он сейчас страдает, как переживает, как просто живет. Одеяло внезапно откидывают, впуская холод и свежий воздух, от дозы которого вполне можно потерять сознание, что, кажется, и делает Сокджин, обмякает на шкурах, от чего омега в свете холодного утреннего солнца недовольно хмурится. Он поворачивается к альфам, прижимая пальцы к шее их хена, считает удары пульса. — Сколько вы им дали? Они же чуть живые! — Мы им дали столько, сколько сказали, кто же знал, что они такие хиляки? — альфа раздраженно подхватывает на руки Сокджина и кивает своим сородичам, чтобы они забирали остальных. — Тэгю, бестолочь!.. — Дома поговорим, я устал. Омега зло зыркает, кажется, на мужа, складывает руки на груди и заходит следом за всеми альфами. Он говорит кого куда класть, активно спорит с Тэгю и дуется, когда муж его не слушается. Чимина укладывают на лежанке возле стены и, пока носятся с остальными, он успевает невесело подумать, что они лишь очень удачные украшения для интерьера.

***

Когда он просыпается, боль настолько ломит тело, что от нее вполне можно задохнуться. Чимин пытается сесть, но заваливается на спину как только приподнимается на руках. Сил нет, они словно покинули его в один момент, ушли из тела, оставляя лишь безысходность и какой-то незнакомый внутренний голос. Он шелестит и скрипит, похожий чем-то на змеиное шипение, врывается в воспаленную голову и заставляет хмурить брови, скулить совсем тихонечко, чувствуя как ломаными линиями слезы расчерчивают тяжело пульсирующие виски. Холод пробирает тело, хоть и на него накинули какое-то пуховое одеяло, знобит и бьет мелкой-мелкой дрожью, заставляя сжиматься на жесткой лежанке с вывареными простынями. Чимин прижимает к себе колени, желая хоть немного согреться, хоть и понимает, что просто отходит от яда, что все равно не согреется, что легче уже точно не будет… Легче не будет и уже теплее не будет. Теперь будет только холод, только лед и только боль. Хрустящая такая, словно тончайшее стекло, разобьется от одного неосторожного движения, превращаясь в острые колючие осколки. Холодные и тонкие, они огнем вопьются в нежную омежью кожу, искромсают идеальное полотно, окрашивая все вокруг алой кровью, уродливыми пятнами и тяжелым тошнотворным запахом густого металла. Эти осколки разрежут сердце и легкие на мелкие кусочки, изуродуют, не позволяя ни вдохнуть свободно, ни даже губы приоткрыть, чтобы уродливый багрянец не оставался лужей рядом с ним и тонкими ручьями на теле. Мороз обнимает его, будто одеяло вовсе не пуховое, будто набито оно нежнейшим и тончайшим инием, таким же мягким и воздушным. Чимин сильно зажмуривается, сжимает руки в кулаки и прижимает к себе в надежде сохранить хоть немного тепла, хоть жалких пару капель. Словно сквозь вату, он слышит тяжелые стоны Сокджина и скулящий плач Юнги, будто слепой щенок, который не может отыскать свою маму и плачет, принюхиваясь к окружающему миру, пытается отыскать родной запах. Только мама не придет. Мама не придет. Папа не придет. Никто не придет. Он один теперь, только не узнает об этом, вокруг никого, кто бы мог его защитить. Но он об этом никогда не узнает. Не успеет, замерзая в холодных объятиях чужого безразличия, или согреваясь в жарких слюнявых челюстях, которые просто один раз сомкнуться, перегрызая к чертям всю жизнь, разрывая сердце. Юнги плачет и сейчас тяжело сказать это он от яда отходит, или просто рухнула вся его жизнь к ногам, осыпалась словно в насмешку крупными обломками. Тяжелыми пестрыми глыбами мечты, расчерчеными глубокими темными трещинами, будто в насмешку, будто едкая колкость, что даже его мечты ничего не значат. Что надежды его ничерта не стоят и надо бы уже перестать их беречь. Надежда есть, уверен Чимин, ее придумали глупцы и обреченные, чтобы жить и выживать в мире, чтобы утешать себя хоть чем-то, когда в спину дышат чудовища и демоны. Когда над головой тяжелым серебром сияет холодная Луна. — Как ты себя чувствуешь? — словно сквозь толщу воды звучит голос того самого омеги. Чимин сильнее жмурит глаза и задерживает дыхание. Он не хочет видеть этого мужчину и слышать его, смотреть на него и отвечать на абсолютно идиотские вопросы. «Как ты себя чувствуешь?» Хочу до боли в легких сдохнуть прямо здесь, захлебнуться своею кровью, чтобы все видели, что Луна — сука, что ничерта она не знает и не понимает. Что она отнимает любовь. Она отняла у него Тэмина! Чимин жалко всхлипывает и тут же испуганно зажимает ладошками рот, чтобы его никто не услышал… Ни одна