Цвет жасмина

А впрочем… помочь Тэхену оказалось не так уж просто. Сокджин мрачно фыркает себе под нос, когда идет узкими улочками в сторону рынка. И не то чтобы он искал там что-нибудь особенное, в конце концов ему не четырнадцать, не то золотое время, когда он спускал почти все деньги, которые умудрялся заработать продажей лесных ягод (да-да, болотные жабы и ядовитые змеи лежат под каждым камнем, да-да, верьте в это дальше) или нехитрой помощью остальным. Да и базары такого рода обычно в поселке оборотней проходят как-то чаще, чем в его родном, все же их больше, двенадцать поселений плюс кочевники, ну и лисы летом привозят самый вкусный мед и пряности. В этот раз, правда, график сдвинулся из-за проливных дождей, но не в этом суть. Суть в том, что вчера он нашел заплаканного Тэхена на душистом сене, еле заставил его идти домой и наврал Намджуну, что любимый сыночек, как только пришел со школы (уже неправдоподобно, да) сразу же поел и уснул. Намджун даже попытался сделать вид, что поверил, но… Сегодня выходной, малого утром никто не разбудит, поэтому и вопросов ни у кого не возникнет. К тому же, альфа сегодня обещал помочь Хосоку с какой-то мебелью, а это может затянуться, поэтому никаких причин переживать у него нет вообще. Он должен успеть. Тэхен вообще редко признается, если у него что-то болит, скорее уж будет терпеть до последнего, чтобы лишний раз никого не беспокоить. Но вчера он рассказал, что его толкнули мальчишки в холодный пруд за школой и он, чтобы не наткнуться на гнев и разочарование отца, решил переждать на сеновале, там же и под сквозняком высох. Уже ночью, когда Джин (снова тайком) решил пробраться к нему и проверить его состояние, мальчик скулил и выдал, что ему ломит кости. И да, можно было и отчитать его, сказать, что со здоровьем не шутят и это может иметь кучу последствий, но… Кому это говорить? Напуганному ребенку, который не хочет, чтобы отец уже в который раз смотрел с разочарованием? Себе, потому что был точно таким же когда-то и не раз болел из-за ублюдков, которые решили, что им все можно? Или, быть может, им двоим сразу? Джин не знает… Правда не знает. И единственное, что он может в такой ситуации сделать, — облегчить страдания молча. Тэхен не дурак, хоть ему и шесть, уже семь скоро, он очень умный ребенок, хоть и с остальными детьми отношения у него не ладятся. Сокджин подходик к молодому омеге в теплом черном плаще и в белых нарукавниках, на столе которого лежат вязочки трав, а в плотных ларцах мешочки с ними же. Этот парень из кочевников, о чем говорят его длинные рыжие волосы и россыпь веснушек на лице и даже шее, сам он высокий и тонкий, жилистый, улыбается всем, хоть и не признает никого. Кочевники — свободные оборотни, они не сковывают себя ничем, даже крепкими стенами собственного дома. Их племя единственное не признает ни Луны, ни Солнца, поклоняется человекоподобному Богу с волчьей головой, который позволяет им выбирать пары самостоятельно и жить там, где говорит дух и суть волчья. — Привет, есть что-нибудь, чтобы прогнать горячку? — Джин мягко улыбается. Он, конечно, мог бы обратиться и к Лихвану, и к жрецу, но Намджун тогда точно узнает и их с Тэхеном секреты выползут наружу огромным тяжелым комком. И плакали тогда его благие намерения. — Привет! Да, должно быть… — он открывает один из ларцов и долго роется в разноцветных мешочках, достает потом два бурого цвета. — Это кора ивы, а это — липовый цвет. Настой из ивы пить вечером, а из липы утром, я думаю, что за три дня пройдет, если не запустить. — Спасибо… Сколько с меня? — Шестнадцать медными. Эй, кажется, у кого-то запах поменялся? — парень хитро прищуривается, рассматривая своего покупателя, а Ким лишь тяжело вздыхает — не до того ему. В конце концов, он живет с альфой и постепенно их запахи будут смешиваться между собою все больше и больше, меняться, подстраиваться. — Ага, я же все-таки замужний, хен. — Да нет же! Ты беременный, мои поздравления, — омега перегибается к нему через стол и, словно в насмешку, вдыхает его запах ближе. — А я, между прочим, в нашем племени главный лекарь и тебе следует меня послушать… — Это все глупости… — Джин легко отмахивается рукою. — Запах — не