Цвет жасмина

Джин прижимает к себе хнычущего Тэхена, держит крепко его крошечные совсем ручки, пока Намджун лишь недовольно цокает языком, продолжая лить пахучую воду на мыльные коленки. И как он только умудряется?.. Бежал, споткнулся… Шел и упал, ухватился за горячую крышку котелка или за нож не с той стороны. Маленький омежка в один момент стал большой такой бедой, которая все сильнее и сильнее притягивала к себе неприятности. Стоит только оставить его одного и все. Не было еще и дня за эту неделю, чтобы младший чего не учудил. Приходит со школы с синяками и в потрепанной одежде, выпячивает нижнюю губу из-за ранок на своих маленьких ладошках и не разрешает никогда смотреть на свои коленки. Стоит ли говорить о том, что Намджун и слова не хочет слышать? — И не реви, сам виноват, — альфа строго смотрит на сына, который от такого тона только сильнее вжимается спиной в живот Сокджина, дрожит от плача в его руках и на отца старается не смотреть. — Сколько раз говорить, чтобы ты там не ходил? Сколько раз тебе нужно сказать, что кучи из бревен — совсем не игрушки? А если бы тебя привалило?! — Отец… — Тэхен, молчи, — Намджун подхватывает полотенце, которое лежит рядом с мужем и начинает аккуратно промакивать еще кровоточащие ранки сына, целует их уже давно по привычке. — Малыш, прошу тебя… Я не хочу ругать тебя, но я ведь волнуюсь. Тебе ведь тоже болит, почему ты так поступаешь? Тэхен безвольно опускает голову и закусывает нижнюю губу. Конечно, он ведь ребенок, он не хочет себя покалечить или пораниться, не хочет, чтобы за него переживали родные, боясь лишний раз отпустить на улицу. Джин отпускает его руки и мягко обнимает за талию, поглаживает тонкий детский бок и целует в висок. Он хочет его поддержать, хочет успокоить, лишь бы только этот малыш не плакал больше, лишь бы не стирал слезы со щек расцарапанными ладошками и не утыкался носиком в грудь от того, что горечь оседает на языке, от того, что и без того болит все тело, а синяки распускаются уродливыми цветами на нежной детской коже. — Пошли обедать, — Джин слабо улыбается и легко подхватывает мальчика на руки, от чего он обнимает его и руками и ногами, утыкается носом в ключицу и немного успокаивается. — Я сегодня приготовил суп и рыбный пирог. Он целует ребенка в щеку и усаживает на скамейку за столом. Джин смотрит на малыша лишь краем глаза, тяжело вздыхает себе под нос, понимая, что где-то что-то здесь не то. Не раз он уже разговаривал с Тэхеном, не раз расспрашивал о том, как его дела, или вообще о том, как они здесь живут в целом. Он много слышит о Намджуне и вообще ничего о других, мальчик не говорит с восторгом о детстве, не говорит о друзьях или хотя бы приятелях. Он постоянно один. Во всех передрягах и во всех своих радостях. Во всей своей жизни, которая у маленького омежки должна быть наполнена счастьем и кучей друзей, но у него почему-то наполнена лишь болью и одиночеством, которое струится в его крови, течет по венам жарким ядом, отравляя так, как не должно еще отравлять. Тэхен словно тонет в болоте. В болоте, которое носит его же имя и плоть его, хранит жар крови и крепость костей, которые, кажется, вот-вот и треснут уже, пойдут по всей длине матовыми молниями от обиды и горечи. От того дурного, что захватило его юную душу и не дает уйти, не дает вырваться и вдохнуть полной грудью. Закричать на полные легкие, чтобы почувствовать свою жизнь, чтобы она текла в нем живительными родниками и святой водой, которая изгоняет демонов, изгоняет паразитов, изгоняет злых людей из жизни. Джин чувствует, что у мальчика что-то болит, что ему до физической боли душно, словно будь такая возможность, он бы сразу покинул их… Оставил худое тело с холодным сердцем и не жалел бы ни о чем. Может, только по отцу бы грустил, проливая слезы на пуховых облачках, вытирал бы щеки уже мягкими ладошками без ранок, которые постоянно болят, которые горят огнем и не дают спать по ночам. Поэтому он старается обнять его крепче каждый раз, говорить чаще и немного, совсем чуть-чуть, прикрывает перед Намджуном, привирает и выгораживает даже несмотря на хмурый взгляд и явное недоверие. Он врать не хочет, но… Что он вообще может, когда Тэхен снова со сбитыми коленями, снова хмурится и снова прячет взгляд, выдумывая очередную небылицу? Уже только ночью, когда на улице стоит кромешная темнота и ни единого звука не слышно с улицы, обнаженный Сокджин тихо выбирается из объятий своего мужчины. Намджун уже спит, лежит на боку, от чего кожа на его спине натягивается плотно на костях, демострируя ровный ряд позвонков и широкие крепкие лопатки. В тусклом свете лучины и интимной мягкости темной комнаты он прекрасен. Такой крепкий и статный, что омега до сих пор удивляется, как он только не переломал его своими огромными ручищами в первую брачную ночь. Такой крепкий и статный, что у него до сих пор коленки дрожат от одного лишь