тварь! — Мне очень плохо, тело ломит. Голос Сокджина необычно ломкий и хриплый, отчаянный и убитый, будто никогда его не касались звонкие песни и завораживающие сказки, будто все в один момент исчезло, оставляя лишь уродливые черепки, но все еще не пепелище, когда можно спокойно выдохнуть и уверенно сказать, что теперь все кончено. — А ты? Эй под одеялом, я тебя слышал, вылезай! Чимин шумно выдыхает, понимая, что сам выдал себя и теперь выкрутиться уж точно не получится. Он немного сжимает слабую руку в кулак, проверяя, а потом легко откидывает одеяло, жмурится от яркого света, морщит аккуратный нос. Сокджин уже сидит на постели, Юнги держит в дрожащих руках большую кружку, над которой кружит тончайший пар, хоть и плечи его, завернутые в теплое покрывало, слегка подрагивают. Чимин же не спешит садиться, лежит, рассматривая троих омег перед собой и думает лишь о том, что их наверняка просто хотят откормить, как свиней, успокоить, чтобы мясо было нежным, а не оставалось во рту жесткой подошвой. Потому что даже дети знают, что волки едят человечину. Разрывают тела, упиваются кровью, наслаждаясь будоражащей дрожью уходящей жизни. Даже дети знают, что в лес нельзя, потому что волки не оставляют в живых даже их, не позволяют уйти даже крохам, которыми и насытиться нельзя большим чудовищам. Даже дети, особенно омеги, знают, что когда-то их выведут на линию, как скот, позволят Луне выбрать лучшее мясо для пира своих кровожадных детей. И неважно красивый ты или уродливый, хороший ты или плохой, любишь или ненавидишь — правда, ей плевать, она холодна настолько, что способна брать себе лишь самую теплую кровь, лишь самые жгучие сердца, чтобы самой согреться. — Ну так что? Омега воспросительно изгибает брови и смотрит на него так выжидающе, будто он должен говорить не о своем состоянии, а о величайшей тайне человечества. Почему он вообще должен говорить если не хочет? Почему должен быть здесь, если хочет быть рядом с Тэмином?! Но какой резон сопротивляться? Какой резон быть против, если твой противник, может спросить и под пытками? — Холодно. Хватит и одного слова, Чимину так точно. Он снова прикрывает глаза, надеясь, что от него отвяжутся, что больше не будет этих излишне манерных вопросов в его сторону. Он не хочет на них отвечать, не хочет их обсуждать и вообще он ничерта не хочет! Его жизнь закончилась ровно в полночь, то, что произошло и произойдет потом уже не имеет никакого смысла… Не для него так точно. Он чувствует, как на край его постели кто-то садится, а потом чужая теплая ладошка касается его лба, чтобы проверить температуру. Ну конечно, никто не хочет есть мяса больных животных, глупо думать, что волки другого мнения! — Не волнуйся, ты не простыл, ты просто отходишь от снадобья, — мягкий голос омеги должен успокаивать, но Чимин чувствует еще большее раздражение. Хочет подняться и толкнуть этого мужчину на пол и бить до того момента, пока дух не испустит. Безнадега захлестывает его с головой, заставляет скулить, хоть и про себя, заставляет воображать нереальное, типа избиения этого монстра или же побега через Запретный лес. Не самая плохая сказка, но в реальности лишь смехотворный сценарий очередной его неудачи. — Меня Хару зовут, а тебя? «Не твое собачье дело!» — Чимин, и он не скажет. Юнги отпивает немного отвара из кружки, посматривая на омегу. Его спина необычно сгорбленая, а взгляд бесцветный, кости выпирают, будто хотят разорвать тончайшую кожу на лоскутки, из которых потом сделают добротные ремни или даже небольшие сумки. Мин сам не свой, да и на себя, если честно, мало похож, нет ни бойкости, ни уверенности. Вообще ничего нет… Лишь он и целый мир вокруг него, который смотрит своими ядовитыми глазами, скалит клыкастую пасть и капает вязкой слюной, которая разъедает все на своем пути, которая заставляет давиться криками и хрипами где-то в густом болоте безысходности и тоскливой печали. — А почему? Что-то не так? — Хару пытливо всматривается в омег, хоть и явно намекает на немоту Пака, все же, иногда и такие детки рождаются. — Да, его забрали практически перед самой свадьбой, не думаю, что он вообще захочет говорить хоть с кем-то, — Сокджин небрежно фыркает и закатывает глаза, мол, это же очевидно. Хару от такого ответа заметно тушуется и неловко зарывается в темные волосы пальцами. — Ну что поделать, таковы правила, — он поджимает губы, поднимаясь с места, и направляется к выходу. — Я скажу, чтобы вам принесли поесть. «Пусть лучше нам принесут отравы».