показатель, да и мы не сцепляемся. — Ай! Дурной вы народ от того, что сидите в домах, — парень раздраженно отмахивается. — Знаешь сколько бы таких хитрых было, если бы все было так просто? А знаешь скольких бы выкидышей не было и денег лично я не заработал? А если мне не веришь, то вот, возьми на пробу, — лекарь впихивает ему в корзинку узкую полоску тонкой бурой коры и снисходительно улыбается. — Это кора молодых веток красного куста, если оставить каплю крови альфы или небеременного омеги, то капля засохнет на ней простым темным пятном, но если оставит беременный, то она поменяет свой цвет на фиолетовый или близкий к нему (зависит от срока). И я даже не возьму с тебя денег! — Хорошо, раз ты так уверен. Джин сдержанно улыбается и уходит. Ему нужно уже быть дома с Тэ, а не слушать наставления кочевника, который и кору ему наверняка отдал из-за того, что стоит она дешево. Такими методами в нормальных условиях уж точно никто не пользуется. Ну какая кора?! Запах?! Они говорили об этом на истории, но ведь и в древности были лекари, которые умели проводить осмотры, ощупывать живот. Кора… Нет, это уже слишком. Сокджин фыркает себе под нос и раздраженно поправляет челку, которая спадает на лоб, когда его кто-то сильно толкает в плечо. — Аккуратней быть не пробывал, человечишка?! — омега, который его сам и толкнул, морщит свой носик и Джин почти закатывает глаза, когда узнает в нем папу главного обидчика Тэхена. — Я тебя не заметил, — Ким уже хочет продолжить свой путь, но буквально замирает на месте, после следующей реплики. — Мерзкая людская шалава, разве ты не видишь, что я беременный! Ну что за безвкусица? Будто это Джин ему этого ребенка сделал… еще и живот свой рукой подпер, папа заслуженный… Сокджин поджимает губы, чувствуя, как комок злости и обиды подкатывает к горлу и застревает там настоящим камнем, как глаза затягивает настоящей пленкой из раздражения и гнева, а дыхание меняется, легкие горят огнем, как и воздух, который наполняет их. Как же это бесит! До глубины души и звезд перед глазами, до спазмов в легких и горечи во рту, которая концентрируется, собирается в густые слизкие комки, превращаясь в настоящий живой яд, который горит, пылает, обжигает кончик языка. До того, что заносчивую суку хочется оттаскать за волосы и плевать уже на выродка, которого она носит. Одного уже выносила. Выносила и родила. Явила миру мерзкого ублюдка, который отравляет окружающим существование. Одним лишь видом своим убивает его маленького Тэ… А ведь к ним даже никто не лезет… Никто не трогает и даже при особой нужде не обращаются. Они обходят их десятой дорогой, стараются даже не пересекаться лишний раз, чтобы в который раз не выслушивать о том, что они отбросы общества… Жалкое зрелище, лишние в обществе сильных волков, которые только живут за даром, из жалости. Они даже в их жизнях стараются не появляться, чтобы заслужить такое отношение взамен! — И что? Мне пожалеть тебя из-за непригодности? — Сокджин едко ухмыляется и складывает руки на груди, наблюдая за тем, как кривится оборотень. Терпение в один момент выходит из-под контроля, последняя капля, заставляет, казалось бы, бездонную чашу перевернуться и вылить весь яд наружу, пропитать омежье тело и влиться в кровь чернотою, испачкать душной затхлостью и лживой сладостью. Последняя капля заставляет его сердце замереть и позволить гневу управлять телом, она оседает на кончике языка, превращая его в раздвоеный. Джин буквально чувствует, как он скользит у него между губ, показывается на мгновение наружу, а потом прячется обратно в рот. Он чувствует, как яд, который он так старательно держал внутри начинает выходить на свет. — Ах ты мой бедненький… Ну ничего, это временно, родишь и ноги снова вместе не сойдутся… — Да как ты смеешь?! — мужчина буквально взрывается и почти подпрыгивает на месте от злости. — Ты, жалкая закуска, живешь в моем поселке и должен быть благодарен за то, что мой ребенок ходит рядом с тобой, а не топчется на твоей могиле… — Ой, а я-то думаю в кого же он такой пошел! Такое животное, которое уважает лишь себя и издевается над теми, кто не может дать достойный отпор… — Слабаки! — омега отмахивается и морщит нос, а