Цвет жасмина

Сокджин запрокидывает голову, подставляя мягким поцелуям не только плечи, но и шею. Приоткрывает губы и дрожащими ладонями приобнимает Намджуна, чувствуя, что еще совсем немного и они точно срастутся телами, несмотря на слой одежды между ними. Альфа сжимает его талию своими огромными теплыми руками, которые уже успели стать для омеги родными, к которым он уже успел привыкнуть и которые успел полюбить, почувствовать всю их мягкость, которую скрывает опытный мужчина. Он успел полюбить Намджуна, его мысли и его ребенка всем сердцем, входит в его дом, как в свой собственный, и уже привык к нему до такой степени, что не хочет покидать на ночь. Он чувствует счастье рядом с этим мужчиной, чувствует защиту в его объятиях, утопает в них, вслушиваясь в глубокий голос, который так приятно врывается в его сознание, обволакивает теплым медом, заставляет прикрывать глаза блаженно и слушать, наслаждаясь. Нежиться в голосе альфы быстро становится хорошей привычкой, Сокджин каждый раз прикрывает глаза, поглаживая крепкие ладони своими тонкими, хоть и чуть кривоватыми, пальцами, которые с такой любовью целуют, с такой мягкостью прижимают к губам, что где-то в сердце щемит, заставляет забывать и забываться, потому что вот его семья, вот его дом, вот его альфа. У Намджуна, на самом деле, уже был любимый омега, кто-то очень дорогой душе и сердцу, тот, кого он каждый день видит в улыбчивом Тэхене, когда целует его крошечный носик и суховатые, поцарапаные ладошки. Они любили друг друга настолько сильно, что ломало кости, выкручивало суставы, но нежность была между ними настолько легкая, что с первым вдохом утра они влюблялись, а с последним выдохом ночью любили до потери сознания. Он умер во время родов холодной зимой, когда все близкие захлебывались слезами, глядя то на кричащую кроху, то на парня, чья юность угасла в семнадцать лет. Намджун тогда не хотел видеть сына, смотрел на него со всем своим отвращением и надеялся, что и это орущее чудовище сдохнет от какой-нибудь хвори. Пока не очнулся в один момент. Февральская стужа больно колола кожу, обдавала льдом и оседала на ресницах и волосах мерцающим инеем. Он тогда пришел домой глубокой ночью, когда печка была чуть теплой, а ребенок в колыбельке просто пищал, сбросив с себя одеяло, мерз, обливаясь слезами. Он тогда взял его на руки, прижимая к себе, разжег огонь в печи, чтобы нагреть воды и выкупать его, а потом укутать в теплое одеяло и уложить с собой. Тогда с его губ впервые сорвалось это дрожащее «Тэхен». Тогда у его малыша появилась любовь хоть одного родителя и кусочек семьи, которую Намджун никогда не считал полноценной. У волков одна пара на всю жизнь, но только в том случае, если все остаются живы. — Джун, скоро Тэ придет. Сокджин сладко постанывает, чувствуя, как большие теплые ладони пробираются под его рубаху, сжимают бока и оглаживают ребра, заставляя выгибаться сильнее, подставляться чувствительнее и целовать чувственнее. Он укладывает свои изнеженые ладошки на крепкие плечи, чтобы немного оттолкнуть альфу, хоть этого и совсем не хочется. Хочется дольше побыть рядом, утонуть в поцелуях и чувственной нежности. — Точно, — альфа коротко чмокает его в губы, а потом растягивает губы в улыбке. — Значит мы уже вылеживаемся около трех часов. — Зато мы перед этим успели приготовить малышу поесть, — Сокджин хитро прищуривается, обхватив своими ладошками лицо мужчины и чмокает его в нос. — Он будет нами доволен. С Тэхеном они сошлись тоже на удивление быстро. Бойкий мальчик хоть и относился немного настороженно, не зная чего можно ожидать от человека, но потом немного притерся, распробовав все вкусности, которые Джин с каждым разом с удовольствием для него готовил. Он и правда был чуть-чуть диковат, видимо, не привыкший к омежьей ласке мальчик, он смотрел на него, как на врага, ждал подвоха и того, что Сокджин просто отберет у него отца, как и говорят местные сплетники на рынках, пугая бедного ребенка. Тэхен не знал любви папы, а теперь рискует ее просто не принять, испугавшись постороннего. — Да… Ты его очень балуешь, он вообще не хочет меня слушать, — улыбка с лица Намджуна резко пропадает, он хмурит брови, когда заглядывает в глаза Сокджину, касается его носа своим, обдавая пламенным дыханием. — Это вообще чей ребенок? — Наш. Сокджин быстро целует альфу в губы и тихо хихикает себе под нос, пока альфа мягко смеется.