взгляда и поцелуя в щеку. А может он сам просто слишком юн и впечатлителен? Сокджин раздраженно убирает отросшую челку пальцами и наспех натягивает на голые ноги простые брюки, выходит из комнаты, закрывая дверь за собою тихо-тихо. Он не хочет, чтобы об этих его похождениях знал Намджун, не хочет лишний раз натыкаться на его хмурый взгляд, но что он может сделать, если у него душа не на месте? Если сердце стучит в груди так, будто хочет либо ребра проломить к чертям собачьим, либо само себя изрезать на мелкие лоскутки. Он хочет помочь Тэхену, хочет спасти его и уберечь от всех мирских бед, укрыть от боли и поддержать, там, где не всегда Намджун может. Альфа хороший отец, заботливый и добрый, но альфа все еще остается альфой. Где-то слишком серьезный и строгий, а где-то слишком безразличный, он не поглядывает на сына, когда тот плачет, не наблюдает за тем, как трогательно он каждый раз обнимает, не прислушивается к тому, что он говорит. Намджун заботится о нем, как может, старается и справляется, но ведь и не знает о многом, а Тэхен и не спешит рассказывать, полагая, что отец и так знает. Сокджин тихо идет к небольшой лесенке, взбирается по ней и открывает тихо люк. Он рассматривает комнату мальчика в тусклом свете и, когда видит его сидящего на постели, то вылезает полностью, чтобы подойти ближе. Тэхен сидит, уткнувшись носом в сбитые коленки, обнимает себя, но плечи его не дрожат да и сам он не всхлипывает. — Ты чего не спишь? Ребенок испуганно поднимает голову, когда Сокджин садится рядом с ним и крупно вздрагивает, когда тот его обнимает. — Не могу заснуть, ранки болят, — и он почти не врет, но все равно понуро опускает голову, чтобы старший омега не заметил подвоха в его словах. Он не хочет об этом говорить сам, не хочет, чтобы с ним говорили об этом и уж тем более, не хочет, чтобы упоминали даже. Это ведь его. Сокровенное и томное, то, что заставляет сердце заходиться, а ребра превращаться в мелкую-мелкую пыль, которая и осыпается на дне грудной клетки, заставляет надрывно кашлять, чтобы выплевывать белесые сгустки с алой кровью. То, что заставляет его каждый день ломаться, трещать по швам и немо стенать от боли, то, что рано или поздно его убьет, но он всеми силами старается продержаться как можно дольше. Перетерпеть и справиться самому. Или утонуть в глубоких синих страданиях, в болоте с живыми водорослями, которые уже опутали его ноги, связали намертво мудреными узлами и держат, словно в насмешку. Они позволяют ему дышать, позволяют вытягивать нос на поверхность, чтобы шумно вдохнуть, насытиться кислородом. Они все еще держат его, держат так, будто готовы в любую секунду утянуть, будто стоит лишь дернуться чуть сильнее и все. Уже никак ему не спастись… Тэхен решил пережить это сам уже относительно давно. Тогда и сейчас это кажется ему лучшим решением. — Да? Тогда давай я немного полежу с тобой, — Джин не спрашивает, он притягивает мальчишку поближе к себе и сжимает в теплых объятиях, укладывая на обнаженную грудь, поглаживает его худые детские плечи. Он сегодня уж точно добьется того, что мальчишка расколется, расскажет ему все без утайки, потому что действительно хочет помочь. Потому что хочет подарить хотя бы крошечный кусочек той любви, которой у него никогда не было. — У тебя странные пальцы, — как-то спросонья говорит Тэхен, рассматривая его ладони лишь мельком, хлопает глазами чуть медленно. — Сколько меня из-за этих пальцев унижали в школе, солнце, — Сокджин легко смеется, чувствуя, как вздрагивает в его руках мальчишка. — Альфы называли меня несуразным и уродливым, говорили, что и замуж никогда никто не возьмет, но… — Но? Он задумывается лишь на несколько мгновений и уже ловит пытливый взгляд Тэхена на себе, улыбается печально и продолжает. — Но это не имеет никакого значения, потому что, когда мы выросли, все встало на свои места. С каждым годом омеги хорошеют все больше, а альфы… Ну, они явно пытаются поумнеть, хоть и выходит у них это, откровенно говоря, так себе, — они тихонечко смеются, прижимаясь друг к дружке на достаточно большой кровати. — Знаешь, мне совсем скоро исполнится всего лишь семнадцать и я все еще в том возрасте, когда телу свойственно меняться. Я могу поправиться, а могу похудеть, могу приобрести более округлые формы и, возможно, даже немного изменится мой запах. Всему свойственно меняться… Ах, я ведь не об этом! Когда ты повзрослеешь, то заметишь, как легко альфы поддаются твоим словам, как на них действует приторная улыбочка и манерные прикосновения. У тебя все это еще впереди, ты вырастешь прекрасным юношей, на которого будут заглядываться альфы… — Но ведь не во мне дело, — Тэхен говорит чуть нехотя, но Джин его и понимает. Он тоже когда-то папе даже под угрозами не говорил о своих проблемах, молчал до последнего и изо всех сил пытался казаться сильным и независимым. Дурная идея была, если честно… — А