потом ухмыляется так, что кровь в жилах стынет. — Папа Тэхена, сам Тэхен — слабаки, которые не способны выжить без покровительства сильнейших. Даже если это жалкие людишки. — То есть, если я толкну тебя и твой выродок сдохнет, то я избавлю племя от слабаков? — Джин подается вперед и смотрит прямо в глаза, подходит почти вплотную. Каким бы этот омега ни был, если он любит своих детей, то его легко можно запугать. Легко можно сыграть на чувствах. — Только представь: один неосторожный толчок и одним слабаком меньше… Ким толкает старшего без особых сил и жалости, словно в шутку, и улыбается лишь мерзко, снисходительно, когда омега, пошатнувшись, все же сохраняет равновесие. И злится. Ужасно злится. Оборотень рычит и перекидывается в большого серого волка, только вот Джин совсем его не боится, смотрит с насмешкой, сложив руки на груди, и добавляет словами, склоняя голову на бок. — И что ты вообще можешь, псина неуклюжая? Волк бьет лапой по земле и прыгает на человека, чтобы придавить к земле, пригрозить, но Сокджин неожиданно вскрикивает, как после настоящего удара. Плевать. Оборотень готов показать ему, кто здесь главный, а он еще не так визжать будет. — Хонсо, слезь с моего мужа сейчас же! Намджун предупреждающе рычит, рядом с ним стоит Хосок и подходят другие оборотни, в числе которых и муж старшего омеги. Мужчина обращается и неуклюже встает, окидывая взглядом собравшихся, со стороны кажется, что он виновен, он видит, как некоторые осуждающе смотрят на него и качают неодобрительно головами, мол, породу позоришь, еще и беременный… — Он первый начал! — Хонсо складывает руки на груди и смотрит исподлобья, пытаясь найти поддержку хоть у кого-нибудь, но… — Так же, как и Тэхен с твоим сыном? — Намджун, кажется, преувеличенно спокоен, вот-вот и он точно взорвется, а омега лишь пораженно выдыхает. С альфой он точно не поспорит, да и с любым другим оборотнем тоже, все ведь знают, что его сын тот еще задира. — Чанюн, забирай мужа. И если я узнаю, что твой сын или омега лезет к моим, то зубы полетят у тебя лично. Альфа еле заметно кивает Киму и быстро уводит мужа, придерживая под локоть, оборотни начинают расходиться и разочарованно вздыхают — все бежали увидеть драку. Намджун вообще редко обращается и почти никогда ни с кем не ссорится. Говорит четко, словно чеканит каждое слово, приказным тоном, смотрит хмуро, но так спокойно, что от спокойствия этого можно действительно с ума сойти. Он не позволяет себе того, что может хоть как-нибудь отнимать его время попусту. А о том, что он страшен в бою один на один и больше, ходят настоящие легенды. Поэтому к нему лично никто не лезет, никто с ним не смеет зарываться или повышать на него голос. А вот Тэхен — ребенок среди детей, и где вообще дети хоть изредка не ссорятся? Ссорятся, а не убиваются… Ссорятся и мирятся, а не приходят домой, боясь показать раны и синяки на теле. Сокджин вспоминает о всех несчастьях Тэхена, равняет их с теми, что и сам пережил, и выдыхает спокойно — ему не жалко. Не жалко, что оговорил, не жалко, что беременный, не жалко… Его никто никогда не жалел и Тэхена не пожалеют. А впрочем, зачем? Зачем жалеть чудовищ, которые даже не способны на чувства хоть отдаленно близкие к этому? Намджун подходит к нему ближе и помогает встать, осматривает мимоходом, но ничего серьезного на теле не видит и облегченно выдыхает. — Ты в порядке? — В полном, дорогой, — Джин мягко улыбается, обнимает мужа и мягко чмокает его в щеку. — Спасибо, что защитил. — Я обязан вас защищать. Это мой долг… Хоть и не всегда получается его исполнить… — Намджун шумно выдыхает и касается его губ своими на несколько мгновений, а потом прислоняется своим лбом к его. — Люблю тебя, Джин. И уже после полудня, когда он кормит Тэхена сытным обедом, поит настоем и отправляет спать, он достает из своей корзинки тот самый кусочек коры и вертит его в руках. В конце концов он ничего не теряет. Джин достает из своего сундучка тонкую иголку и даже поджигает ради этого свечу на несколько мгновений, чтобы пропустить иглу сквозь пламя. Он прокалывает себе палец, оставляет одну лишь каплю на внутренней стороне коры и пораженно ахает, когда она окрашивается в лиловый цвет.

