Цвет жасмина

Когда на улице заметно уже темнеет и холодный воздух становится леденящим, их выводят из небольшого домика на пустынные улицы поселка. Лихван идет перед ними, облаченный поверх одежды в белоснежную накидку с того же цвета завязками, в его руках горит факел, который освещает их темный путь. Чимин немного ежится каждый раз, когда холодный ветер пробирается под его накидку, скользит по ребрам, оглаживая льдом тонкую кожу, а потом резко пропадает. Он идет последним в этой колоне, как самый младший, с опущенной головой и пока все молятся Алой Луне на небе, он продолжает взывать к испепеляющему зло Солнцу. Яркому, прекрасному Солнцу, которое освещает путь, которое горит на небе и прогоняет темноту из жизни, благословляет на новый день и умертвляет нечисть. Такую же, как и чертовы оборотни… Демоноподобные чудовища, которые ворвались в его жизнь и перевернули все вверх дном. Которые ворвались в его личный храм и перевернули все святыни, наплевали на алтарь и окропили его багрянцем тошнотворной крови. Его крови! Чимин кусает налитые пухлые губы, облизывает их языком и сжимает руки в кулаки до боли, до немого крика, до того, чтобы хоть немного себя сдержать, чтобы не сорваться… Ему противно все: белоснежные одежды, рубаха с какой-то бурой вышивкой, украшения из ароматного дерева, крупные резные бусины которого булыжниками висят на его шее, даже алые ленты в волосах, которые умудрились вплести и в его короткие волосы. Скинуть бы все это и сжечь! Бросить в огонь и забыть, как самый страшный из своих снов. Он не хочет этого, не желает свадьбы и уж тем более с Чонгуком, от рожи которого только тошнит. Думает только о своем Тэмине, моля богов соединить с ним судьбу хотя бы в следующей жизни. Отмучиться сейчас, чтобы быть счастливым потом, чтобы больше его не выбирала чертова Луна, чтобы не освещала циничным холодным серебром, убивая, душа до боли в легких. Боли, которая нитями пронизывает тело, сжимает тончайшими лентами из холодного металла, под которыми проступает горячая кровь, согревает, а потом стынет зловонными камнями, когда чувствует подобную природу, когда чувствует такой же металл. Чимин идет следом за другими, словно на казнь, понуро смотрит под ноги и надеется, что земля вот прямо сейчас разверзнется под ним, расступится, разойдется, примет его в свои мрачные каменистые глубины, сковывая намертво безжизненной хваткой. Чимин смотрит в землю, надеясь, что все монстры из сказок вмиг оживут, что придет за ним каменная ящерица, чтобы просто перекусить, чтобы разорвать на части и избавить от всех мучений. Чимин смотрит в землю безжизненно, смотрит и взывает к демонам, молится дурными молитвами, перекручивает в них слова лишь бы не свадьба. Лишь бы не приговор к существованию с клыкастым чудовищем, которое будет облизывать его тело, как кусок мяса, слизывать соленый пот с его кожи, упиваться его страхом и мучениями, наслаждаясь человеческой слабостью и болью одиночества. Чимин идет словно на казнь… Отрубите ему голову! Хоть кто-нибудь… Пожалуйста… Он почти плачет, когда свежий, сырой воздух режет запах гари. Мертвый запах ритуального костра, в который совсем скоро и бросят его жизнь, чтобы она покрылась уродливыми волдырями и сажей. Обуглилась, превращаясь в обычный мусор, в пепелище, которое совсем скоро разнесет холодный осенний ветер, подхватив на свои колючие крылья, запачкает свои сизые перья уродливым черным и понесет куда-то за лес, скинет на какой-нибудь поселок, или город, оставляя его куски на чужих крышах или садах. Цветущих садах, которые будут жить и благоухать, наполняться живительными соками и сладкими медами, когда на них будет лежать мертвый прах, холодный пепел обгорелой души. Чимин готов закричать хоть сейчас, сорваться на бег и сигануть в речушку с надеждой, что одежда его утащит на дно. Что хоть она избавит его от свадьбы, от мучения, от Чонгука. Альфы, которого уже ненавидит настолько сильно, что готов убить, зарезать ночью, а потом и себе проткнуть горло, уничтожая жизнь в себе. Все равно он здесь не приживется, все равно никогда не станет своим, не примет обычаи и образ жизни. Не признает ни единого из всех этих тварей. Чудовища… Омерзительные монстры! Кровавое зарево яркими языками стремится в небо, вылизывает темную ночь, обжигая, освещает сумрак и остальных собравшихся. Еще трое омег и жрец, который бросает в костер дрова и ароматные букетики трав. Высушенные вязки, чертово зелье, над которым дышали дьяволы, держали в руках, перекидывая друг другу и обрекая их, людей, на извечные муки в поселении таких же чудовищ, таких же демонов, когти которых в любую секунду могут вспороть изнеженую кожу, чудесный живой бархат, орошая его мучительным алым. Почти черной жижей, которая всегда обжигает сначала и только потом тело стынет, мерзнет, дрожит, но стынет, отдает жар жизни безжизненным густым ручьям, которые убегают в холодную землю, впитываются в нее, пачкают, липнут к травам и мелким камешкам. Чимин смотрит на огонь, ощущая его тепло, смотрит как перед его носом пролетают сизые хлопья пепла и просто надеется, что все это побыстрее закончится, в то время как остальные, кажется, готовы в обморок упасть от тянущего предвкушения, от сладосной муки и азартной страсти. Быть может… если бы это была Жатва, если бы он знал, что за ним придет Тэмин, то и он бы разделил их волнения, проникся, нырнул бы с головой… Но нырять с головой в бесовское болото он отчаянно не хочет, не хочет ни кольца, ни цветов, ни свадьбы, которая навечно окрасится для него в траурный синий, будет преследовать его оттенками дождливого ночного неба и душащей черной осени. Пока Солнце не осветит его дорогу ярким оранжевым огнем, провожая в мир лучший, в мир теплый и мягкий. Где ходишь по облакам и дышишь чистым небом, где всегда тепло и дожди не ласкают жаркую кожу. — Отдавайте накидки, живо! — Лихван почти шипит, когда шепчет, не желая мешать молениям мужа. Джин с