в чем? — Они обижали меня, потому что папа умер, а теперь потому что мы приняли человека в семью. Но ты не подумай, я вовсе не… — Тэхен, не слушай ни одного, они просто хотят тебя укусить как можно больнее, они видят, что ты не можешь защитить себя сам, а если скажешь отцу, то будут обижать еще больше, — Джин прижимает к себе ребенка еще сильнее, зарывается пальцами в мягкие волосы и нежно перебирает. — Я придумаю что-нибудь. В мягких объятиях Тэхен засыпает, жмется к нему только сильнее, выискивая такое нужное ему тепло и отпускает лишь тогда, когда ему становится жарко и сон полностью захватывает разум. Джин лишь тепло улыбается и поднимается с детской постели, чтобы вернуться в их с Намджуном комнату. Он так и думал. Ничего удивительного, что бедного ребенка клюют уже все, кому не лень, пользуясь тем, что ябед они могут обижать еще больше. Такой бред, если честно… Куда уже больше, если на теле и живого места нет?! Куда больше, если хуже быть уже точно не может?! Джин невесело фыркает себе под нос, вспоминая себя в его годы. Тогда страх перед сверстниками был почти животным, тогда он и слово боялся папе сказать, признаться, что плачет ночью не от того, что сон плохой, а потому что просто не спится… Джин вспоминает, как его тогда ломало, как пронизывало и калечило каждый раз. Он помнит эти издевательства все. Никогда не забывал… А когда подрос и стал интересовать альф, то просто этим пользовался. Со всем цинизмом и эгоизмом, кривил губы на каждое признание и улыбался так иронично, что альфы с ума сходили, дрались за него почти что до последней крови, надеясь получить от него хоть один поцелуй. И почему они стали такими наивными?.. Он ведь даже взгляда теплее куска льда никому не дарил, не смотрел ни на кого даже с толикой симпатии. Он ненавидел их всех. С Намджуном стало проще. С Намджуном легче и вообще Намджун никогда даже и не думает его хоть где-то обидеть, относится с юмором, если что-то не получается и всегда целует с таким трепетом, в каком только и хочется тонуть, тонуть, тонуть… Так бесконечно и ненавязчиво, чтобы в голове мутилось, чтобы ноги подкашивались, а сердце каждый раз заходилось так, что дышать было бы тяжело. Для Джина Намджун — спасение, его благословение и надежда. В Намджуне он видит своего альфу, своего мужчину, того, о ком всегда мечтал и чей силуэт расплывчато видел рядом с собою ночами в самых сокровенных снах. А сейчас ясно видит в их общей постели. Он тихонечко заходит в комнату и снимает штаны, подходит к кровати и укладывается на свое место, целуя плечо Намджуну. — Где ты был? — альфа спросонья поворачивается к нему, чтобы сжать в объятиях, целует в щеку, хоть и не открывает глаз. — Я слышал, что Тэхен спускался, думал, может, ему помощь нужна, — Сокджин показательно зевает, устраиваясь поудобней в чужих руках, поглаживает ладони своего мужа. — Спи, дорогой, все хорошо.

***

Юнги просыпается не то чтобы ранним утром, но достаточно рано. Тело неприятно ноет, а Хосока рядом непривычно нет. Он недовольно морщит нос и кривит губы. Он ведь уже так привык просыпаться в объятиях мужа, целовать его куда-то в шею и засыпать дальше, чтобы проснуться уже от поцелуев, которые щедро ласкают его ключицы или плечи. Он уже привык к тому, что Хосок постоянно рядом с ним, целует, обнимает, приносит поесть и попить, а еще говорит, что любит больше жизни, целует свою метку перед сном, наслаждаясь их совместным запахом. Юнги привык к ласкам, привык урчать котиком и не забивать свою голову абсолютно ничем. Он уже привык, что у него есть муж, который заботится о нем и никого лишний раз не подпускает. Он привык уже к тому, чтобы просто лежать в чужих мягких объятиях, слушать мерный стук сердца и забываться в сильных руках, позволяя им оглаживать спину, бока и юношеские худые бедра. Юнги привык к тому, что Хосок о нем заботится, что нежит любовью и поцелуями. Он уже даже не думает ни о ком, ни о дяде, ни о папе Хосока — смирятся. Они должны смириться с их семьей и любовью, должны принять это и не вмешиваться, потому что ничего не изменится. Они рядом друг с другом, друг для друга и любовь эта лишь для них — особенная. Цветет изнеженными цветами шиповника и каждого постороннего ранит острыми шипами. Она сокровенная, словно тайный шифр лишь для них двоих, язык взглядов и прикосновений, который только они понимают, которым они дышат и упиваются, сплетая пальцы спросонья и целуя. Юнги потягивается на постели и лениво переворачивается на живот, думая лишь о том, когда его муж к нему вернется. Когда снова поцелует и прижмет к себе, прошепчет, что очень сильно любит. И когда дверь в их комнату открывается, то он даже вдрагивает от ее громкого хлопка, когда влетает папа Хосока. — А он здесь разлегся! Мужчина зло притопывает ногою и упирает руки в бока, от чего Юнги шумно сглатывает и сжимается на кровати, прижимая одеяло к груди. Вот и доброе