***

Через три дня, когда лекарь убеждается, что все полностью отошли от снадобья и не свалятся в каких-то кустах замертво, им разрешают выходить на небольшие прогулки, знакомиться с остальными оборотнями и осваиваться. Чимин не может сдержать иронии ни на одном из пунктов, хохочет лишь и мягко напоминает, что они всего лишь мясо и тупой скот, и никакого нет толку в том, что они освоятся. Юнги продолжает угрюмо сидеть в углу возле печки, потому что его до сих пор очень сильно знобит от пробирающего холода. А Сокджин просто не хочет чахнуть в этой обители тоски и уныния, поэтому встречает новую возможность очень даже радушно, наспех накидывает плащ и, в буквальном смысле, удирает из небольшого домика, куда их поселили. На улице уже немного холоднее, чем было, он немного сжимается, прикидывая, как и куда ему лучше отправиться, чтобы не заблудиться и сердобольные оборотни, когда его найдут, в растроганных чувствах не перегрызли ему глотку раньше времени. Все же в том, что это произойдет он уверен слишком сильно, а в сладких речах и молитвах о небесной свадьбе ну как-то не очень. Любое говорящее существо, не говорящее, впрочем, тоже способно лгать, а вот легенды и пробирающий до глубины души холод вряд ли. Все же инстинкты никогда его не подводили и никогда не подводят животных. Папа всегда его учил, что если не знаешь, что тебе делать, то почему бы просто не плыть по течению, повинуясь одним лишь своим ощущениям. «Что-то» случится в любом случае, так почему бы не винить себя за это, а просто принять, как факт и попытаться хоть как-то смириться и жить. Пусть и недолго. Сокджин фыркает своим мыслям, прогуливаясь пустующими тропинками рядом с чужими домами, рассматривает пышные кусты калины и шиповника, а так же высокие рябины с их ярко-красными ягодами, которые так призывно сверкают дождевыми каплями. Эх… Ему бы сейчас этих ягод в кружку и хоть немного меда или сахара… Он сглатывает слюну, вспоминая, что от завтрака он сегодня отказался как только почувствовал вкус гусиного мяса. Мерзость! Но и на том спасибо, умрут они жирненькими. Улыбка сама появляется на губах, когда он замечает на деревянных окнах тончайшую цветочную роспись, когда видит кованные цветы на дверях домов. И хоть это кровожадные чудовища, но тем не менее умелые мастера, которые способны облагородить свой дом, а не вывешивают черепа и кости, как их когда-то пугали альфы на праздниках. Здесь довольно неплохо, хоть очень сыро и зябко после дождя, оборотней нет и пока сложно говорить где они, скорее всего, просто сидят в своих домах, но, по правде говоря, Сокджин и не хочет знать. — Привет, — из-за одного из кустов выходит ребенок. Мальчику лет шесть на вид, у него темные отросшие волосы, которые слегка вьются на концах, и серьезные пробирающие глаза, которые способны душу выдрать и без зубов. На нем длинная накидка из кролика, которая практически полностью перепачкана в какой-то грязи и под которой он что-то держит. Что-то живое. — А ты ведь человек? — Да, — Сокджин подхватывает свою накидку руками, чтобы не запачкать ее, и приседает на корточки перед маленьким ангелочком, который так нежно пахнет молоком с медом. — Это хорошо, — мальчик слабо улыбается. — Ты успел выучить наши традиции? — Нет. — Ой, сложно мне с тобой будет, — ребенок закатывает глаза и выдыхает настолько тяжело, будто будет вынужден учить Сокджина жизни лично и прямо в этот момент. — Если ты ничего не знаешь, значит ты не прошел приветствие, а это очень плохо, потому что считаешься врагом для нашего поселка, а ты ведь не хочешь им быть, поэтому съешь ее. Мальчик показывает то, что до этого так старательно прятал в хрупких ручках, а Сокджин разрывается между тем, чтобы завизжать и грохнуться в обморок. И все-таки первое впечатление очень обманчиво, все-таки они варвары и о чем он вообще думал, когда решил, что не? Где вообще в честь приветствия нужно съесть здоровую такую жабу, пусть и чуть сонную?! Он тяжело сглатывает, когда мальчик буквально впихивает ему ее в руки и смотрит так деловито, будто это именно он самый главный в этом поселке и от его авторитетного мнения все зависит. Впрочем, с чем черт не шутит… — Ну же, ешь, или хочешь, чтобы тебя на площади отхлестали за акт неуважения? Ребенок деловито упирает руки в боки и смотрит с выжидающим прищуром, от которого хочется лезть на стенку, но точно не есть грязное слизкое нечто с бородавками. Но тем не менее, Сокджин сглатывает вязкий комок слюны и дрожащими руками подносит жабу к своим губам. Боже, если это не худший момент в его жизни, тогда какой же?! Он готов разреветься, мальчик готов хорошенько его треснуть за промедление и лишь чужой голос кажется настоящим спасением. — Остановись немедленно! — глубокий и тягучий… Сокджин так и замирает с этой жабой у рта, когда к нему подбегает альфа и практически выбивает это несчастное животное из его ладоней, а потом оборачивается к ребенку так медленно и рассерженно, что и Ким хочет унести ноги. — Тэхен, я даже не буду спрашивать по какой причине ты прогуливаешь школу, правда, но где среди октября ты нашел жабу? — Там, — ребенок тычет куда-то в сторону леса, а незнакомый мужчина в этот момент, кажется, способен взвыть от негодования. — Каким образом… — Выкопал! — Тэхен демонстрирует абсолютно черную рубаху, руки, видимо, он додумался отмыть в болоте, от чего мужчина лишь тяжело вздыхает и опускает голову. — Малыш, сейчас пойдем домой и ты вымоешься, а потом пообещаешь