тяжелым вздохом распутывает застежку, Чимин тоже не особо сопротивляется в то время, как Юнги лишь понуро поглядывает по сторонам. — Зачем? Холодно же, — он смотрит на своего дядю немного выпятив губу, будто маленький мальчик, хотя, по правде говоря, Чимин замечал за ним такую привычку даже когда они были дома. — Ничего тебе не будет. Согреешься пока будешь бежать по лесу, — Лихван живо развязывает узелки на накидке племянника и забирает ее себе. — Слушайте жреца и только попытайтесь хоть что-нибудь выкинуть… Омега пронзительно смотрит на Чимина, чтобы потом лишь хмыкнуть и уйти вместе с накидками. Пак ежится от мокрых языков холодного ветра, обнимает свои обнаженные плечи, краем уха слыша хихиканья оборотней. Ну конечно! Не были бы то собаки, выдерживают любую температуру! Он морщит нос и шумно выдыхает, простые белые брюки и то подобие рубахи без рукавов с какой-то бурой вышивкой по низу не особо согревают холодной осенью. Чимин переводит взгляд на мужчину в темных одеждах, на его чуть слышный шепот и худые костлявые пальцы, которые кружат над небольшим столиком, где друг на друге лежат венки из осенней листвы и ярко-красных ягод, которые горят налитыми бусиными. Он подкидывает еще несколько пучков в беснующийся огонь, а потом прожаривает в нем докрасна длинный извивистый кинжал. Чимин облизывает в миг пересохшие губы, где-то на подсознательном уровне чувствует, что если появилось оружие, то совсем скоро появится и кровь. Он чуть рвано дышит, смотрит украдкой на спокойного Сокджина и Юнги, губы которого приобрели густой синий оттенок, а кожа стала слишком уж белой, пепельной. Он и понять не успевает, когда появляется совсем еще крошечный ягненок и как ему делают надрез на шее, пуская алую кровь. Лихван держит в руках небольшой кувшин, собирает в него жизнь крошечного существа, которая струится темными теплыми ручьями по неровно пульсирующей шее… Уродливая картина, от которой волосы на затылке дыбом встают, от которой кожа леденеет и в которой ровно столько же красоты, сколько и в этой уродливой свадьбе, украшенной алыми лентами и горькими слезами… Взгляды оборотней же томные и волнительные, они слабо перешептываются и мягко улыбаются даже когда бездыханное тело ягненка бросают в огонь. Холод струится по спине Чимина уже не из-за ветра, спазм скручивает позвоночник, а к горлу подкатывается тошнотворный комок. Мерзость… Какая же все это мерзость! Омега шумно сглатывает, замечая как кровь выливают в большую металлическую миску, добавляют туда пряного вина, помешивая густой вязкой трав. Глухая молитва доносится до ушей рокочущим клекотом, ровными строками и уверенной дикцией, слова складываются в предложения, в прошения и в благословения на долгую, счастливую жизнь, на крепкую семью и вечную любовь, которой никогда здесь не будет, которая никогда не поселится в человеческом сердце и никогда не согреет. Не может человек полюбить собаку, не может доверить свою жизнь чудовищу, вкладывая ее в клыки и когти, терпеливо ожидая момента, когда ее просто разорвут. Уничтожат, вскроют, позволят тем эфемерным бабочкам улететь к чертям собачьим. Чимин слепо смотрит на жреца, наблюдает за тем, как он медленно помешивает дьявольскую смесь в глубокой миске, а потом орошает ею пышные венки, красит багрянцем, придавая им хмельного запаха крови и вина, который нужен для того, чтобы еще больше спутать альф, сбить со следа… А какой толк? Если ты и убежишь ночью, если ни один альфа тебя не найдет, тебя все равно отдадут замуж. Это ведь не Жатва, где если ночью как-то избежал женихов, то утром остаешься свободным, это не Жатва, где то омег больше, то альф. Где участвуют потому что действительно любят, потому что хотят уберечь и защитить, создать семью… А не потешить самолюбие и лишний раз покрасоваться тем, какого омегу смог отвоевать. — Принимаешь ли ты благословение Луны? Чимин вздрагивает от немного резкого и громкого голоса жреца и поворачивает голову влево. Он и не заметил, как мужчина вместе с Лихваном подошел к их ровному ряду, начиная с оборотней. Парень же лучисто улыбается и расправляет плечи, сверкает своими чудными янтарными глазами. — Принимаю! Он чуть приседает, позволяя жрецу аккуратно уложить венок на голову. Тонкие струйки вина и крови расчерчивают ровный лоб толстыми линиями под одобрительными взглядами остальных. Видимо, это очень добрая примета у этих тварей, когда кровь пачкает кожу… Мерзость! Чимин крупно вздрагивает, когда слышит голос Сокджина совсем рядом, а потом и чуть ехидные смешки других омег, ну конечно, его же лицо остается чистым, одинокая темная струйка расчерчивает висок Юнги и настает его очередь. Под пристальным взглядом Лихвана он немного тушуется, плечи не расправляются, а голова остается наклонена. — Принимаешь ли ты благословение Луны? «Ни за что и никогда! Сдохните все, здесь нет и капли моей воли!» — Принимаю, — отвечает вяло, а потом чувствует как на голову укладывают густой венок из осенней листвы и ягод. Голова стынет где-то в области затылка, он чувствует как намокают и слипаются его волосы от вина и крови, дышит еле-еле, боясь уловить тошнотворные нотки и хорошенько проблеваться прямо под ноги жрецу. Лихван лишь мягко ему кивает, одобряя покорность, будто не понимает, что у него просто нет выхода, что его все равно заставят и мнения его никто не спросит. Слезы наворачиваются на глаза сами по себе, но он быстро их смаргивает, а потом чуть не заходится в рыданиях, когда холодная темная линия расчерчивает лоб, опускаясь вниз, ровно на кончик носа. Громкий вой разносится по округе, это значит, что альфы тоже прошли свои приготовления на главной площади перед всем поселком. Там наверняка большая гулянка, с богатыми убранствами и вкусной едой, с хмельными напитками и громким веселым смехом. Вой означает, что они скоро придут сюда, придут забрать свое, связывая свои судьбы с выбранными омегами. Лишь перед тем, как они войдут в лес, им промоют