***

Легкие тяжело горят огнем, сжимаются настолько сильно на каждом выдохе, что вполне себе можно в тот же момент потерять сознание от тупой ноющей боли. Юнги бежит среди густых зарослей холодного леса, не позволяя себе ни на секунду обернуться, летит навстречу пронизывающему ветру в одних только брюках и рубахе, чтобы не было настолько жарко и шумно выдыхает каждый раз, когда перескакивает через очередную корягу. Он бежит словно не разбирая дороги, бежит быстро и стремится только вперед, будто нет вокруг него ни леса, ни диких животных, будто бег единственное, что имеет в его жизни ценность и единственное, что может эту жизнь спасти. Мышцы горят огнем и уже неприятно ноют, словно вопят ему: «Нет! Стой! Остановись!» — тяжким грузом повисая на костях. Юнги этот вопль игнорирует полностью, продолжает свой бег, хмурит брови только, потому что сейчас ему важна победа и только дурак гордится участием. Только дурак хвастается тем, что пришел последним. Омега не жалеет себя, когда бежит, не жалеет свои ноги в мягких ботинках, которые совершенно для этого не предназначены, и совершенно не жалеет свое хрупкое сердце, которое, кажется, вот-вот и разорвется от перенапряжения. Он просто бежит, не думая ни о чем, словно парит над землей, ощущая легкость в холодных потоках свежего сырого воздуха, который, соприкоснувшись с его кожей, раскаляется до такой степени, что наверняка способен кого-нибудь обжечь. Юнги бежит, наслаждаясь дурной лесной свободой, которая пахнет пожухлой листвой и мокрым деревом, так свежо и пряно, что от воздуха этого вполне можно бредить, как и от цветущего дурмана. Юнги обожает лес, его тишину и умиротворенность, обожает его легкость и величие, а еще обожает состязания, из которых он конечно же выходит исключительно победителем. Это единственный способ не думать… Единственный способ забыться в тяжелых путах новой жизни, которая и не жизнь, может, вовсе, а так, — существование. Существование, где он все еще не до конца все понимает, когда он скучает по отцу и его ласке, пропадает с местными охотниками, чтобы забыться, но натыкается лишь на пренебрежение и колкие насмешки. Здесь он все еще «просто омега», все еще «просто мальчишка» и все еще совсем не охотник, так, жалкая пародия и насмешка, где хороший и заботливый отец просто не хочет расстраивать любимого сыночка, который наверняка дул свои очаровательные губки и грозно топал чудесными ножками. Он все еще здесь никто… Жалкая выскочка и омега, за которого просто некому заступиться. Раньше этим занимался отец, его внушительные медвежьи размеры заставляли всех и каждого держать языки за зубами, а авторитет сильного охотника позволял Юнги каждый раз доказывать свое мастерство и ловкость. А сейчас… Сейчас главный охотник — заносчивый мальчишка с раздутым самомнением и все тем же пренебрежением, а еще, кажется, желанием заполучить его себе в качестве хорошенького трофея. Хосок смотрит на него, как на кусок мяса, облизывает губы каждый раз и относится так, будто он его собственность. Хосок обнимает его по-хозяйски, улыбается снисходительно и целует в щеки, несмотря на все возмущения. Юнги от этого сильнее бесится, но терпит, кусает губы и сжимает кулаки до белесых серпов на тонких ладошках. Хотя сначала внимание видного альфы очень даже льстило, он даже пару раз отвечал на такую напористость, полагая, что тот просто нашел родственную душу и теперь всеми способами хочет ее завоевать… Наихудшая ошибка в его жизни. Хосок действительно хочет его завоевать, да, но нашел он далеко не родную душу. Юнги часто видел такой азарт и блеск в глазах отца и остальных охотников, частенько и сам мог таким похвастаться, завидев средь зимы белоснежную шубку зайца, или величественного оленя с утонченными ветвистыми рогами. От этого горечь желтым налетом оседает во рту, губы сами по себе кривятся в брезгливости, а нос морщится. Омегу тошнит от одного лишь осознания, что его воспринимают всего лишь как хорошенький трофей, что-то, что можно поставить на полочку и каждый раз показывать гостям, хвастаясь, будто он и не человек вовсе… Впрочем, он все еще среди оборотней, все еще в подвешенном состоянии полнейшей неопределенности и все еще ничтожество. Он все еще никто и звать его никак, никто его не жалеет и ни у кого даже мысли нет за него заступиться. Хоть и угрозы как таковой нет. Подумаешь, альфа возомнил себя хозяином твоей жизни и теперь ведет себя, как подонок, унижая одним только поведением. Может, это ты сам нафантазировал? Может, это ты сам просто глупый и ничего не понимаешь? Может, для оборотней это вообще норма? От этой мысли Юнги тяжело сглатывает каждый раз, не понимает и понимать