мне, что эта выходка была последней, — мужчина поднимается и берет ребенка за руку, а потом поворачивается к Сокджину с неловкой улыбкой, отсвечивая своими чудесными ямочками, от которых тоже вполне можно фанатично визжать или томно падать в обморок. — Вы простите нас, я совсем не могу уследить за ним в последнее время, он просто шутит так неловко, а… — Все в порядке, — Сокджин закусывает нижнюю губу и опускает голову, лишь украдкой поглядывает на альфу. — Я просто впервые здесь и совсем ничего не знаю, поэтому шутка почти удалась, — он неловко улыбается, надеясь, что его тонкий намек не отпугнет этого мужчину. — Так ты человек… — альфа задумчиво щурится, заставляя совсем еще юного омегу стыдливо отводить взгляд в сторону. — Тогда приглашаю тебя с нами, меня, кстати, зовут Ким Намджун. — Ким Сокджин. Приятно познакомиться. И наверное это у него талант от папы так ловко и искусно втираться альфам в доверие, так нежно навязывать себя в корыстных целях. И он ведь, по сути, не преследует ничего плохого, просто хочет узнать чем вся эта история с оборотнями может закончиться для него, как повлияет и есть ли вообще выход. Намджун не кажется, не смотря на все свои габариты, уж очень злым или кровожадным, все же у малыша запала к этому побольше. Идут они недолго. У Намджуна аккуратный двухэтажный дом с красивыми ставнями, в котором очень уютно и тепло, печка расписана яркими цветами. Сокджин заходит в него осторожно, осматриваясь, когда Тэхен же просто влетает, скидывает на ходу с себя накидку и грязную рубаху, чтобы скрыться где-то за печкой. Альфа снова неловко извиняется, собирая детские вещи и предлагает присесть за стол, пока он отмоет ребенка, и, на удивление, делает это быстро даже для омеги, потом он помогает ему надеть чистую рубаху и кутает в большой пуховый платок, чтобы согреть. — Зима скоро, не лазь ты на этих болотах, — Намджун целует мальчика в нос и усаживает на скамейку за стол, отходя к печи. — Не буду, — Тэхен зло сдвигает брови и надувает от обиды щеки, поглядывая на старшего омегу. — А вообще мне скучно! Что я буду делать?! — В школу регулярно ходить, — альфа весело смеется и ставит кружки с дымящимся ягодным чаем перед омегами, а потом и сам садится рядом. — Угощайся, Сокджин, это калина с медом. — Ты бы таким вежливым лучше бы со мной был бы! А в школе все меня обижают! — Тэхен рассерженно смотрит на альфу, но тот лишь хмуро зыркает в ответ. — Конечно обижают! Потому что ты постоянно сбегаешь и ходишь, как трубочист, малыш. — И замуж тебя такого умного никто не возьмет от меня подальше. Компания взрывается смехом от вида прищурившегося Тэхена. Намджун перетягивает ребенка себе на колени и мягко целует в висок, приобнимая, пока Сокджин лишь любуется. Наверняка они братья, которые остались одни после смерти родителей, Намджун ухаживает за младшим, а младший, по классике, доставляет проблем. — У тебя такой хорошенький брат, — старший омега мягко улыбается, но тут же тушуется, когда замечает легкое недоумение на лицах оборотней. — Я рад, конечно, что так хорошо сохранился и выгляжу, но я отец Тэхена, — Намджун снова светит ямочками и снова по-доброму, замечая шок на лице омеги. Впрочем, они ведь и не были раньше знакомы, поэтому и наверняка нет смысла переживать.

***

Запах древесной смолы и дождя врывается в его легкие вместе со свежим лесным воздухом. Юнги вдыхает его полной грудью и блаженно прикрывает глаза, чувствуя себя наконец-то в своей среде и стихии. Звонкое щебетание некоторых птиц переплетается с шелестом мокрой листвы под ногами, с запахом грибов и такой естественной сырости, что не думается ни о чем плохом, о хорошем, впрочем, тоже. Его перестало колотить только вчера ночью, спустя пять дней, поэтому упустить возможность прогуляться он не мог, тем более Сокджин уже освоился настолько, что приходит поздней ночью. Чимин продолжает ничего не есть, кроме молока, и безвольно лежать в постели, ожидая либо своей кончины, либо кончины чьих-то нервов. Ну серьезно, что теперь изменится?! Он поправляет капюшон на голове и продолжает свой путь по занесенным яркими листьями тропинкам. Ему комфортней быть одному. Комфортней гулять по лесу, чем по деревне, видеть зверей и птиц, наслаждаться мерностью и тишиной жизни, а не извечным галдежом. Он хочет спрятаться, укрыться и успокоиться. Не метаться в догадках того, что может с ними случиться и случится ли оно вообще. Для чего они оборотням, если их действительно кормят и поят, если живут они в хороших условиях и относятся к ним приблизительно так же, как и ко всем остальным? Вопросов больше, чем ответов, но некоторые, кажется, успел узнать Сокджин, раз не спешит сидеть унылой тенью в их домике, а продолжает пропадать с раннего утра и до поздней ночи где-то у оборотней. А может просто ищет все способы спасти свою шкуру, чем не вариант? Юнги хмыкает себе под нос, продолжая свой путь и даже улыбается, когда видит широкую речку с кристально чистой водой. Вода приятно шумит и позволяет забыться, позволяет почувствовать умиротворение и долгожданный покой, а потом будь что будет. Тончайшей поступью хищника он идет к ней, пружинит немного при каждом шаге и озирается, чтобы не оказаться внезапно чьей-то добычей. Лес ведь хранит свой покой даже если там убивают. Лес слишком древний для того, чтобы обращать внимание на всех и каждого, на каждого зверя. И нет разницы хищник ты или жертва, просто это основа выживания, когда лес позволяет это, когда