глаза отваром белладонны, ослеплят на время, чтобы обострились их чувства, чтобы работали их инстинкты, чтобы искали своих мужей исключительно по запаху. — Вы приняли благословение Луны, приняли ее свет и помощь, теперь вы можете идти в лес. Жрец взмахивает рукой, позволяя им уходить. Чимин немного мнется на месте, наблюдая за тем как двое оборотней с веселым смехом уносятся в лесную чащу, Джин спокойно идет следом за ними, но сразу же сворачивает на другую тропу. Один из оборотней, тот у которого морда практически полностью окровавлена, грубо хватает Юнги за локоть и отводит немного в сторону, шипит что-то на ухо. И когда он успел с кем-то зарваться? Чимин хмыкает себе под нос и лениво плетется к лесу. В любом случае его туда засунут, отвертеться уже точно никак не получится. Он петляет между деревьев, касается каждого пальцами, оставляя свой запах. В любом случае, Чонгук так просто от него не отстанет. Если не найдет сам, то дождется утра и заберет то, что хочет, то о чем кричит воспаленное до ста градусов эго, а так хоть закончится быстрее, так хоть не придется изводить себя ложными надеждами, не придется мечтать о том, что, возможно, все обойдется, возможно, его не заденет, возможно, впервые многовековые законы будут нарушены ради действительно сильной и теплой любви. Но это лишь мечты… Мечты, которые никогда не станут реальностью…

***

И что бы кто не говорил, Джин считает, что в делах сердечных важна прежде всего хитрость, а не вырвиглазное буйство чувств, как у Чимина, или же эти печальные недосказанности, как у Юнги с кем-то из оборотней, когда и хочется, и колется. Нет, ему не колется, он точно знает, что альфы для него нет лучше Намджуна и что только с ним он сможет быть счастливым. Поэтому выведал все и обо всех еще до начала Ночи Кровавой Луны, чтобы лишний раз убедиться в том, что Намджун исключительно его, что не выползет какая-нибудь тварь, чтобы заявить права на его альфу, как это случилось с Юнги, которому остается лишь надеяться на то, что со своим будущем мужем он будет хотя бы знаком. Впрочем, был бы умнее — такой проблемы не было бы. Сокджин хмыкает себе под нос, вслушиваясь в лесную тишину, среди которой не слышны ни птичьи голоса, ни даже шорохи каких-то мелких зверьком. Лес в один миг словно онемел, его тишина льется по тропам густым туманом со слабыми отголосками жаркого запаха огня и душного пепла, который наверняка впутается в жесткую волчью шерсть, в тяжелые пряди холодной влагой. Джин уже представляет как сожмет эти пряди меж пальцев, как легко пригладит их, когда его волк придет за ним, когда окончательно сделает своим омегой, мужем, любимым. Когда примет в свою семью не на правах смазливого человеческого омежки, который вкусно готовит, а на правах пары, равного. Они решили все практически сразу, сговорились, где Сокджин будет его ждать и куда точно ни один из омег не сунется — все время влево, по холодным заросшим тропинкам, через затхлое болото и густую лещину, орехи которой даже белки не собирают, оставляя сгнивать в земле. Поэтому Джин ступает аккуратно, немного пружинит на носочках прежде чем сделать хоть один шаг вперед. Почва здесь рыхлая, мягкая, и нередко это кусок густой холодной топи, которая только и ждет кого бы утянуть, кого бы схватить за ногу, медленно утаскивая на дно, на корм к черным жабам. И хоть Сокджин в болотных духов не особо верит, считая их лишь умелым запугиванием для слишком подвижных несмышленышей, провалиться в вязкое болото в день свадьбы все же не лучшее, что может случиться в жизни. Поэтому шаг за шагом он осторожно идет дальше, неспешно продвигается через густые заросли и колючие ветки, которые так больно впиваются в кожу, царапают ее от чего даже кровь выступает на изнеженом поцелуями бархате. Так даже лучше, так его запах останется на его пути, не позволит сбиться Намджуну. Он чувствует как под ногами вибрирует земля от тяжелого бега не менее тяжелого существа уже где-то через полчаса, улыбается уголком губ и поворачивается лицом навстречу своему альфе (он в этом ни на секунду не сомневается). Теплый, уютный запах выгретой на солнце древесины доносится лишь легкой дымкой до его носа, раздражает чувствительные омежьи рецепторы. Намджун уже рядом, совсем скоро сожмет в своих крепких объятиях и расцелует его мягкие щеки, изнежит словами и тягучей мягкостью. — Я ждал тебя, любимый. Джин тепло улыбается и садится на корточки перед оборотнем, касается пальцами шерсти сначала мягко, будто на пробу, а потом увереннее, зарывается в нее и почти урчит от удовольствия. Волк Намджуна огромен, темный и способен вселять ужас не то что клыками и когтями, а одним своим видом огромной шерстяной махины, но какой же он чертовски теплый, мягкий! Как же он способен ласкать, как способен укутать собой, согревая. Сокджину нравится это чувство… Нравится чувствовать себя в безопасных руках сильного альфы. Намджун обращается прямо в его руках, кости вытягиваются, густая длинная шерсть словно вростает обратно в кожу, а темные крепкие когти в один момент превращаются в молочные ровные пластинки. Джин наблюдает за этим, как завороженный, слепо смотрит на альфу, чувствуя под пальцами горячую кожу открытой шеи и отмирает лишь когда его лба касаются чуть суховатые теплые губы. — Любовь моя, — альфа касается его лба своим и прикрывает глаза, опуская свою большую ладонь на плечи, — я такой счастливый сейчас, ты представить себе не можешь… Сокджин что-то мурлычет себе под нос, а потом поддается немного вперед, чтобы коротко чмокнуть своего альфу в губы. Он представляет насколько это важно, представляет насколько эта свадьба ценна для любого оборотня. Клятва в лесу, под яркой луной, которая багряным красит небо. — Джун? Альфа поднимает голову, ожидая того, что скажет Джин, ласкает теплым взглядом от которого разве только пищать не хочется. Омега отвечает на него теплой улыбкой, теплой ладонью поглаживает гладко выбритую