утро… — Простите?.. — А ну вставай! Работать будешь, а не только ноги раздвигать! — мужчина зло фыркает, раздраженно наблюдая за тем, как мальчишка лишь чуть испуганно хлопает глазами — шлюха, которая влезла в идеальную пару и лишила его сына чудесного мужа, который бы выносил ему чудесных волчат. Тварь такая же, как и его шлюховатый дядя, прикидывается только таким гордым и правильным, дурачит голову его сыну, а на деле станет несчастьем для их семьи и настоящим проклятием для Хосока. — Вставай давай! Он грубо хватает его за запястье и стаскивает с кровати на пол, не заботясь даже о наготе мальчишки, швыряет почти на холодные доски. Будут синяки — пусть. Пусть знает, что не так просто уводить чужих альф! Пусть не ждет хлеба и меда от него, а Хосок… Хосок просто вспыльчивый, увлекся, как мальчишка, его и надоумить легко, да и сам уже скоро оттает. Может, Юнги и задурил его голову своей юностью и энергией, выделяясь на общем фоне кротких и покладистых омег, но в семейной жизни он покажет всю свою бесполезность и беспомощность, ведь он ни капельки не омега. Что-то среднее между альфой и бетой, неудачное. Отвратительное. Мужчина морщит нос, наблюдая за тем, как парень неловко дрожащими руками натягивает на себя простые штаны и морщит нос. — Не одевайся полностью, вымойся сначала, чтобы не позорить нас перед соседями настолько сильно… — Да чем я уже опозорю? — Юнги тяжело сглатывает вязкий комок слюны, смотрит понуро, исподлобья, на свекра, понимая, что все его надежды превращаются просто в мечты. Не смирятся, не примут и никогда их не одобрят, не признают их семью и будут кусать, кусать, пока не съедят окончательно. — Одна твоя суть позорит Чонов. Иди вымойся, я даже воды тебе уже принес! Живее давай! Папа Хосока снова грубо хватает его за плечо и силой выводит из комнаты. Юнги закусывает щеку изнутри, чтобы в ответ не огрызнуться. Все-таки он старше, это папа его мужа, да и порядков оборотней он, если честно, не знает. Может, омега должен скрывать запах своего альфы. Может, омегам неприлично выдавать свой статус… Ага, в сорок лет светить девственностью запаха и задирать к небу нос, мол, чистый, нетронутый. Будто это так красиво носить чистоту, когда у тебя есть муж и дети… Будто семья это нечто ужасное и постыдное. Юнги криво ухмыляется своим мыслям. Наверняка это любезное исключение лишь для него, наверняка для других это не повод даже переживать лишний раз, учитывая Мёли, учитывая то, с какой гордостью каждый раз он обнимал Хосока при всех, с каким презрением смотрел лично на него. К счастью, его надежды остались лишь надеждами. К сожалению, все его слезы выльются на Юнги. — Вымойся и будешь помогать мне, сомневаюсь, что ты умеешь хоть что-нибудь, — старший омега хмыкает себе под нос и небрежно швыряет полотенце на лавочку, рядом с которой стоит большой таз с водою. — И еще, мое имя Сонхва, называй меня только так. Мужчина кривит губы, а потом уходит на улицу, хлопнув дверью. Холодный воздух облизывает тело Юнги мокрыми языками, он обхватывает свои плечи, содрогаясь и шумно выдыхает. Хочется чтобы рядом был Хосок и защищал от всего на свете… Особенно от своего папы. Горечь оседает на языке тающими кристаллами, которые все равно остаются противной крошкой на зубах и языке. Юнги шумно сглатывает ее, чувствуя как сводит глотку, как внезапно она отекает и дышать становится все сложнее и сложнее. Можно подумать… Можно подумать его дядя принял их пару радушнее и теплее, обрадовался, или хотя бы не разочаровался настолько открыто, на людях. Самый родной человек сейчас, тот, кто должен был помочь ему и поддержать, внезапно стал одним из первых противников, одним из первых ненавистников его семьи. Не принял, не понял и понимать, кажется, отказался, чтобы в любой момент высказаться об этом, напомнить, что его выбор — нелучший, что есть достойные альфы на место его мужа и отца детей. Что Хосок никто и звать его никак, семья у него паршивая и лучший вариант рвать с ними связь сразу, рвать по живому и не смотреть на кровь, которая струится по лоскуткам больного сердца, которая стекает почти черными ручейками вниз и которая наполняет его рот, заставляет давиться. Юнги чувствует этот чудовищный вкус на губах. Чувствует во рту вкус ржавчины, которая покрывает налетом зубы и не вызывает ничего, кроме тошноты и отвращения. Ужас. В будущем он видит только темноту. Непроходимый лес, в котором все булькает и чавкает, в котором нет дорожек, одно лишь болото. Мерзкое и зловонное, которое хранит лишь тишину и изредка загробное урчание. Звук из глубин самой преисподней, который поселился в окружающих, превратил их в мерзких слизких жаб, уродливых существ, которые способны лишь квакать и пожирать других, выедать их душу из самой глубины тела. Будто им не все равно… Будто кому-нибудь интересно их мнение. Юнги закусывает нижнюю губу и быстро моется, не желая нарываться