отказывается такое. Да он просто не приучен к такому! Отец никогда не относился так ни к нему, ни к другим омегам, воспитывал в нем гордость и чувство собственного достоинства, которое сейчас словно через жернова пропускает Хосок. Медленно так, со смаком, выкручивает, душит, заставляет уже даже не кричать — хрипеть от чудовищной боли, от агонии, которая выжигает его тело, которая обдает адским пламенем и заставляет в бреду метаться на постели, сжимать в ладонях простыни каждую ночь и рыдать. Беззвучные холодные слезы рваными дорожками отпечатываются на его щеках, заставляют просыпаться на мокрой подушке каждое утро и мечтать лишь об одном — чтобы ад этот наконец-то закончился. Он не смотрит уже на Чимина, как на страдальца, не фыркает себе под нос каждый раз, а понимает. К своему ужасу начинает понимать и из последних сил держится, чтобы не начать стенать так же, чтобы не схватится за нож и не закончить все в один момент. Утешает себя тем, что он не слабак, что он справится, но на самом деле его силы уже давно на исходе… А ведь он все еще обычный омега! Обычный человек, который вполне способен на не самую хитрую работу от того, что еще с детства ходил с отцом в лес и на охоту. Он ведь не просит ни лавр, ни особого отношения, он просто хочет, чтобы ему позволяли делать то, что ему нравится и то, что он умеет наравне со всеми, чтобы его просто не трогали, чтобы каждый раз не насмехались над ним, наплевав на чувства. Ведь что такого в том, что он умеет это? Что такого, если он может сам себя прокормить? Что такого, если омега может сам о себе позаботиться и не стоять с протянутой рукой, ожидая куска хлеба? Юнги шумно выдыхает через нос и еще немного ускоряется, не смотря на то, что легкие уже выгорают полностью, осыпаются трухою и до тупого хочется свалиться замертво прямо на месте. Пусть даже так, но он не подарит эту победу альфе. Лучше уж так, чем очередной пренебрежительный взгляд и ироничная усмешка… Совсем скоро он замечает одинокий рябиновый куст на пустующей поляне и заметно приободряется. Это их конечная точка, где все еще нет Хосока, что очень даже радует его, заставляет довольно улыбнуться. Совсем скоро можно остановиться, еще чуть-чуть и он позволит себе такую роскошь, захлебываясь чернотой в глазах и ломающих тело спазмах, которые заставят его упасть тряпичной куклой на мокрую землю с гнилой травой, задыхаясь, потерять сознание от резкого удара свежего воздуха в самую голову. — А ты молодец, — из-за одного из деревьев, которые кругом окружают поляну расслаблено выходит Хосок, будто и не бежал все это время ни единого метра. — Неплохо, как для омеги. Юнги пораженно выдыхает и в ту же секунду оседает на холодную землю, хватаясь руками за разрывающуюся от боли голову. Каким же он был глупцом, когда соглашался… Каким же он был глупцом, когда пошел на поводу у гордости и позволил себя одурачить… Весь его гениальный замысел, сама идея обогнать чертового оборотня почему-то только сейчас кажется ничтожно глупой и невозможной. Будто он оглупел в один миг, а сейчас от этой глупоты проснулся, смотрит, словно со стороны и не может даже понять, что нашло на него, почему он все это позволил… Конечно же, Хосок предложил ему бежать наперегонки почти через весь лес, конечно же, он сразу обратился, чтобы не тратить так много времени на бег, а потом просто ждал его, вдыхая сосновый запах и рассматривая янтарные листочки, и конечно же он теперь ухмыляется ехидно, смотрит с пренебрежением и говорит о том, что Юнги «омега». Будто неизлечимая болезнь, клеймо на всю жизнь и повод стыдиться от того, каким ты родился, своей неполноценности, которой и не существует на самом деле. Будто ты все еще кусок мяса для альфы, лакомая добыча и арена для словесных перепалок, которые все равно ничего не стоят, пока Хосок продолжает с легкостью побеждать и с той же легкостью унижать, сжимая его тело в своих ладонях, удерживая на месте для очередного поцелуя в щеку. Он хочет рассмеяться сам с себя, со своей глупости и пустой гордыни, которая заставила его так крупно оступиться, но на губах застывает лишь хрип, глухой и почти неслышный. Как и он сам в мертвом свете Луны. Его выбрали, чтобы убить, чтобы засунуть к монстрам, которые будут смотреть на него, как на второй сорт, как на клоуна или забавного артиста в пестром костюме. Его выбрали, чтобы бросить в огонь чужой гордыни, чтобы показать ему его место, что хоть для отца и знакомых людей он был умелым омегой, для посторонних он остается горделивым выскочкой, который не заслуживает ничего, кроме плетей на спину и, как лучшее из всех лекарств, хмурого альфу, который уж точно «воспитает» из него омегу. Хосок