щеку, обводит пальцами ровную челюсть. — Я знаю, что это важный день для тебя и для меня тоже, поэтому я хочу выйти с твоей меткой. Сокджин закусывает нижнюю губу и отводит в сторону взгляд, даже не смотрит на окаменевшего от его просьбы Намджуна. Ну конечно, не каждый омега решается на метку даже через год после свадьбы, а тут сразу же через неделю после знакомства. Не каждый готов отдать свою жизнь в такой опале, в такой страсти и в таком бушующем пламени. Не каждый готов так смело вручить свою жизнь в чужие руки, не боясь, что по ней потопчутся, что ее изуродуют и потом вышвырнут, как ненужную тряпку. А Сокджину, кажется, и вовсе на это плевать, он будто видит насквозь и точно знает, что ничего не случится, что альфа отнесется к нему с любовью и уважением, что никогда не посмеет причинить боль. Он своим безоговорочным доверием способен ставить на колени, способен ломать и опускать на такое дно, что Намджуну становится стыдно даже за то, что свадьба у них на гнилом болоте, а не в чудесной роще. Что Намджуну стыдно даже в медовые глаза взглянуть, увидеть там то, что заставит его добровольно надеть ошейник на свою шею, стать лишь жалким рабом для мальчишки, который всего лишь за неделю перевернул его мир, наполнил его теми красками и любовью, без которых кусок его сердца оставался безжизненно серым, уродливо унылым и тоскливым. Эта любовь особая, ее не перекроет никакая другая и от тоски спасти может только один человек, чьи очертания так трогательно отпечатываются в мечтах и в хрупком сердце. Намджун в этой любви сейчас утопает и готов тонуть столько, сколько ему позволит в ней тонуть сам Сокджин, сколько он будет ему эту любовь давать, давать к ней доступ. (Альфа надеется, что вечно). Намджун облизывает пересохшие губы и чуть заторможено моргает, подхватывая пальцами подбородок омеги, чтобы все-таки заглянуть в глаза, осознать, что это точно его решение, а не решение крепленого вина, которым подпаивают омег за несколько часов до охоты. — Ты в этом уверен? — Намджун, мы — одна семья с этого момента, ты мой альфа, мой муж, мой любимый мужчина. Я люблю тебя и принимаю твою метку, потому что знаю, что ты не причинишь мне боли, что будешь оберегать меня и что только рядом с тобой я буду счастлив, — Сокджин заглядывает в глаза альфе с таким огнем, в котором тот горит в считанные секунды. Он уверен, он знает, что так будет лучше и что никакая это не жертва и знак абсолютной покорности мужу, того рабства, которого так боятся молодые омеги, когда выходят замуж. Но ведь Намджун не рабовладелец. Намджун, прежде всего, мужчина и отец своего ребенка, маленького омежки, которого если и недолюбили, то только окружающие. Мразота, которая готова презирать ребенка за то, что у того нет папы, за то, что взрослый альфа просто так не может пригрозить, что открутит обидчику голову, чтобы на малыша еще больше не обозлились, чтобы он не смотрел со злостью, чтобы не плакал хотя бы от вспыльчивости своего родителя. А дурной омега в свои шестнадцать — вполне. Альфа ничего не говорит, улыбается только тепло, укладывая свою широкую ладонь на талию парня, притягивает к себе еще ближе. Он целует его в открытую шею, будто извиняясь за всю ту боль, которую хочет причинить, неловко ведет языком по будущему месту укуса, а потом резко кусает, чтобы лишний раз не изводить. Сокджин коротко взвизгивает, сжимая пальцами покатые плечи, но сразу же затихает. Приятного в этом мало… Если честно, так вообще нет. Омега закусывает щеку изнутри, чтобы пережить несколько этих мгновений относительно стойко и не разочаровать Намджуна. Он ведь сам согласился на метку, сам попросил, глупо теперь брыкаться… Глупо отпираться… — Прости. Было очень больно? — альфа отстраняется от шеи своего уже мужа и заглядывает в его теплые сияющие глаза. — Ну… Оно того стоило, — Джин мурлычет, поглядывает игриво, пытаясь игнорировать пробирающий тело озноб и боль, которая льется в шее настолько, что забирается в подкорку черепа. Намджун помогает ему встать, обнимает за талию и ведет к выходу. В густых зарослях ветра нет и это очень даже их спасает, сыро, но не настолько холодно, как снаружи, холодные порывы не облизывают обнаженную кожу, заставляя ее покрываться мурашками, заставляя ежиться и сжиматься всем телом, чтобы сохранить хоть крупицы тепла. И для оборотней это, на самом деле, не такая уж и проблема, правда. Пара вполне может обратиться и в волчьей подобе вернуться в поселок, принимая человеческую форму лишь перед алтарем. С людьми же совсем по-другому… Они хрупкие, мерзнут и обращаться не могут, их нужно выводить, а иногда и выносить, из самых глубин леса, чтобы хоть немного согреть, чтобы еще несколько недель после свадьбы твой муж не бредил в постели с ужасающим жаром. Но Сокджин пока не жалуется, а Намджун ищет самые короткие тропинки к их поселку. Уже там их встречает громкая толпа. Все веселятся, поздравляя пару, шутят, а некоторые с иронией поглядывают на метку омеги, которая от холодного ветра в несколько мгновений стала чуть синеватой и почти незаметной на коже. Ну конечно, Сокджин ведь наверняка злобная ведьма, которая приворожила статного мужчину и привязала к себе меткой. Омега чуть фыркает своим мыслям, не все оборотни до сих пор сносно относятся к людям, вроде бы и меньшинство их, но сколько пыли из ничего! Можно подумать… Велика разница, если двое любят друг друга, а не трясутся над сомнительными идеалами, которых никогда особо и не придерживались. Одно лишь только, зависть играет, что иногда лучшие из лучших достаются недостойным. Джин мило улыбается и кротко склоняет голову набок, когда они стоят под алтарем, а жрец обмахивает их курящей вязочкой из трав, шепчет свои молитвы. В конце концов, никто не имеет права решать кто и кому идеальная пара, следить за чужими жизньями так, будто своих совсем нету. Именно поэтому он принимает из рук Намджуна хлеб и вино. Именно поэтому он признает своего мужа.