все происходит естественно и не нужно ничего менять. Лес всегда кормил человека, позволял брать свое, но и не гнушился забирать. Выживает лишь сильнейший. И это всех касается. Он подходит к речке еще ближе и садится на корточки у самой кромки воды, касается изнеженными пальцами текущего живого холода и блаженно щурится от выступивших мурашек на коже. Вода утекает сквозь пальцы, не позволяя думать о чем-либо, кроме себя, кроме холода и своего мелодичного журчания. Юнги думает, что его жизнь убегает от него так же стремительно, не позволяет разобраться или хотя бы полностью настроиться. Не позволяет ничего, кроме думащей тоски за отцом, он ведь наверняка переживает, не может места себе найти. Омега погружает руку в воду немного глубже, от чего рукав рубашки намокает. Вот бы и ему уйти на дно, лечь спиной на обточеные камни и наблюдать за блеском солнца и проплывающими сверху рыбами, дышать холодной водой, пропуская через легкие и, кажется, кости, а еще шептать дрожащими губами так же, как шепчет эта река. Мягкий и монотонный, этот шепот действительно способен оглушить иногда, ворваться канонадой в сознание и заставить хрипеть от боли в сжимающихся легких. Вода способна дать жизнь, но ей ведь ничего не стоит ее отобрать. Юнги выдыхает, прикрыв глаза, наклоняется ближе к реке, ощущая весь ее холод. Что же… Какая теперь разница? Его конечный исход, может, и не совсем понятен, но двигается в одном конкретном направлении. Так почему бы не ускорить его? «Просто упал…» Накидка была тяжелой и утащила на дно, заставила захлебнуться и остаться там. Никто никого не обвинит и абсолютно никто не пострадает. Все будут счастливы! Наверное… Он еще раз шумно выдыхает, наклоняясь еще ниже, надеется, что вода просто его затащит внутрь. Но тащит не вода. Со спины внезапно кто-то хватает его накидку и тянет с такой силой, что даже если бы и хотел вырваться, то вряд ли бы получилось. Его тащат прямо по мокрым листьям подальше от берега и не реагируют даже, когда завязка на шее начинает больно душить. — Чем ты вообще думал, когда в воду лез, сахарная твоя голова?! Накидку отпускают, а над ним внезапно появляется рассерженный альфа с медными волосами, он слишком больно хватает его за плечи и поднимает с холодной земли, заставляя лишь глупо хлопать глазами. — Я ничего… Я ни о чем… — Оно и видно, что ни о чем! — альфа зло фыркает и, кажется, даже немного успокаивается. Глубоко дыша, он рассматривает омегу, задерживая внимание на перепуганных блестящих глазах и покрасневших щеках. — Сам-то кто? — Я Мин Юнги, я недавно сюда приехал, — омега чуть заторможено хлопает глазами, пока пытается в полной мере осознать, что же с ним сейчас происходит. Он будто в один момент растерял весь свой запал, оказавшись в ситуации, которую никак и никогда не смог бы предвидеть. Будто стоит чему-то пойти не по плану и все, он снова один против целого мира безоружный, смотрит на все стекляно и даже толком думать не может. Особенно, когда альфа так пытливо рассматривает его, пронзает взглядом своих темных глаз и заставляет дрожать где-то на уровне подсознания, врываясь ядом под воспаленную кожу. У него яркие волосы и теплая, он почему-то в этом уверен, оливковая кожа, крепкое тело и внутренняя сила такая, что чувствуешь себя совсем уж крохой рядом. Альфа стоит перед ним, смотрит, а еще обдает своим сладковатым сосновым запахом с легкими нотками мокрой древесины после проливного дождя, будоража кровь. Юнги всеми силами пытается с ним справиться, выдыхает шумно и смело поднимает голову, все же он тоже не какой-то там слабак и юнец. — А ты кто? — Меня зовут Чон Хосок, и я главный охотник в этом поселении, — альфа гордо вздергивает подбородок в попытке казаться более величественным перед незнакомцем и довольно улыбается, когда видит удивление в чужих глазах. — Ты… главный… охотник? — Юнги взрывается хохотом, прикрывая рот ладонью, смеется так искренне, что даже обидно. Спесь Чона слетает в один момент, он смотрит на мальчишку перед собой, злясь, что его высокий статус во многом приняли за попытку, во-первых, присвоить чужие заслуги, а во-вторых, произвести впечатление на незнакомого омегу… Ну ладно, второе — правда, но ведь он ни на капельку не соврал! А парень перед ним уже стирает некрупные слезы, которые выступают от смеха в уголках глаз. — Эй, я вообще-то не лгал! — Может быть и так, — Юнги немного успокаивается и снова смотрит в глаза альфе с привычной смелостью, кажется, переносить его стало намного легче и это может быть настоящим поводом для радости. — Послушай… Просто дома я был сыном главного охотника и, если честно, ты особо ни в чем на него не похож. — Так ты и в охоте разбираешься? — Хосок хитро прищуривается, рассматривая мальчишку, хотя и дураку понятно, что он просто дразнится, желая вогнать его в краску и немножко позлить забавы ради. — Да, разбираюсь, — Юнги же улыбается самодовольно, хмыкает себе под нос, будто готов в этот же момент поймать какого-нибудь зверька, чтобы доказать. — Я ходил с отцом на охоту и очень даже удачно. — Да? Тогда тебе наверняка будет интересно с нами! — Хосок мягко обхватывает его ладошку своею, смотрит с легкими смешинками в глаза, хоть и совсем не верит в то, что такой крошечный омега может быть хорошим охотником, даже если полностью поверить в то, что он действительно умелый стрелок. — Мы тут неподалеку развлекаемся с арбалетами, тебе должно понравиться. Юнги слабо кивает, следуя за Чоном. У него