способен сделать одним только словом. Загнать до того, что он будет не то что говорить бояться, он будет бояться жить. Существовать рядом с мужем, готовить, стирать убирать, рожать и воспитывать детей так, как захочется его мужу. А его мужем, скорее всего, станет Хосок, чтобы добить окончательно, вспороть одним движением горло и оставить себе милейшее чучело, которое и слова не скажет, будет лишь слепо подчиняться. — Эй, все нормально? Что с тобой? Обеспокоенный голос врывается в его голову словно сквозь толщу воды, заставляет его несколько раз слепо моргнуть и попытаться поднять голову. Его подхватывают крепкие руки, поднимая с мокрой земли, прижимают к горячему телу, удерживая на ногах. — Юнги! Ты меня слышишь?! Хосок встряхивает омегу, наверное, сильнее, чем хотелось бы, потому что, хоть он и приходит в сознание сразу же, но только для того, чтобы его вырвало. Он еле успевает сделать шаг в сторону от альфы, снова падает, но уже на колени, упираясь ладонями в холодную землю и сгорая со стыда уже второй раз за день, выхаркивая не только свой завтрак, но и зеленоватые мокроты с красными вкрапинами. Кажется, это из легких… Слезы выступают у него на глазах от удушающей горечи и тупой боли, которая пронзает не хуже всех стрел. Юнги хочет в этих слезах утопиться в этот же момент, хочет, чтобы они стали в один момент всепоглощающим морем, которое способно забрать его боль, омыть холодной солью и усыпить на веки вечные, чтобы больше она в нем не искрила, чтобы не обжигала и чтобы не заставляла вот так вот корчиться каждый раз, сгорая со стыда. Юнги ждет моря, которое смогло бы потушить его пожар, которое смогло бы потушить его жар жизни и сделать холодным, но не мертвым, позволить ему жить, как живут сотни других омег, быть кротким и не высовываться, словно тихая мышь, добавляя еще большей бесцельности существованию. — Все нормально, это из-за бега, — Юнги стыдливо вытирает уголки рта большим пальцем и опускает взгляд, поднимаясь. — Черт, прости меня, прости! Я совсем забыл, что ты омега! — звучит виновато, но по ощущениям больше похоже на тяжелый удар поддых. Юнги выдыхает воздух слишком резко одним мгновением, будто легкие сжали в тисках, не позволяя даже плечи расправить и полной грудью вдохнуть. Он пораженно смотрит себе под ноги, боясь даже поднять взгляд на Хосока, на лице которого уже наверняка горит самодовольство. Он же просто его добить хочет! Юнги криво усмехается, чувствуя как на плечи ложится тяжелая меховая накидка, которая насквозь пропахла густым и теплым запахом альфы, от которого колени предательски дрожат и тупое желание в накидке этой утонуть, зарыться носом и бесконечно дышать. Нет, он еще посопротивляется, перетерпит и удержит себя от еще одной ошибки, которая сможет сжечь не только его гордость, но и его честь до тла. Он не дастся Хосоку так просто, не позволит инстинктам взять верх и уничтожить хоть те крохи, которые остались от его души, сомнительным уединением. — Ну хоть раз забыл, — Юнги хмыкает и кивает, чувствуя, как чужие ладони мягко сжимают его плечи, а теплый нос утыкается ему прямо в изгиб шеи, задыхаясь теплым запахом зеленых яблок. — Нет, родной, я никогда не забуду, что ты — моя главная драгоценность, — Хосок резко разворачивает его лицом к себе и сжимает с такой силой, что вздохнуть нормально нельзя, смотрит в глаза так пылко, что и сгореть можно. — Мое сердце. Альфа впивается в его губы грубым поцелуем, сминает их больно и, кажется, даже не обращает внимания на омегу, который извивается в его хватке, выкручивается и пытается хоть как-то отвернуться, что получается только после болезненного укуса. Хосок резко отстраняется и сам, щурит глаза и слизывает выступившую на нижней губе капельку крови кончиком языка. — Я все равно тебя догоню и сделаю своим уже этой ночью, чего ты так сопротивляешься? — Чон снова снисходительно улыбается и фыркает так небрежно, что руки сами по себе сжимаются в кулаки и стойким остается лишь желание наглецу врезать. Мин шумно сглатывает комок слюны и кое-как успокаивается, все же… А что он вообще хотел от альфы? Еще в первый день их знакомства Хосок ему рассказал, что такое Ночь Кровавой Луны, и доходчиво обьяснил за кем он будет бежать, начиная свои грубые ухаживания. А Юнги… Юнги даже не знал, что в такие моменты нужно делать и нужно ли что-то делать вообще, посмотрел лишь тогда с вызовом на альфу и бросил лишь пренебрежительное «Посмотрим». Он был свято уверен, что сможет отпугнуть Хосока своим несносным характером, но на самом деле привлек лишь его инстинкт охотника. Теперь Чон смотрит на него с азартом, хитро щурит глаза каждый раз и показательно облизывает губы.