на гнев своего свекра, не выслушивать его крики и упреки. Будто он виноват, что Хосок папочку не послушал и поступил так, как поступают взрослые альфы, выбрал того омегу, которого хотел видеть рядом с собою всю жизнь. Выбрал того, к кому тянулось сердце, а не слащавого милашку, которого обожал его папа, который лез на руки и вел себя так, будто все уже давно решено. Даже он Хосока не спросил, мнением не поинтересовался, а теперь наверняка слезы льет из-за того, что ничего не получилось. Из-за того, что альфа внезапно решил показать свой характер и пойти против всех. Юнги шумно выдыхает, когда надевает на себя рубаху и приглаживает ладонью волосы, надеется лишь на то, что и он не стал заложником игр своего мужа, не стал такой же жертвой его эгоизма. А впрочем, время покажет. Дальше день для него проходит, как в тумане. В бреду из постоянных издевательств и насмешек, которым конца края не видно, которые выматывают его физически до того, что он готов в любой момент свалиться. Сонхва не щадит его ни на миг. Испытывает нервы на прочность, не сдерживая ни единой шпильки в его сторону, фыркает, хмыкает презрительно и каждый раз повторяет, что никакого толку с него не будет, а любимый сыночек еще успеет одуматься и понять, что его выбор никак не лучший. А Юнги терпит, надеясь, что когда-нибудь это издевательство кончится, шпильки прекратятся. Ведь он не ленивый, потому что считает, что его драгоценный супруг должен носить воду, а не он; не плохой хозяин из-за того, что обед хочет приготовить позже, чтобы он был теплым и его не пришлось греть. И уж точно не баловень, если печь топит до того, что в доме можно и голышом ходить, а не просто есть приготовить. Зачем вообще терпеть неудобства в своем же доме?! Юнги зло вымешивает тесто на хлеб, вбивая в стол его настолько сильно, что тот ходуном ходит. И тесто у свекра жесткое! Не жирное, от рук почти не отстает, будто специально такое сделал, чтобы еще и перед мужем пристыдить, мол, посмотри кого в дом приволок, даже хлеба испечь не умеет. А он, между прочим, умеет, и не безрукий он какой-то, сам может и дом в порядок привести, и приготовить поесть. И нет трагедии в том, что Хосок тоже будет помогать ему с тяжелой работой. Можно подумать, что он и в доме не живет с таким раскладом. — Бестолковый! — грубое льняное полотенце проходится по его шее не хуже любого веника. Юнги шипит, хватаясь за больное место и предусмотрительно отходит на несколько шагов. — Чего ты это тесто колотишь?! Его же нужно мягко вымесить, почти что пальчиками, а не вымещать на нем всю свою беспомощность! — Не судите всех по себе, а тесто это дубовое и топором не вымесишь! — Он еще и огрызается, герой! Бестолочь такая, не можешь и хлеба испечь! — Ну и вашего я еще не пробовал, — Юнги едко улыбается и щурит лисьи глаза, рассматривая свекра, не без удовольствия наблюдает за тем, как глаза мужчины наливаются ярко-красными от гнева, а потом он снова замахивается полотенцем и почти бьет. Почти… — А ты что это делаешь?! — Лихван подлетает к ним, кажется, лишь за мгновение, хватает запястье старшего омеги так, что тот пищит от пронзающей боли. — Это такие у тебя условия для жизни молодой семьи?! — Я его в свою семью не брал! — Сонхва кривит губы, вырывая запястье из чужой хватки, и упирает руки в бока, готовясь к очередной словесной перепалке. — Да, вон твой сыночек все же потрудился и перечеркнул моему племяннику всю жизнь! Полюбил до того, что после течки кинул в одном доме с волком! — О, ну если бы твой драгоценный племянник не раздвигал ноги перед каждым падлом, то, быть может, и Чоном бы никогда не стал, — Сонхва чуть прищуривается, чувствуя, как на губах уже оседает вкус победы над такой же мразотной сукой, как и его зять. Разве только эта нервы дольше треплет, выедает мозги и не держит свой паршивый язык за зубами. — А кто тогда твой чудесный сыночек, если скачет между каждых разведенных ног? Неужели такое же падло… — Ублюдок! Я убью тебя! Юнги взвизгивает, когда его дядя получает смачную пощечину от его свекра, но тут же затихает, чувствуя волны гнева, которые расходятся от них огромными волнами, захлестывают с головой и заставляют закрывать руками уши. Лихван снова хватает руку мужчины и грубо одергивает, так, будто хочет ее оторвать совсем, но его соперник, кажется, и вовсе не держится на ногах, отлетает к стене спиною, чтобы потом с рычанием кинуться обратно на него. — Я глотку тебе перегрызу, тупая сука! — Да? Юнги, мое последнее желание: пристрели этого бешеного пса! — А что здесь происходит? Голос Хосока заставляет двоих омег резко отпрянуть друг от друга, переглянувшись. Альфа заходит в дом, оставляя накидку на вешалке и подходит к Юнги, обнимая его со спины и целует за ухом. Сонхва и Лихван хмуро переглядываются, видимо, вид счастливых молодоженов вовсе не делает их счастливыми, лишь распаляет гнев еще больше. — Так уж