нет даже крошечной доли страха на сердце, в конце концов его убьют, а тонкая стрела сможет сделать это моментально и практически безболезненно. Сначала будет жарко, огонь обхватит его тело всего на несколько мгновений, чтобы потом оно так же внезапно остыло, стало навечно холодным. А дальше уже не имеет значения. Тело это лишь тело, оно не значит абсолютно ничего. По крайней мере теперь и по крайней мере для него… Хосок тащит его через высокие деревья практически на буксире, сжимает хрупкую ладонь и смотрит только вперед, будто омега всего лишь тряпичная кукла, что по весу, что по значимости. Хотя нет, тряпичная кукла наверняка имеет большую цену, чем он. На небольшой полянке, где висит деревянная мишень, собралось пять альф, хотя, судя по гоготу, целых сто пять. Юнги от шума морщит нос и опускает голову, в идеале еще бы закрыть уши и довольно доходчиво попросить потише, но черт его знает, с какой любезностью на его просьбу отреагируют альфы. Висеть вместо мишени на дереве он все же не хочет. Ладно убьют сразу, но ведь могут и вообще не убить, поиздеваться просто, а потом вернуть в поселок, будто все так и было, приехал он уже такой, бракованный. — Эй, ребята, познакомьтесь, — Хосок притягивает Юнги чуть ближе к себе, демонстрируя другим альфам, — это Мин Юнги, он человек и даже охотник. Альфа говорит с явным желанием и намерением просто поиздеваться лишний раз над словами омеги, на что тот лишь чуть слышно фыркает и даже не пытается запомнить имен других парней — толку с этого? Они охотно знакомятся и рассматривают его так, будто он всего лишь товар на рынке, так, кусок мяса, который хотят купить и сейчас осматривают. Юнги тошнит от этих взглядов, тошнит от насмешки и принебрежения. В конце концов, он всего лишь омега, это не порок и не болезнь, это всего лишь возможность потечь раз в два с половиной-три месяца, выносить и родить дитя, возможность дать новую жизнь на свет. Это не делает его худшим стрелком и охотником, это вообще ни на что, черт вас дери, не влияет! — Ну… Раз уж такой хрупкий, — невысокий альфа с большими глазами, который и сам не особо блещет мужеством и габаритами, иронично изгибает бровь, держа арбалет в руках с преувеличенной легкостью и пренебрежением, окидывает его таким взглядом, что очень хочется хорошенечко вмазать. Как и отец учил, — омега охотится и может похвастаться успехами, то я даже уступлю свою очередь. — Ты — сама любезность, дорогой, — Юнги едко ухмыляется, когда берет в свои руки арбалет из чужих и легко прицеливается, слыша раздражающие смешки за спиной, а может кому-то в голову, чтобы не было так весело. Он смотрит точно в яркий круг в центре мишени, примеряясь, пытается не слышать альф, но он ведь на самом деле очень вспыльчивый, даже слишком, если сравнивать его с обычными кроткими омегами. Юнги фыркает себе под нос, краем глаза замечая альфу, который перешептывается о чем-то с хмурым Хосоком и невысоко подбрасывает в руке налитое красное яблоко. Если хорошенько прицелиться, то вполне может получиться его небольшая авантюра. Он показательно распрямляет плечи, считает мгновения, а потом, немного повернувшись, стреляет. Тонкая стрела входит не только точно в яблоко, а еще и ровно проходит между большого и указательного пальцев альфы. Парни пораженно выдыхают, смотря на заносчивого омегу совершенно другими глазами. Обычно (всегда, если честно) хрупкие создания если и отваживались стрелять, то попадали куда-угодно, но не в цель, иногда даже не совсем разбирались и стрелу просто «заедало» так, что еще пол дня ее приходилось аккуратно вытаскивать, чтобы не повредить всех механизмов. — Браво! — Хосок мягко улыбается и хлопает в ладоши, рассматривая мальчишку перед собой с неким уважением, все же хотя бы не соврал, что хорошо стреляет. — Но если бы ты все же попал в его ладонь? Юнги опускает руку с тяжелым оружием и достаточно вальяжно подходит к альфе, сощурив свои лисьи глаза. — Не знаю… Но, будь на твоем месте, я бы все же следил за своим сердцем, — альфа чувствует, как острый кончик короткой стрелы упирается ему в грудину, от чего кровь в ту же секунду закипает от непонятного азарта и странного чувства соперничества, — вдруг попаду. «Кажется, уже…»

***

— Съешь хоть что-нибудь! — Не хочу… — А что же ты хочешь? — Абсолютно ничего… Чимин закрывает глаза, пытаясь игнорировать их настырную няньку на сто процентов, пока остальные поразбегались кто куда. Оборотень же зло фыркает, топает ножкой и гуляет в сторону ближайшего колодца, чтобы в который раз пожаловаться на такого плохого его, который ничего не ест и выходить никуда не хочет. Еще раз: он абсолютно ничего не хочет. Это издевательство длится уже седьмой день и, наверное, три он полностью отказывается от всего съестного, кроме воды. Ну как, их нянька просто решил, что раз Чимин питается одним лишь молоком, то это молоко просто нужно перестать приносить и он начнет питаться нормально, как и все, рыбой и мясом, но он начал пить лишь воду. Блестящий план превратился в не такой уж и блестящий, позволяя Паку еще несколько ядовитых острот в сторону волков, а Хару осталось лишь драть от злости волосы на голове и выть от упертости и вредности такого милого и юного омеги — его проблемы. Чимин снова фыркает, сворачиваясь клубочком на узкой лежанке, пытается игнорировать приступы голода, от которых с такой силой сводит желудок, что хочется уже просто забыть о своей гордости и съесть хоть кусочек чего-нибудь