«Я тебя до кусочка съем».

— Возможно. Но ты все еще не догнал, — Юнги хмыкает себе под нос и гордо распрямляет плечи, уходя. Это их последний разговор на сегодня и, кажется, последний разговор вообще. Уже завтра они будут разделены обручальными кольцами и своими семьями. Слухами мир полнится, а в маленьком поселке так вообще ничего нельзя скрыть. У Хосока уже есть омега. Прелестный, кроткий мальчик, который не смеет на него и стыдливого взгляда поднять, чирикает лишь тихонечко ему что-то на ухо, приподнимаясь на носочках и так нравится его папе. Слухами мир полнится и ни для кого не секрет, что каждый волк мечтает попробовать человека, мечтает разделить с ним ложе, чтобы удовлетворить свою страсть, не смотря на чужие чувства. Слухами мир полнится и каждый в поселке, не задумываясь, скажет, что Чон Хосок никогда не предпочтет человека чистопородному волку. Именно поэтому он не отдает альфе его плащ, что так уютно наброшен на его плечи.

***

Чимин сидит на своей лежанке и не без удовольствия наблюдает за тем как старший омега орет на Хару, просто отчитывая, хотя до этого еще несколько раз ударил скрученым полотенцем. Их нерадивая нянька голосит, а Пак просто счастлив, что за него (пусть это и не совсем так) отомстили этой заносчивой суке. Впервые за все восемь дней пребывания в этом Аду он почти доволен, почти счастлив и почти спокоен. Он смотрит на стенающего (какая вульгарщина) омегу с легкой насмешкой и даже немного злобой, не скрывает, что ему это нравится и бедняжке Хару просто не нужно ждать от него ни помощи, ни доброго слова. Чимин не подарит этой суке даже жалостливого взгляда, ха! А вот на второго омегу смотрит даже с обожанием, светит блестящими глазами и наслаждается звонким голосом, который так чудесно отчитывает их няньку, звучит с таким натиском, что и самому хочется разреветься. У этого омеги волосы цвета темной ночи, переливаются шелком даже в их гадком, затхлом домишке, темные лисьи глаза и фигура настолько тонкая, что со спины его наверняка можно посчитать юношей. У этого омеги глаза черные, глубокие, в них плещется невиданная сила, от которой и у Чимина коленки дрожат и до тупой боли хочется наклонить хотя бы в крошечном поклоне голову. Такого с ним еще никогда не было. Он никогда не чувствовал подобной силы и желания ей покориться. Он никогда не думал, что на такое может быть способен молодой еще омега, пронзая своим ледяным взглядом, раня словами и одаряя меткими ударами. — Бестолочь! Бестолочь! А я говорил, что ты ничерта не умеешь и ничерта не сможешь! — Лихван-хен, прости! — Хару заходится в очередном приступе рыданий. — Я просто не хотел их расстраивать, я же видел как им больно здесь! — То есть мысли о скорой смерти менее болезненны, чем мысли о свадьбе?! — омега зло щурит глаза, а потом отвешивает такую затрещину парню, что, кажется, и у Чимина зубы звенят. — Пошел вон с глаз моих! Чтобы ноги твоей здесь не было! Хару лишь шмыгает носом и, понуро опустив голову, уходит, оставляя двоих омег наедине. Чимин с трепетом переводит взгляд на старшего, но, встретившись с точно таким же льдом в глазах, немного тушуется и горбится, не зная, где успел провиниться. — Теперь ты, затворник, — омега фыркает, складывая руки на груди, а потом шумно выдыхает и садится рядом, зарываясь тонкими пальцами в светлые волосы. — Хорошенький… И как только мелкий о тебе пронюхал, если ты даже из дома не выходишь? — Какой еще мелкий? — Чимин немного расслабляется, почувствовав перемены в настроении и поднимает голову, чтобы взглянуть старшему в глаза. — Ну Чонгук. Он же к тебе захаживает в последние дни, — Лихван растягивает губы в улыбке, с легкими смешинками наблюдает лишь за тем, как Чимин раздраженно фыркает и закатывает глаза. Ну конечно, Чон Чонгук, о ком же еще он мог подумать… Нахальный альфа не отставал от него со вчерашнего дня, навязываясь с глупыми разговорами и попытками накормить хоть чем-нибудь. Лишь вечером его удалось прогнать, ссылаясь на дичайшую головную боль, чтобы уже утром он снова пришел к нему. Раздражает. Мелкий, высокомерный мальчишка, который