приключилось, что твой драгоценный папочка, лупил моего племянника, как какой-то скот, — Лихван упирает руки в бока и вскидывает подбородок, зыркает зло на другого омегу, будто если бы мог, то убил бы на месте точно. — Ну кто же знал, что мой любимый зять совершенно не разбирается в хозяйственных делах и огрызается, как какой-то отброс вместо того, чтобы послушать мудрый совет… — И давно это ты стал мудрым? Не помню, чтобы ты хоть читать умел! — Оба замолчите, — Хосок натянуто улыбается, прижимая мужа к себе сильнее. — Лихван-хен, если ты так сомневаешься в умственных способностях моего папы, то посомневайся тогда и в способностях своего мужа, все же они вышли из-под руки одного учителя. Папа, Юнги всего лишь шестнадцать, ничего страшного если он чего-то в чужом доме не понимает. Вы оба, не лезьте в чужую семью. Сонхва фыркает на замечание сына и демонстративно уходит в свою комнату, хлопнув дверью. Лихван шипит что-то чертовски обидное себе под нос и тоже уходит, понимая, что с альфой спорить смысла никакого нет. Хосок же лишь удовлетворенно улыбается и разворачивает мужа к себе, чтобы впиться в губы нежным поцелуем. Юнги охотно отвечает, приоткрывая рот, впускает чужой язык и обвивает руками шею своего альфы. Самое приятное за весь чертов день — их встреча, когда снова можно вдохнуть друг друга полной грудью и расправить от легкости плечи, когда можно тепло друг другу улыбнуться и посмотреть в любимые глаза, когда чувствуешь покой от одного лишь чувства присутствия нужного тебе человека. Когда сходишь с ума, утопая в сладком поцелуе, в чужих касаниях и любви, только вот не чужой, а их собственной. Одной на двоих. Юнги запускает пальцы в карамельные волосы своего мужа, легонько сжимает их и стонет, когда крепкие ладони сползают с талии ниже, оглаживают его напряженную поясницу. Он уже успел соскучиться, успел капризно захотеть увидеть Хосока именно здесь и сейчас по несколько раз на дню. Он настолько привык к мужу за время течки, что теперь находится без него равносильно настоящей пытке. — Я скучал, Юн, — Хосок шепчет прямо в губы, так же пылко, как шептал комплименты в постели, лаская его. Омега тает от его шепота, ноги предательски подкашиваются и держится он руками из последних сил, утыкается лишь носом в изгиб шеи. Он, быть может, и сказал бы что-нибудь настолько же нежное в ответ, но нет, не может. Не может даже языком пошевелить, только мурчит так мягко-мягко, будто домашний котенок, ластится к рукам, наслаждаясь лаской, утыкается носом в теплую кожу. — Эй, ты чего? Что-то тебя сегодня разморило, пойдем, передохнем, ты устал… — Хосок, а если они нас не примут? Если это все будет еще хуже и хуже? — Юнги облизывает губы, пытаясь справиться с нервозностью, сжимает в ладошках плотный воротник рубахи и шумно дышит. Альфа лишь сильнее прижимает его к себе, целует в ровный лоб, поглаживая фигурные лопатки. — Не думай об этом… Совсем скоро мы уже переедем в свой дом. «Потому что здесь жизни нам все равно не дадут».

***

Чимин просыпается почти ранним утром, сладко потягивается в теплой постели и мурлычет котенком, переворачиваясь на живот. В доме все еще тихо, Чонгук не топчется за дверью, а в комнате очень тепло. Альфа ушел, ну и пусть себе катится. Желательно на подольше, желательно к отцу, который его загоняет до того состояния, что он просто придет домой и вырубится. А он, как хороший муж, не будет ему мешать. Чимин ухмыляется и поднимается с постели. Он Чонгука уже под себя почти подмял, под себя перекроил, и если альфа пытается сделать вид, что он дома хозяин, то… Он вполне может и накричать, вытрепать душу так, чтобы, тварь такая, в тысячный и десятитысячный раз пожалел о том, что взял его в мужья. Так просто не отделается. Повелся на смазливое личико, не учитывая того, что оно его ненавидит и ненависть эта будет настолько безграничной, что сможет сметать все на своем пути, гореть жарким пламенем и обжигать до того кожу, что и душа волдырями возьмется. Чимин никого не щадит здесь. Не видит ни единой причины для того, чтобы хоть к одной псине относится, как нормальному полноценному человеку. С человеческими чувствами! Не знает никого, в чьем сердце хоть на секундочку поселялась любовь, а не чудовищное чувство голода или инстинкт продолжения рода. Чимина от оборотней воротит, выворачивает наизнанку и скручивает узлами. Заставляет просыпаться среди ночи не от собственных криков, а от паралича, от адского чувства, когда даже пальцем пошевелить не можешь и только смотришь в потолок, надеясь хоть в сонном бреду различить сокровенный образ. Хоть там почувствовать теплые руки и нежные поцелуи, услышать трепетные признания, а не бояться того, что в любую секунду тебя сожрут и кости обглодают. И хоть дядя Юнги каждый раз уверяет его, что оборотни человечины не едят, отшучиваясь, что она жесткая, Чимин видит этот взгляд Чонгука. Так на кусок мяса