вкусненького. Обычно он не изводил себя ни голодом, ни забастовками, правда, не отказывал себе ни в чем таком и просто наслаждался жизнью. Но сейчас его вредность не позволяет подарить оборотням блаженное спокойствие, заставляет изводить их нервы и мотать их в аккуратные клубочки. А почему нет? Эти мрази отобрали у него все: семью, будущего мужа, его долго и счастливо! Почему бы ему напоследок не забрать хотя бы их чертово спокойствие? Входная дверь снова хлопает и Чимин настраивается на очередную словесную перепалку и длинную нотацию перед, но вместо легкого запаха каких-то цветочков, легкие наполняются тяжелым хвойным ароматом альфы, от чего он непроизвольно сжимается еще больше. Слабое тело практически не слушается, оно истощено и подвластно инстинктам до такой степени, что тянет хорошенько так проблеваться. Чимин сжимает руки в кулаки и прижимает их к себе, пытаясь думать о чем только можно, лишь бы только не о пытливом взгляде, который пронизывает его тело, впивается в его спину и заставляет скулить внутри от несуществующей боли. — Я принес молока, — тяжелый, но достаточно приятный голос явно молодого парня, срывается с его губ вместе с тяжелым выдохом. Чимин всеми силами сдерживает свое любопытство, чтобы не повернуться и не взглянуть на него хоть одним глазочком, заглянуть в холодные глаза… а потом выслушать очередную гневную тираду. Видимо, все же Хару решил привлечь свои «весомые аргументы», не дожидаясь вечера. — Зачем? — он спрашивает настолько спокойно, что удивляется и сам, вспоминает слова Тэмина о том, что всегда нужно быть храбрым и стойким, что никому не нужно показывать свою слабость и всегда твердо стоять на ногах. Чимин, если честно, стоять на ногах уже не может, хочет свалиться в крепкие объятия своего альфы и просто разреветься, хочет чтобы его долго успокаивали, зацеловывая румяные щеки, и выполняли все-все его капризы. Как и было раньше… Слезы наворачиваются на глаза сами по себе, но омега их всеми силами проглатывает, давится ими, чтобы не сломаться вот так вот просто перед волками. Он ведь держится уже шесть дней, седьмой уже пошел, было бы глупо именно вот на этом моменте сдаться, поддаться инстинктам и ауре доминирующего альфы. — Сказали, что ты ничего не ешь кроме молока. Глупо морить тебя голодом. — Мне все равно. И это действительно правда. Какой резон отъедаться, когда есть совсем не хочется? Какой резон отъедаться, когда тошнит до того, что один лишь запах еды противен? Какой резон отъедаться, если в конце концов их все равно ждет смерть? Чтобы почувствовать себя скотом окончательно? Нет уж, спасибо. Если он и сдохнет здесь, если и станет чьим-то куском мяса, то уж точно не доставит удовольствия своим вкусом, станет костью в горле и будет искренне рад, если несколько сук все же скончаются, если хотя бы так он их умертвит… — Почему? Чужой вопрос, вместо ожидаемого тяжелого вздоха и ухода, вызывает лишь дичайшее отвращение. Чимину кажется, что его может вполне себе вырвать и в этот момент, и даже не нужна ему для этого никакая еда. Он сжимается сильнее и прикрывает глаза, в слепой надежде на то, что это все же всего лишь сон. Очень дурной сон, который вот прямо сейчас закончится, но… Сон — смерть человека при жизни, а он, кажется, уже давно умер. — Хочешь вытянуть меня на душещипательный разговор? — Чимин фыркает себе под нос в надежде, что хоть это заставит этого странного парня уйти, покинуть его, и позволит вернуться в сладкое забытие, где он еще счастлив, с Тэмином и родной семьей. Где его не окружает стая диких волков и две потаскухи, которые на все готовы ради жизней, которые уже никто не спасет. — Возможно. Смешок, который срывается с чужих губ, становится для Чимина последней каплей в бесконечной чаше терпения. Он резко садится на лежанке и поворачивается к незваному гостю, пытаясь игнорировать резкую темноту в глазах и головокружение. — Послушай, парень, оставь меня в покое и позволь смириться со своей смертью в полной мере, что тебе стоит? — А почему ты должен умереть? — А то ты не знаешь! Или праздник Кровавой Луны это вовсе не ритуальное жертвоприношение! В глазах немного проясняется и теперь он видит перед собой вполне симпатичного молодого альфу. Он рассматривает его лицо, задерживаясь на больших глазах с длинными ресницами, на пухлых губах и копне черных отросших волос. На нем простые брюки и добротные сапоги, отбеленая рубаха с золотистыми узорами и плащ с меховым воротником, который аккуратно лежит на его плечах. Чимин несколько раз моргает, пытаясь привести зрение в порядок. — Ну да, а ты там причем? — альфа удивленно хлопает глазами, будто совсем не понимает о чем говорит Пак, будто он еще никогда в жизни не видел ежегодных кровавых пиршеств. — В каком смысле?! — Чимин почти взрывается, сжимает руки в кулаки и впивается в парня таким пронзительным взглядом, что он даже неловко ведет плечами, пытаясь сбросить с них невесомую тяжесть чужого гнева. — Хочешь вытянуть меня на душещипательный разговор? — парень хитро щурится и ярко улыбается, от чего омега шумно выдыхает и немного успокаивается. В конце концов сейчас он далеко не хозяин положения. Он, черт возьми, даже не хозяин своей жизни! — Возможно, — Чимин подхватывает кривляния парня, что ничуть его не напрягает, заставляет лишь улыбнуться еще шире, отсвечивая своими кроличьими зубами. — Тогда пей молоко и пошли прогуляемся, я все тебе расскажу, — парень наливает в большую кружку, которая до этого