что-то себе выдумал и теперь непонятно: то ли доблестного рыцаря из сказки из себя строит, то ли самого заботливого парня, будто Чимин подпустил его ближе, чем на пушечный выстрел. Омега смотрит в его глаза и видит лишь слепое обожание, говорит с ним и чувствует одну только уверенность, хотя вскользь Пак и упоминал, что лучше вскрыться, чем жить с нелюбимым. Любимый, по-секрету, не здесь. Не клыкастая тварь, которая может сожрать тебя в любой момент, а потом долго обгладывать молочного цвета кости. Не чудовище, которым пугают детей, чтобы уложить в постели и заставить спать, потому что волки придут и покусают. И уж точно не Чон Чонгук, видеть которого нет ни сил, ни желания. Который идет на поводу у его, несвойственного юным омегам, яркого запаха наверняка лишь для того, чтобы точно не облажаться ночью и найти жертву. Простите, мужа. Чимина от Чонгука тошнит, душит от одного лишь холодного запаха хвои и легкие сжимает настолько сильно, что хочется уже просто не дышать. Задохнуться к чертовой матери, чтобы не обращать на это внимания, чтобы быть спокойным и относится со всей холодностью мертвого тела. Больше он все равно не может, не видит смысла и видеть его не хочет. Какой в нем толк? Какой толк, если смысл его жизни пахнет хмелем, светит солнцем и обнимает тепло-тепло? Какой толк, если смысл его жизни где-то там, за лесом, пытается жить после Жатвы с нелюбимым? Чимин надеется, что он живет. Надеется, что Тэмин не наделал глупостей и не сотворил ничего с собой. Хоть кто-то из них двоих должен быть счастлив… Хоть кто-то должен смириться и прожить полную жизнь, пока Чимин будет молиться лишь о том, чтобы они встретились в следующей жизни, хоть там связали свои судьбы красной нитью. Он будет молиться о них, об их любви, которая кружит голову и заставляет летать над землей, от которой так приятно тянет в груди и которая, кажется, никогда больше не вспыхнет, останется тлеть в грудной клетке жалкими угольками. Но что он может? — Захаживает, — Чимин поджимает пухлые губы и вполне спокойно кивает. — Если нечего делать, то пусть скитается. — Ну не скажи… У сына вожака всегда есть дела, просто иногда он ними пренебрегает ради чего-то, — Лихван улыбается по-омежьи вредно, сощурившись, а Чимину это уже не нравится. — Или кого-то. — Да, — он кивает согласно и уверенно, чтобы ответить как можно более едко и зло. — Например, ради себя. Чимин морщит нос и хмыкает, надеясь, что если болтливый Хару и доложил всем о его личном несчастье, то никто его больше не будет сватать ни за кого. Тем более за Чонгука. Сын вожака… Хах! Будто это имеет хоть какое-либо значение, будто его должно разжалобить то, что к нему ходит его высочество, игнорируя какие-то важные дела. И не надо набивать ему цену, Чимин не хочет общаться с ним и даром. Вынужден только, потому что отцепиться от него никак не получается, не получается игнорировать настырного мальчишку, который даже после прямого «Уйди прочь» идти никуда не хочет, сидит только, рассказывая обо всех прелестях жизни в их чудесном поселке. Будто самого Чимина это способно тронуть и заставить посмотреть на все другими глазами. Наивный, надоедливый мальчишка! От одного его присутствия Чимина воротит, от одного лишь его присутствия очень хочется выпить стакан уксуса и закрыть наконец-то глаза. Потому что Чонгук — не Тэмин и никогда им не станет для него. Не станет для него любимым, не станет альфой и даже другом. Он никогда его не примет, никогда его не признает и метка его будет гнить до того, пока и сам Чимин в момент не сгниет от своей любви. Чонгук ворвался в его жизнь, не спрашивая, влез в нее, будто его хоть кто-нибудь там ждал, а теперь пытается в нее вцепиться. Зубами и намертво. Хватка капкана, Чимин чувствует ее на своем горле, чувствует стальные зубцы, которые впиваются в его кожу, вспарывают, чувствует как кровь ручейками стекает вниз по шее и ничего с этим сделать не может. И даже непонятно: сил у него нет, или желания. — Ну почему ты так говоришь, Чонгук хороший, хоть и вспыльчивый, — Лихван улыбается тепло и даже как-то