смотрят, а не на омег! На товар, на вещь, на украшение, но не на омегу, не на то живое, в чьем сердце еще живет душа. Тэмин никогда на него так не смотрел. Не позволял себе… Да и вряд ли человек способен так смотреть хоть на кого-то… Вряд ли у человека хватит кровожадности на это… Чимин шумно сглатывает, смаргивает миражи прошлого, ведь уже смирился с тем, что его ничего не ждет. Ни мужа любимого, ни семьи нормальной. Здесь его не ждет ничего, кроме своры во главе с Чонгуком. С алыми глазами и белоснежными острыми клыками, они уже поглумились над его душой, у него осталось одно лишь тело. Хотелось бы верить, что дальше они не зайдут… Чимин шумно выдыхает и поднимается с постели, нужно вставать. Все же хочется поесть и умыться после ночи, чтобы немного привести мысли в порядок и прогнать навязчивые мечты, которые все равно никогда не станут реальностью. Которые скорее задушат его, чем принесут настоящее семейное счастье. Он выходит из комнаты, на ходу приглаживая волосы и пораженно ахает, оступаясь, когда из-за печки резко показывается чужая голова. Родственники Чонгука вообще-то живут на другом конце поселка, но его папа каждый день целую неделю приходит к ним, чтобы помогать. И это больше походит на катастрофу. Чон Лили — крошечный, он еле-еле дотягивает ростом до полутора метра, щупленький, с длинными насыщено-темными волосами и ресницами, тонкими пальчиками. А еще он постоянно на его стороне. Еще в первое утро Чимин решил для себя, что он не будет ничего делать, что и пальцем не пошевелит в этом доме… и продержался с этими убеждениями чуть меньше, чем до полудня. Ему стало стыдно. Крошечный Лили приготовил обед, убрал в доме, отчитал Чонгука за то, что он кричит на мужа, спросил о самочувствии любимого зятя и порывался принести воды. И хоть Чимин обещал себе, обещал сделать так, чтобы его из чертового поселка выгоняли с метлами, он просто не смог. Не смог смотреть, как это кукольное создание надрывается, пока он лишь сидит, слушать, как он оправдывает его перед мужем, присмиряет своего сына, а не чудака, который прожил здесь меньше месяца и так и не принял оборотней, как своих. Отгородился от них, существуя лишь благодаря тем чахлым мечтам о Тэмине, которые с каждым разом становятся все мрачнее и мрачнее. — Доброе утро, детка, прости, что напугал, — мужчина тепло улыбается, подбрасывая еще немного трав в небольшой котелок, который кипит на плите. — Доброе… Ничего, а почему вы сегодня так рано? — А что мне делать? Так хоть деткам своим помогу, тем более Чонгук сказал, что ты прошлой ночью сильно кашлял, тебе нужен отдых, — и говорит так, будто это Чимин маленький и хиленький! Младший поджимает губы, надеясь, что больше его драгоценный супруг не наговорил ничего своему родителю. Он не хочет чувствовать себя виноватым, потому что из-за него подняли постороннего человека, заставили идти через весь поселок, будто он какой-то немощный. Будто он даже себя сам обслужить не может… Хотя когда он вообще делал сам это? Просыпался когда хотел, завтраки не готовил, а на просьбы Чонгука постоянно огрызался и лишь раз смолчал. Смолчал, когда черные глаза, почти такие же, как у его мужа, заглянули в его собственные, обдали холодом и строгим льдом до того, что дыхание в миг перехватило и сердце остановилось. Чон Ходжун способен вселять трепет и страх одним своим взглядом, чеканным тоном, от которого хочешь не хочешь, а сделаешь все, что скажут, и медвежьей статью, которая возвышается над ними огромной скалой. Чимин, по правде говоря, даже боится его. Боится лишний раз взгляд поднять или сделать что-то не так, не так посмотреть или огрызнуться при нем Чонгуку. Омеге почему-то кажется, что этот мужчина его защищать не станет, хоть и Чонгука он не слишком жалеет. Напоминает им лишь изредка, что раз они теперь семья, то и жить им надо соответственно. Жить вместе, спать вместе, вместе растить детей и не терять авторитета семьи. На Чонов все и всегда равняются… А на Чимина юным омегам уж точно категорически равняться нельзя. Разве только в том варианте, как поступать не надо. А он и не спешит оспаривать это, не спешит исправляться или показывать себя в хорошем свете — еще чего! Сами его выбрали, затащили в стаю диких псов, а теперь вдруг поняли что что-то не то. Поняли, когда Чимин, вопреки радужным ожиданиям, вдруг не смирился и не полюбил. Выгнал мужа из общей спальни, как какую-то шавку, позорит, тем, что не подпускает ближе, чем на метр… В какой-то момент двоих альф утихомирил лишь Лили. Когда почувствовал, что сын и муж готовы уже взорваться упреками и гневом, он просто начал рассказывать, как Чимину страшно здесь одному, как он плачется ему украдкой (такого вообще-то не было) и что перед первой течкой все омеги боятся и Чонгуку стоило бы поумерить пыл и подождать. Тогда свекр его по-настоящему спас, хоть он и не просил об этом, помог в трудную минуту, чтобы