***

Юнги даже шага сделать не успевает, как Мёли больно хватает его за руку и немного оттаскивает в сторону. Мин шипит, рассматривая окровавленое лицо парня и хмурит брови. Жених Хосока… И что ему только еще надо?! — Хосок мой! — и откуда только у этого нежного цветочка голос такой грубый? Не чирикает уже, боясь глаз поднять, лицемерная сука! — Как хочешь. Юнги вырывает локоть из чужой хватки и фыркает. Он не намерен с ним спорить и что-то доказывать, не намерен даже разговаривать, потому что знает, что парень совершенно прав. Да, Хосок его, да, глупо было бы вообще на него претендовать, зная, что он сын главного охотника. Конечно ему уже давно подобрали пару… Хорошего омегу из хорошей семьи, который уж точно не запятнает честь рода и не испортит чистой волчьей крови, вливая человеческую. Сначала было обидно. Юнги рвал себе душу каждый раз, когда видел их вдвоем, старался не смотреть дольше секунды, но не мог оторваться от того, насколько прекрасными они были вместе. Насколько миниатюрно и тонко омега смотрелся рядом с жилистым альфой, словно дополнял его. Юнги смотрел на то, как каждый раз Мёли приходил к ним, как замирал Хосок и сразу же улыбался, как он подзывал его ближе и приглашал в компанию. Юнги помнит, что в нем играла зависть хотя бы из-за того, что Хосок никогда не ждал его так, как того парня, никогда так не улыбался, и вел себя с ним, откровенно говоря, по-свински. Потом стало горько. Псевдоухаживания альфы, которыми он так щедро одаривал еще с первого дня, все больше и больше походили просто на издевательства, которые изматывали его до такой степени, что он даже позволял себе реветь иногда ночью, когда даже Чимина вырубало спать. Он стирал свои слезы ладонями, топил их в подушке и одеяле, но продолжал плакать, потому что сил больше ни на что не было, потому что внутри разрывало от такого горя, что, наверняка, ощути его кто-либо другой и дня бы с ним не выдержал. А теперь просто безразлично. Он принял, что альфа с ним поигрался, принял, что, возможно, он и с мужем познакомится во время или даже после свадьбы. Он принял то, что будет растить детей незнакомца, которого, быть может, и полюбит когда-то. Или же возненавидит всей душой. Он встал словно перед огромной стеной, смотрит на нее и понять не может: выход есть или его нет? Может ли он обойти эту стену? Или проще все же перелезать через нее? Юнги впервые в ситуации, когда не знает, что делать и подсказать ему некому, когда он видит перед собою противника и хочет сдаться без боя и не мучать себя, не измываться, заставляя страдать. Он входит в лес, думая о своем, идет… Куда ноги несут, туда и идет, наматывает, кажется, иногда круги, поворачивая на некоторые тропинки. В голове смешались мысли, спутались в один большой клубок, завязались узелками, и черт его знает, как все это привести в порядок. Как довести до ума и не сойти с него же, не выдержав своей судьбы. У него уже плывет перед глазами и голова идет кругом, мутит и знобит до того, что, кажется, это просто болезнь, подхватил хворь и теперь перед глазами танцуют миражи, плывет сознание, и уже не понятно, где там правда, а где вымысел. Где его жизнь, а где его смерть. Юнги идет по лесу, даже не чувствует, как колючие кусты цепляют кожу на руках, царапают до крови. Он словно в бреду, смотрит пусто куда-то перед собою, будто способен увидеть то, что другим совершенно не под силу. Но, если честно, то не видит он абсолютно ничего перед собою. Глаза словно затянуло сизым туманом, густым и мокрым, который слезами оседает на его ресницах, отбивается плачем и глухим скулежом, который наверняка несется по этому лесу печальной песней, которую не должны петь на свадьбе. Царапины не ощущаются на холодной коже, лишь немного обжигает, когда ветка больно впивается, оставляя след на молодой плоти. Юнги лишь изредка касается холодных губ кончиками пальцев, надавливает, чувствуя как лопается тонкая кожа и как выступает алая кровь с металлическим привкусом. Он калечит себя сам, но так ведь хочется прийти в чувство, собраться и надеяться хотя бы на то, что будущий его муж будет хоть чуточку хорошим. Джин говорит, что все альфы здесь хорошие, но, если честно, Юнги и половине его слов не верит. Думает о том пренебрежении и насмешках, с какими к нему отнеслись, да и относятся, чего уж там, и не верит еще больше. То, что он действительно что-то умеет не делает его ущербным и уж точно — объектом насмешек. Он так же старался, так же учился и также падал, сбивая в кровь колени и ладошки. Он старался, а его, в итоге, пнули мордой в эти старания еще и плюнули сверху. Тяжелый топот лап отвлекает его от своих мыслей и заставляет посмотреть за спину. Два огромных волка несутся прямо на него, толкают друг друга в бока, желая завалить, и громко рычат. Юнги только и успевает отскочить к какому-то дереву, когда рыжий волк накидывается на черного, вцепляясь когтями в шерсть. Они катаются огромным клубком, рычат и клацают зубами так, что Юнги каждый раз от страха хватается за горло. Он зажмуривается, когда видит первую кровь на боку рыжего, зажимает уши ладонями и оседает на сырую землю, от которой веет уже зимним холодом и чудовищным морозом. Омега старается хотя бы не слушать, не вслушиваться в топот лап, чтобы определить закончилось или же нет. Чтобы поднять глаза и посмотреть на того, с кем свяжешь свою жизнь. На то чудовище, которое тебе определила Судьба. Скинула с барского плеча, небрежно отряхнувшись, мол, все, хватит с тебя, сморщила нос и ушла, оставляя его на растерзание. Юнги не может посмотреть кто это, нет-нет! Ему страшно увидеть лицо незнакомца, который уже сегодня потащит его в постель, не смотря на то, что и первой течки у него до сих пор не было. Ему страшно заглянуть в будущее, которое отдается в голове и теле вибрациями от тяжелых ударов звериных лап. Чудовищное чувство, когда ты, словно решето, когда пропускаешь весь бой через себя и чувствуешь абсолютно все. Когда дышишь в одном ритме с волчьим рычанием, а легкие дрожат так, будто когти оборотней играют на ребрах, как на струнах. И только глухой тяжелый удар и жалобный скулеж после него заставляют боязливо приоткрыть один глаз. Рыжий волк стоит над