грустно, вспоминая о чем-то своем, смотрит мягко, будто способен его понять. Никто не может! — Просто… смирись с ним? Не знаю, но так тебе должно быть гораздо легче, Чимин, все равно уже ничего не изменить и не нужно рвать душу терзаниями, — старший замолкает, поджимая тонкие губы и опускает голову вниз. — В конце ты поймешь, что это ни к чему тебя не ведет. — А к чему же меня ведет смирение? — К относительно нормальной семье. Как и любой омега, ты все равно будешь любить своих детей, а Чонгук все равно будет любить тебя. — А когда он успел влюбиться? — Чимин раздраженно морщит нос и фыркает, даже не смотрит на старшего, который конечно же будет гнуть свою линию, будет отстаивать альфу и всячески настраивать и его. Ему это не нужно! Ему здесь никто не нужен… — Чимин, прошу, не делай поспешных выводов, — Лихван мягко приобнимает его за плечи, прижимая к себе, поглаживает напряженные лопатки. — Чонгук напористый, да, но ты точно ему симпатичен, он даже прислал для тебя наряд и чудесные ленты! — Да разве дело в наряде и лентах… Пак горько улыбается и опускает голову, зарываясь короткими пальцами в волосы, немного сжимает. Он бы все эти наряды и ленты, все богатства мира, что есть, отдал за возможность быть с Тэмином. Отдал бы просто за спокойную жизнь с любимым, как оно и должно быть. Как оно и было бы, если бы не чертова Луна, которая вдруг решила выбрать его жертвой, которая за каким-то чертом решила обратить внимание на его семью. Чимин ее за это ненавидит. Ненавидит за то, что стал первым в своей семье, ненавидит за то, что никто его не спросил и никто не посмотрел, что у него уже есть любимый, что у него уже будет своя семья скоро и что лучше бы это была верная смерть, чем брак с незнакомцем, которого он откровенно недолюбливает. Лихван открывает рот, чтобы сказать еще что-то, но так и застывает, когда дверь в доме открывается, демонстрируя еще двоих омег. Джин заходит с привычной небрежностью, здоровается и мягко улыбается, сбрасывая накидку на спинку стула. Юнги же чрезмерно понурый, кутается в чужую накидку, которую принес вместе со стойким запахом альфы и дурным настроением… Будет обидно, если он отдался альфе прямо перед самой охотой, чтобы жнец клеймил его в свете Луны, как блудливого мальчишку и не пустил, обрекая на вечное одиночество, или мужа-отброса. Он же самый стойкий из них и самый противный до брака… а бедра разломало у самого первого. Чимин морщит нос, нескрывая. В конце концов он еще не дошел до того отчаянья, чтобы добровольно ложиться под какое-нибудь животное, раздвигать ноги черт знает где, потому что вряд ли волк пустит омегу в свой дом до брака. Вряд ли даст повод для лишних сплетен в родном поселке и уж тем более, хоть и негласно, но признает своей парой человека, которого даже недели не знает. Оборотни — чудовища, но уж точно никогда не были глупцами, очерняя себя. Насочиняли прекрасных и красочных легенд и вечной любви волков по крови, которые так чудесно переплетались с их звериной сутью и надрывными песнями. Только ведь они не волки. Им не повезло остаться людьми в поселении клыкастых тварей. Не повезло делить с ними дом и постель, ведь кто его скажет, что их ждет за закрытой дверью и тяжелыми холодными стенами. Кто знает на что способны оборотни, когда никого рядом нет, а перед ними лишь омега, хоть и парная. Чимин не верит, что возможна любовь между ними, не хочет даже допускать такой мысли, закрывая глаза на все, в том числе и на надоедливого Чонгука, который влюбился в него, не увидев. Чимин готов волосы рвать на голове и пускать себе кровь каждый чертов раз, прогонять каждую из паршивых мыслей, надеясь, что все-таки он проснется. Шумно вдохнет воздух, усаживаясь на своей постели, окажется в своей комнате, в родительском доме, а потом, умывшись холодной водой, пойдет готовиться к празднику. К Жатве, после которой у него будет другая постель, другой дом и другая семья. Место, где он сам сможет стать хозяином, утопая в нежной любви своего альфы. Только вот сон все никак не проходит… Чимин тяжело вздыхает и переводит взгляд на Лихвана, который