стояла на краю стола, молока и даже приносит его Чимину, морщит только нос, когда улавливает отголоски незнакомого запаха хмеля. — В конце концов, терять тебе все равно нечего. Омега тяжело вздыхает, вдыхая мягкий молочный запах, смотрит в кружку, понимая, что действительно терять ему абсолютно нечего. В конце концов так хоть есть крошечный шанс узнать, что точно с ними будет, насколько все это быстро случится. Ему же не говорят ничего, а остальным он уже наверняка просто надоел своей хандрой и вечным недовольством, поэтому они уходят еще ранним утром, а приходят поздней ночью, не желая даже видеть его, не то что рассказать хоть что-нибудь. Впрочем, они и не были никогда дружны. Да, они ходили в один класс, но всегда были слишком далеко друг от друга. У всех были свои интересы и круг знакомств, они никогда не общались без особой надобности и что вообще могло измениться, даже если и беда у них общая. Чимин тяжело выдыхает и быстро выпивает кружку молока под пытливым взглядом альфы, надеясь, что эта прогулка действительно сможет ему хоть как-нибудь помочь. — Все, можем идти, — парень протягивает ему руку, помогая подняться и немного придерживает, боясь, что омега может свалиться от голода. — Как хоть тебя зовут? — Чон Чонгук, а тебя? — Пак Чимин, — омега опускает голову, задерживаясь взглядом на чужих пальцах, которые мягко сжимают его локоть и которые он всеми силами игнорирует, чтобы не оттолкнуть альфу от себя, приказать держать расстояние, потому что никто не смеет его касаться так. Ни один альфа, потому что он уже занят, даже если с Тэмином они уже никогда не увидятся… Чонгук же снимает с вешалки его плащ и мягко укладывает на омежьи плечи, но к завязкам не прикасается, замечая раздраженный взгляд Чимина, который одаривает его лишь сухим «спасибо». Они выходят из домика в полном молчании и точно так же проходят через несколько улиц, пока Чонгук, неловко поглядывая на него, приводит их к тихому, хоть и широкому ручью в кленовой роще, через который перекинулся красивый резной мост. Чимин рассматривает окрестности, замечая несколько парочек на том берегу, которые точно так же прогуливаются, и мысленно закатывает глаза. Если этот парень вытащил его просто чтобы покрасоваться перед друзьями, хотя в жизни он простой неудачник, то нос ему все же придется выбить. — А… — Чимин приоткрывает рот, чтобы поинтересоваться своей дальнейшей судьбой, но его сразу же перебивает альфа. — Я думал, что тебе здесь понравится, ты же ни разу еще не выходил, наверняка ничего и не видел, — Чонгук мягко улыбается, опуская голову. — Хотя тебя интересует совершенно не это. — Ты абсолютно прав, — Чимин уверенно кивает головой, рассматривая окрестности. — И да, здесь очень красиво, — омега выдыхает и немного расслабляется, расправляя плечи. В конце концов пока что этот парень ничего плохого ему не сделал, не позволил сомневаться. — На самом деле ночь Кровавой Луны — праздник любви. В лесу начинается своеобразная «охота» на омег, и даже иногда бет. Альфы обращаются и ищут свою половинку по запаху, в глаза капают специальный отвар, поэтому на зрение положиться нельзя, а омеги уходят как можно дальше и плутают, чтобы сбить со следа. Обычно это начинается, как только Кровавая Луна восходит и длится не дольше, чем до полуночи, редко до раннего утра. — У нас есть похожий праздник, праздник Жатвы, — Чимин задумчиво кивает головой, расслабляясь, но альфа лишь хмурит брови и немного поджимает губы, размышляя. — Странное название… — Нормальное, — омега фыркает и немного морщит нос, складывая руки на груди. — Днем проходит Праздник урожая, а ночью Жатва, мы молимся богине плодородия, благодарим за хлеб и вино и просим здоровых детей в наши семьи. Это — благословенный день для всех пар. — Понятно… А как ваших альф отбирают? — Чонгук переводит заинтересованный взгляд на омегу, который после вопроса впадает в непонятный ступор. — Альф не отбирают. Они совершают моления по доброй воле и готовятся больше трех месяцев, — Чимин закрывает глаза, пытаясь справиться с душащей болью, прогнать навязчивый любимый образ Тэмина из головы и не разреветься в ту же секунду. — А вас что, отбирают? — Да, ежегодно проводится специальный ритуал на кровь и ядовитую воду, жнец совершает моления, а потом смотрит кому приурочено, а кому нет. Омеги участвуют все, не зависимо от меток и желания, важно лишь, чтобы шестнадцать исполнилось. — А если кто-то любит друг друга? — Свою любовь всегда нужно отстаивать, — Чонгук хмыкает и переводит взгляд куда-то в даль. — Альфа должен будет заботиться о своей семье и отстаивать ее. Зачем слабому альфе семья. У меня вот старший брат только сейчас участвует, а ему уже двадцать пять. Пока не остепенился полностью, даже дом почти успел достроить, еще немного осталось. А я уже в этом году. — А сколько тебе? — Мне восемнадцать, — Чонгук гордо вздергивает нос и довольно улыбается, видимо, среди оборотней чем раньше ты находишь свою пару, тем лучше. Чимин про себя лишь фыркает, не совсем понимает причин радоваться, ведь выбирать омегу по запаху, а не хотя бы по симпатии — верх глупости, так ему кажется. — Тогда желаю тебе заполучить хорошего омегу, — Пак слабо улыбается, не желая лишний раз спорить с альфой или даже говорить, надеется лишь, что теперь его отведут в дом. Случилось нечто непоправимое — он будет жить. Жить в семье чужого альфы, растить не своих детей и дожидаться молча своей кончины… Это ли не настоящее мучение?