лежащим черным, машет раздраженно хвостом, ожидая ухода соперника, который, чуть прихрамывая, все же удаляется. И теперь эта махина движется на Юнги. Медленно, крошечными шажочками он отходит назад, дрожит, глядя на чудовище и представить себе не может, что оно такое. Волк же тихонько порыкивает и смотрит слишком уж раздраженно, кажется, вот-вот и сожрет к чертям собачьим. Юнги шумно сглатывает и лишь на миг поворачивает голову, чтобы взглянуть есть ли у него хотя бы крошечный путь на отступление. И этого мига хватает волку для легкого прыжка. Он обращается в воздухе, прижимает омегу к земле уже руками и без единого колебания прокусывает белоснежную шею. Юнги кричит от пронзающей боли, дергает руками и ногами, желая вырваться из чужой хватки, и ранит себя еще больше, когда напрягает шею, когда пытается повернуть голову и вырваться. Его кровь словно пьют. Тело пронизывает острой болью настолько сильно, что омега способен потерять сознание, он чувствует контраст холода, который обнимает его за спину, и жара, который пронизывает его шею, голову и правое плечо. Крик разрывает глотку, кажется, до крови. Для Юнги эти несколько мгновений длятся дольше целой вечности, пронизывают его острыми копьями, от чего кровь лужей растекается под ним, когда раны журчат адскими ручьями. Несколько мгновений, которые заканчиваются мазком языка по ране и теплым поцелуем мягких губ на ней же. Омега продолжает скулить под альфой и сипло хрипеть, он прижимает ладонь к свежей метке, чувствуя, как кровь пачкает пальцы, липнет неприятно. Перед глазами неожиданно светлеет. Юнги всматривается в крошечные звезды, которые слабо мерцают в голых кронах деревьев, блестят драгоценными камнями. В голове снова пусто, одна лишь головная боль сжимает в тисках хрупкие кости черепа, от чего он всхлипывает. — Юн… Драгоценный мой. Хосок склоняется над ним и мягко выцеловывает бледные щеки, просовывает руку под поясницу и немного приподнимает теперь уже своего омегу над землей. Чувствует лишь как дрожащие пальцы одной руки слабо сжимают его предплечье. А Юнги… Юнги даже представить не может, что будет дальше. Может, он вообще уже уснул от переохлаждения. Может, это просто марево. А может, он дурной какой-то и видит лишь то, что рисует помутившийся рассудок на фоне всех его переживаний. Но кожа под пальцами такая же теплая, как и губы, как ладони, которые придерживают его спину, впиваясь в бледную кожу. — Хосок, почему ты здесь? Он шумно сглатывает, а альфа отстраняется так быстро, что волна дрожи сама по себе прокатывается по телу. — Потому что ты мой, Юн, — Хосок облизывает губы, — потому что люблю тебя, потому что прекрасней омеги не встречал никогда и не чувствовал ничего подобного. Ты ворвался в мою жизнь, словно вихрь, перевернул все вверх ногами, но рядом с тобой я чувствую такой покой, что готов полностью отдаться тебе во власть. — А Мёли?.. — Это для папы, — резко гаркает Хосок. — Он хотел, чтобы я с ним общался, капал на мозги, чтобы присмотрелся, но чем больше я присматривался, тем больше понимал, что не выдержу жизни с бесхарактерным созданием. Да он даже волка не может контролировать! А теперь пошли, вернемся в поселок, ты уже замерз. Залезай мне на спину, я понесу тебя. Юнги остается только кивнуть и послушаться. В конце концов, теперь уже сопротивление действительно бесполезно. Он обвивает руками плечи своего альфы, а ногами торс, сжимает покрепче, утыкаясь носом в изгиб шеи, наслаждается теплом оборотня и сам согревается. До поселка они добираются быстро. Хосок легко бежит обходными дорожками, лавирует между деревьями и кустами, и заметно ускоряется, когда видит выход из лесу. Юнги же даже не может ни о чем думать, метка уже не кровит, хоть и продолжает гореть огнем. Хосок с ним, его муж и его судьба — в голове не укладывается! Он не ожидал. Хотел, но не ожидал, полагая, что милый и домашний Мёли уж точно больше нравится этому выпендрежному альфе. Видимо, не так уж и хорошо он разбирается в альфах… Когда они выходят из леса, многие молчат. Хосок опускает его на землю и позволяет идти своими ногами к алтарю, сжимает его ладошку и ободряюще улыбается. За спиной слышатся совсем нетихие ругательства и проклятия пап Хосока и Мёли, которые совсем не на это рассчитывали, от чего Юнги только горбится и кусает губы. Впрочем, его дядя тоже не в восторге, хмуро смотрит с таким раздражением, будто готов его запихнуть обратно в лес в эту же секунду, чтобы в следующую он вышел с другим альфой. Что они натворили?.. Когда жрец проводит все ритуалы, он чувствует себя, как во сне: ноги и руки ватные, голова пустая, а слышится все словно сквозь толщу воды. Хорошо хоть Хосок легко одергивает его, когда ему нужно что-либо сделать или сказать. Альфа обнимает его и прижимает к себе, поглаживает его ладонь большим пальцем и улыбается каждый раз с мягкой теплотой, позволяя хоть немного расслабиться. А потом они уходят к Хосоку. Дорога снова для Юнги проходит, словно в бреду. Он сжимает ладонь своего мужа и поверить не может в это, не может осознать, что вот они вместе, навсегда, связали судьбы и теперь будут лишь друг для друга на всю жизнь. Омега украдкой поглядывает на их сцепленые ладони, на переплетенные пальцы и у него дыхание сбивается от тех, чувств, которые он испытывает. От той нежности, которая пронизывает его с головы до пят. Надеется лишь, что это не очередная грубая уловка, которая будет стоить ему всей его жизни, остатков гордости и чести. Тяжелый вздох срывается с его губ, когда он замечает, что его тело пробирает легкий озноб и начинают болеть мышцы. Видимо, он все-таки простыл, не выдержав холодной погоды и слишком уж легкой свадебной одежды. Он совсем не замечает черного взгляда Хосока, того, как аккуратно он втягивает носом воздух, чтобы различить омежий запах, который выделяется чуточку сильнее обычного. И только когда они оказываются уже дома, в своей комнате, Юнги понимает, что за болезнь вдруг решила его подкосить. Хосок обнимает его со спины и целует обнаженные плечи, поглаживает впалый живот и утыкается носом в изгиб шеи, пока сам Юнги лишь несмело поглаживает его пальцы своими, одобряя все его действия. В конце концов, они ведь мужья.