смотрит на Юнги стеклянными глазами и шепчет что-то неразборчивое и слишком тихое. Словно завороженный, он медленно поднимается с лежанки и так же медленно подходит к отшатнувшемуся омеге, кончиками пальцев касается его бледных щек, а потом одергивает руку, как от пламени. — Доен… это ты? — его голос дрожит так же, как и колени. Он смотрит неверящим взглядом на Юнги, будто видит призрака, губы его мелко дрожат, как и длинные узловатые пальцы. Сам же Мин шумно сглатывает и облизывает вмиг пересохшие губы, смотрит и, кажется, начинает оседать, но удерживается на ногах. Он сильнее зажмуривается, а потом резко распахивает глаза, хоть и совсем не понимает, что происходит. — Нет, это… Это мой папа, а… — Юнги, боже! — Лихван с силой притягивает его к себе, сжимая в крепких объятиях, когда на его глазах выступают слезы. — Я… Ты меня наверняка не помнишь, я твой дядя, старший брат твоего папы. Меня зовут Лихван, Юнги… Чимин с Сокджином переглядываются больше от недоумения, чем удивления. О дяди Юнги практически не говорили, а если и говорили, то с большой неохотой, упоминая, что Лихван был страшно гулящим и не стеснялся менять альф. Даже Ночь Матери Луны, когда нечистые омеги не отбираются, совсем не исправила ситуацию, оставляя его лишь семейным позором. Впрочем, Мины тоже не упоминали о своем родственнике, будто его и не было никогда, не молились о нем, не носили в лес хлеба, отдавая дань волкам и лесу, чтобы хоть он его пожалел, приютил в крепкой почве. Потому что все знали, что по ту сторону Запретного леса жизни для людей нет, кровавые пиршества поднимаются в небо ритуальными пожарищами и дьявольским воем, белоснежными хлопьями пепла и черным мазутом сажи. По ту сторону леса людей выращивают, как скот, гонят их в стойла, а потом, когда Кровавая Луна становится в зените, безжалостно убивают, упиваются кровью и вытачивают украшения из костей. Все знают об этом, от того и боятся еще больше, запираясь на ночь в своих домиках, трясутся в постелях стоит только ночную тишину разрезать пронзающему волчьему вою. — Я не могу поверить, что ты здесь… — дрожащая ладонь Лихвана касается щеки племянника, чтобы в который раз ощутить мягкость и теплоту кожи мальчишки. — А как папа? Юнги сразу же опускает голову и закусывает нижнюю губу. Ему больно говорить о папе, хоть его уже и нет пять лет. Юнги все еще помнит его теплые руки, его нежную улыбку и кисловатый лесной запах ягод, который обволакивал его своей душистой мягкостью. Юнги помнит его хрупкость и тонкость, его щуплую фигуру и костлявые ладони, которые обнимали. Он помнит папу до мельчайших деталей, до цвета глаз и формы губ, он создает его образ в памяти, чтобы почувствовать хотя бы марево его присутствия рядом, насладиться ним хоть так. Но никогда в жизни он не говорит о нем, никогда в жизни не упоминает и упоминаний избегает. Хватает и того, что они между собой похожи… — Папа… — Юнги кусает нижнюю губу, а потом резко поднимает голову, заглядывая дяде в глаза. — Папа умер пять лет назад в горячке. — Доен… Пусть Солнце согревает его душу. Юнги только кивает и снова опускает голову, сжимая в ладошках накидку Хосока, что совсем не укрывается от цепкого взгляда Лихвана, а особенно от его нюха. Запах Хосока, этого заносчивого мальчишки, с чьим папой он зарвался еще с первых дней пребывания здесь, осел на его племяннике не только тяжелой накидкой, а и навязчивым присутствием. Он хмурит брови, но не говорит ничего, еще ведь даже не было боев и, быть может, Юнги посчастливится с другим альфой. — Как вы знаете, уже этой ночью пройдут бои за право жить с вами, — Лихван расправляет плечи и сцепляет ладошки за спиной в замок. — Правила вы должны уже знать, если не знаете, то это ничего ровным счетом не меняет, участвуют все. Во время ритуала вам нужно смиренно слушать молитвы и выполнять указания жреца, а потом, когда вы окажетесь в лесу, вам придется отбежать как можно дальше. Сбежать ни у кого не получится и без пары никто не останется, альф и омег равное количество. А теперь раздевайтесь, вода уже закипела и я помогу вам помыться.