теперь его каждый день грызла совесть от того, что этот крошечный мужчина просыпается по утрам и помогает ему с домашними делами. И именно поэтому он сам убирает, сам готовит, сам стирает. Потому что если этого не сделает он сам, то все до прихода Чонгука сделает его папа и толку тогда с такой мести… — Чонгук перегибает, со мной все в порядке, — он чуть стыдливо опускает голову, хотя очень хочется найти дражайшего муженька и хорошенько отвесить за то, что своего папу гоняет. — Он уже ушел? — Да, еще ранним утром, — мужчина на секунду задумывается и стаскивает котелок с плиты. — Они с Ходжуном хотели сегодня сходить на рыбалку, я думаю к обеду будут. У вас альфы ходят на рыбалку? — У нас и омеги ходят… Мы в прошлом году ходили с Джином, Юнги и другими мальчишками из класса. Пожарили рыбу над огнем, взяли пряных лепешек, — Чимин на несколько секунд задумывается, решаясь стоит ли вообще это говорить старшему омеге, но продолжает. — Хери стащил тогда у родителей наливку из шиповника и меда… Я не знаю, как мы тогда разошлись по домам, но нас наверное с неделю родители в домах запирали, как наказание. — Ничего, бывает, — Лили добродушно смеется и садится на лавочку. — Я перед Ночью очень нервничал и мне мой старший брат решил немного помочь «проверенным методом». Но он у меня очень высокий, хоть и омега, складный по фигуре, а я в свои шестнадцать был… Ну… Еще легче и ниже, я набрал, когда уже Чонгука носил — не суть. Так вот, он мне налил отцовскую кружку некрепленого вина, напоил на голодный желудок, потом жрец добавил крепленого, разведенного с ядом, я вошел в лес, прошел метров десять и уснул под кустом. Меня Ходжун искал почти до утра и нашел только благодаря тому, что выходил уже из лесу и увидел мою торчащую ногу. Вот позорище… Я утром проснулся, к кадке с водой и пить, голову наклонил, поднимаю, а на меня вся семья мужа смотрит. Свекор тогда откашлялся и говорит: «Ну, пить научен, осталось научить закусывать». А мне так стыдно: лицо мокрое, голова болит еще и за пьяницу приняли! Чимин смеется, ухватившись за живот, представляя себе всю эту картину в голове. Он бы ни за что не подумал, что его крошечный свекор смог бы вытворить в жизни что-нибудь подобное. Вроде бы такой крошечный одуванчик, а он вон какой. — Или Чонгук, ему еще пятнадцать было тогда, увязался за Хосоком со старшими ребятами. Ты думаешь мы его в лисов не нашли? А он такой пьянючий… не то что обратиться, двух слов связать не может… Ох, Ходжун его тогда вел домой за шиворот через весь поселок. Хосок чуть не получил. Мы его искать, нашли на утро в сеновале, спит, сверху сеном накрытый. Сонхва в слезы, а Лихван тогда заходит спросонок, видит мужа с факелом в руке, нас всех, как сейчас помню, и говорит: «Бесноватые какие-то, уже сараи с пьянчугами жгут», — а Хосок как подскочил на месте, схватил папу за плечи, перепуганный, дрожит и говорит: «Я больше не буду так напиваться, только не сжигай меня». Как же их тогда дед, мой свекр, гонял… Утром подъем, отбой тоже утром. А мне еще и приговаривал, мол, семейное, и малого надо научить закусывать. Чимин стирает несколько слезинок ладошками, его плечи чуть рвано дрожат от смеха. Ему, наверное, впервые так хорошо здесь. По крайней мере рядом с Лили уж точно. Крошечный омега совсем не похож ни на монстра, ни на кроважадную псину, которая хочет тебя сожрать с потрохами. Он добрый. Такой, каким бывает только папа, весело смеется и сам любит пошутить, помогает и обнимает так тепло, как могут обнять только дома. И хоть Чимин никогда не будет считать добротный теплый домик своим домом настоящим, Лили точно его поддержит, не оставит одного наедине со своими демонами. Не оставит противостоять сыну в одиночестве. Он ведь защищает его всегда, сглаживает острые углы, если нужно и улыбается мягко-мягко. Сам он будто совсем не здешний, хоть и семья его вся живет здесь. Маленький и хрупкий, но воспитал сына, ведет домашние дела с легкостью, еще и помогать успевает. Для своих тридцати восьми он еще дышит юностью на все шестнадцать, лучится энергией так, будто на сто процентов состоит из солнца. Чимин рядом с ним забывается и забывает, говорит о своем доме так, будто вернется туда в любую секунду, если захочет. Лили не давит на него долгом и обязанностями, не старается пожалеть лицемерно в надежде, что его попустит. Лили позволяет ему жить в те моменты, когда рядом никого нет, позволяет не чувствовать хоть на половину на себе тяжелые взгляды Ходжуна и Чонгука, которым нужен смиренный омега с блеклым взглядом — он ведь все равно не будет таким. И если первые два дня поведение свекра раздражало не хуже, чем проснувшаяся внезапно совесть к незнакомому волку, то теперь Лили стал для него приятным исключением из правил. Оборотнем, который будто и не оборотень вовсе, в котором людского явно больше, чем звериного. Рядом с которым он слышит эхо своего дома.