***

Чимин зло хмыкает себе под нос и садится на какой-то большой пень, покрытый мхом с одной стороны. Он уже час слоняется здесь, мерзнет, топчется на одном месте, ожидая когда же великий и ужасный Чон Чонгук снизойдет до своего презренного раба и заберет из этого холода хоть куда-нибудь! Омега морщит нос и зарывается пальцами в волосы, чувствуя, что кое-где они слиплись от грузных капель крови, которая местами покрыла его голову словно настоящей корой. Тупая псина… Чимин шумно выдыхает и поднимает голову, чтобы рассмотреть между голых крон деревьев мерцающие звезды в ярком фиолетовом небе. Словно мириады ярких камешков сияют в лунном свете, словно даже они хотят его поддержать на этой чудовищной свадьбе своей красотой. Словно даже они знают, как сильно ему болит здесь, как не хочется быть… Дома бы он прошел Жатву. Прекраснейший обряд без жертв и крови, когда омег красиво наряжают, когда они не стоят синие на холоде, ожидая когда же их будущий муж будет так любезен их забрать, когда омег украшают яркими лентами, вплетают их в волосы. Чудесный праздник для влюбленных, когда все решают только пылкие чувства, страстные поцелуи и горячая молодая кровь. Когда вы смотрите друг другу в глаза, мечтая, чтобы миг этот не рассеялся, чтобы он остановился, чтобы та высшая степень любви обожгла изнеженный бархат кожи, подпалила сердце вечным огнем и оставила его гореть любовью вечно. Он бы тогда стоял в общем кругу и ожидал того момента, когда достанется лучшему (Тэмину). Он думает только о своем альфе, о его хмельном запахе, который впитал в себя деревянный браслет. Чимин часто подносит его к носу, вдыхая, наслаждается запахом и обрывками воспоминаний, когда и у него было долго и счастливо, когда и он мог гордо похвастаться своим альфой, отмахиваясь от таких надоедливых мальчишек, как Чонгук, которые так отчаянно пытались урвать у него поцелуй хотя бы в щеку. Омега прикрывает глаза и выдыхает через нос, чувствуя, как холод огнем обжигает кожу. Несколько грузных холодных капель падают ему прямо на щеки, он касается их пальцами и снова заглядывает в чистое небо. Наверняка это из тех редких листьев, которые уже не выдерживают натиска сырой осени, мерзнут в ней так же, как и он, надеются лишь на весну. Несчастные деревья, которые в несколько мгновений растеряли свою красоту и убранство, остались худыми и скорченными стеллами с ветками, которые в мольбе тянутся к чудесному небу. Он тоже тянется к нему, боязливо протягивает вверх руку в слепой надежде коснуться шелкового неба. В чудный флюид, который укрывает их сверху, сверкает и сияет изнутри жидким солнцем или льдистой луной. Чимин вглядывается в него, приоткрывает губы, чувствуя как на них оседает влага из воздуха, а густые клубочки пара украшают его глубокое, мерное дыхание. Осень в этом году какая-то слишком холодная, озябшая. Чимин вспоминает еще начало месяца, когда солнце лилось на них жидким золотом, уже не обжигало, а нежно грело, путалось в его светлых волосах и отражалось в чудесных глазах его альфы, когда они, два дурака, лежали просто на траве и клялись в вечной любви. Какими же они были глупцами… С чего решили, что судьба их пожалеет, что сжалится над ними и позволит быть вместе, связать себя общей кровью и плотью в маленьких жизнях? С чего он сам взял, что Луна, будь она неладна, за столько десятков лет вдруг привычно не обратит внимание на него? Лучше уж вылететь из круга. Лучше заклеймить себя потаскухой, но остаться рядом с любимым, войти в круг Жатвы не наряженым, а пустым, в белых и бедных одеждах, но зато с уверенностью, что он точно будет с Тэмином. Может, свадьба будет слишком скромна, зато с дорогим сердцу человеком. Как жаль, что красивые истории любви никогда не лишены трагедии… Сейчас осень дышит холодом в затылок, плачет затяжными, но не проливными дождями, которые заставляют лишь сильнее сжиматься на узкой лежанке возле печки, вспоминая о ярком солнце. О его теплом свете, который лился на кожу медом, жидким золотом, кутал, согревал и оберегал, кажется, от всего на свете… И да, ему всего лишь это казалось… Тяжелый выдох срывается с его губ и он опускает руку. Толку ему с этого неба, с этой Луны и Солнца, если даже они не могут его спасти, если даже они не могут хотя бы раз исполнить его крошечное желание — вернуть к любимому. Почему? Почему его забрали из дома? Почему отобрали альфу, которого он любит больше жизни и ради которого он готов был на все? Почему впервые за столько лет из его рода выбрали омегу? Потому что впервые кто-то из омег полюбил альфу до свадьбы, а не задолго после?! Чимин так неловко вспоминает разговоры папы и дедушек, как они шли в круг на Жатве лишь ради того, чтобы лишний раз продемонстрировать красоту своего убранства, лишний раз убедиться, что и с их общей серостью и блеклостью на фоне остальных, достойные альфы и на них найдутся. И они находились. Хорошие мужчины из неплохих семей выходили за ними, сражались за них, забирали их и любили так, как, наверное, не мог любить никто. А они в большей мере привыкали. Папа не раз говорил, что полюбил отца уже далеко после рождения Чимина и не видел в этом абсолютно ничего плохого. В конце концов, он в свои шестнадцать замуж не просился и не спешил. В отличие от самого Чимина. Пак шмыгает носом и выпячивает нижнюю губу, но сразу же затихает, когда слышит тяжелую поступь мощных лап. Он замирает, вглядываясь в мутные тени на узкой тропинке, которые лишь еле-еле освещает яркая Луна, и пораженно ахает, когда видит огромное черное чудовище со сверкающими янтарем глазами и жемчужно-белыми клыками, которые показываются из пасти. Если это его смерть, то она действительно ужасна. Зверь, между тем, медленно подходит к нему, ступает так, будто хочет, чтобы умер он в этом чудовищном предвкушении. Чимина пробивает дрожь, он сжимается весь и сутулит спину, но продолжает в упор смотреть на монстра, ожидая его нападения, не хочет умирать в неведении. Волк останавливается совсем рядом с ним, начинает вытягиваться и совсем скоро над омегой возвышается Чонгук, смотрит своими горящими огнем глазами с тем привычным триумфом и обожанием, будто это все, будто дальше его ждет исключительно любовь и ласка, счастливая семья и покладистый муж. Ха. Наивный… — Чимин… Я так… — Пошли уже, мне холодно. Омега всеми силами старается скрыть раздражение в голосе, но получается это у него ужасно. Он поднимается с насиженного места и хмуро смотрит на альфу, который и слова больше сказать не может, разглядывает лишь пораженно с приоткрытыми губами, не может даже вздохнуть нормально. Когда он бежал по стойкому запаху Чимина, он почему-то был уверен, что это для него прямой намек, омега не пытался сбежать, не пытался скрыться или нарваться на другого альфу, чтобы повязать с ним жизнь. Он позволил идти за собою, позволил действительно быть почти слепым и бежать, ориентируясь лишь на ощущения. Он позволил ему помечтать о том, что, быть может, еще не любит, но уже чувствует хотя бы отголоски симпатии. — Чонгук, я уже синею от холода! Выводи меня отсюда! Но, кажется, мечта его просто смехотворна. Они идут молча дальше. Альфа хмуро поглядывает на омегу искоса, но больше говорить не решается. Раздражение Чимина пронизывает молниями воздух и прямо показывает, что лучше к нему сейчас даже не подходить. Он смотрит прямо перед собою, сводит брови от чего между ними залегает морщинка, и несильно сжимает руки в кулак. Он думал, что вынести это будет проще, что он спокойно встретит Чонгука и пойдет с ним к поселку, не подпустит ночью, благо, у него еще даже первой течки не было и есть хорошая возможность отвертеться. Но когда он увидел альфу, когда он открыл свою паршивую пасть… Чимин просто не выдержал, начал огрызаться и сейчас они оба идут чернее тучи в свой самый счастливый день. Омега шумно выдыхает и опускает голову, смотрит себе под ноги и из последних сил держится, чтобы не расплакаться прямо здесь, упасть от бессилия на колени и голосить на весь лес, потому что сил уже нет, желания нет, а любви и не было никогда… Никогда не связывала их даже хлипкая симпатия и хотя бы немного дружба. Между ними пустота и пропасть, огромная бездонная пропасть, из которой веет холодом и завывающими ветрами, пушистыми снежинками и острыми осколками льда. Чимину кажется, будто он заглядывает в нее, смотрит вниз, от чего его ресницы и челка покрываются вмиг инеем, становятся белыми-белыми, щеки стынут, не краснеют, а наоборот — бледнеют, становятся похожими на бумагу. Чимин украдкой смотрит на Чонгука, но тот словно и не замечает ничего, словно не замечает это «ничего», которое встало между ними и теперь выкручивает их кости, сжимает легкие и сердца, заставляя выхаркивать собственную кровь и мучаться от взаимного безразличия. Счастья молодым! Когда они выходят из леса, их встречают весело. Оборотни весело смеются и галдят без умолку, хотя, вполне возможно, это вовсе не для них. Чимин шумно вдыхает воздух и расправляет плечи, выравнивает спину в надежде, что это предаст ему хоть немного уверенности, да и поможет избежать лишних сплетен. Ему это уж точно не нужно… Пусть все отстанут! Замолчат! Когда они подходят к алтарю, жрец поджигает в ритуальном костре вязку трав, от запаха которых откровенно тошнит. Чимин еле сдерживает рвотные позывы когда мужчина делает все три круга вокруг них, чтобы потом выбросить этот веник в костер. Потом давится пресной булкой и запивает ее кислым вином, от которого разве только глаза не вылезают, и их отпускают домой. Он плетется следом за Чонгуком, который после церемонии знатно повеселел и расслабился. Альфа уверенно ведет по пустующей улочке, не останавливается ни на секундочку и не сбивается с шагу. Вокруг стоят голые деревья и кусты, Чимин немного ежится от редких порывов ветра и обнимает себя за плечи, потому что накидку ему так никто и не отдал, мол, традиция. Тупая, как и все остальные традиции, связанные с Луной. Чонгук подводит их к небольшому домику, такому же, как и десяток других рядом, разве только какие-то мелкие детали отличаются. Чимин еле заметно выдыхает и прикрывает глаза. Он не ляжет под альфу ни сегодня, ни завтра. Не признает его своим, а он пусть мучается. Пусть ощутит всю его боль, пусть она живет в нем, течет в нем вместо крови и стучит вместо сердца. Пусть он сам станет невыносимой болью, раздирает себе грудь, чтобы вырвать, или хотя бы отвлечься от нее, чтобы не чувствовать того чудовищного состояния. Чтобы ничего не чувствовать… Они заходят внутрь и Чимин блаженно вздыхает, когда кожу обдает теплым воздухом. В печке горит огонь, и наверняка это наибольшая его радость за последнее время, проведенное с оборотнями. — Чимин, спальня в соседней комнате, пошли. Чонгук и сам неловко мнется, но идет первый, понимая, что вряд ли омега знает куда ему следует идти, открывает перед ним дверь, позволяя зайти. Омега уверенно заходит в их спальню, рассматривая резную кровать с белоснежным бельем и несколько расписанных сундуков для вещей. Окно здесь одно, и то небольшое, закрытое, чтобы не выпускать тепло, зато в углу горит лучина, наполняя помещение тусклым светом. — Чимин… Омега поднимает ладонь вверх, заставляя мужа замолчать, закусывает нижнюю губу и резко вскидывает голову. — Мы не будем спать вместе, — он говорит достаточно твердо, чтобы внушить это еще и себе, потому что сомневается, что альфа вдруг откажет себе в удовольствии и упустит такую возможность провести ночь с любимым, не смотря ни на что. — Но ведь!.. — Или я вспорю себе горло. Чонгук стихает, а потом раздраженно фыркает и уходит из комнаты, громко хлопнув дверью. Чимин в ту же секунду оседает на пол и хватается за голову. Счастья молодым! Счастья!