***

Стыдно, конечно, такое говорить, но да, он сбегает из дома, прикрываясь любой возможностью. Уже сил нет терпеть все это, а хуже всего то, что из-за дождей переезд откладывается все дальше и дальше, папа Хосока издевается все больше, а сам альфа уже охотнее встает на сторону родителя. «Веди себя нормально», «Не огрызайся», «Не дерзи», ага, не дыши здесь, не живи и даже не существуй. Придет время и Хосок с таким раскладом точно его оставит и, что самое интересное, сам Юнги не будет против. Семейка Чон в один момент встала поперек горла, превратилась в настоящую кость, которую ни выплюнуть, ни проглотить, разве только сдохнуть. И даже его глупая попытка нормально поговорить со своим дядей закончилась того рода ссорой, когда вы, вроде, и не кричите между собой, но разговор становится слишком уж натянутым и напряжение между вами в любую секунду может превратиться в настоящий мордобой. Лихван без умолку его отчитывал, причитал, что даже Чимин выхватил себе нормального альфу… Вообще все получили нормальных альф с хорошими семьями, а он получил метку и семейку, где никогда не было и не будет покоя. И если бы он не по лесу гонялся с охотниками, а знакомился хоть с кем-нибудь в районе реки или рыночной площади… Ай! Хосок загубил жизнь как минимум двоим, а Юнги в этом виновен, потому что в нужный момент от себя не отвадил. Омега шумно выдыхает, прохаживаясь по рынку, смотрит подолгу на выкладки и улыбается продавцам, которые подзывают его к себе, делают комплименты и «этот амулет впитает все твои печали, котик». Ага, если, конечно, треснуть им кого-нибудь. Юнги готов закричать в этот момент. Надрывно так и громко, чтобы его через весь чертов лес услышал отец. Пришел и защитил от всех на свете, уберег от каждого и закрыл всем рты. Потому что те двое близких, которые могли бы это сделать нападают лишь сильнее… Вот почему все так?! Почему он должен терпеть, когда из него пьют кровь? Почему должен теперь выслушивать нападки и от собственного мужа?.. Юнги закусывает нижнюю губу и останавливается возле палатки с вышитыми рубахами и лентами, хочет отвлечь себя, чтобы не разреветься прямо на людях. Если хоть кто-то увидит это… Хоть кто-то узнает… Вся его жизнь уж точно превратится в живой Ад на земле. Свекр вымотает весь его дух, Хосок обгрызет кости, а Лихван доест, чтобы и напоминания о нем не осталось… — Вы только посмотрите на это! Нет, есть еще один оборотень, который способен выпить из него остатки души. Оскорбленная невинность, у которой он «увел» альфу и которая не брезгует укусить его при каждой встрече. К месту и не к месту. Мёли не оставляет его, каждый раз, когда сам Юнги уже выдыхает спокойно, омега приходит в их дом. К папе Хосока. В гости. Сидит до самого вечера, иногда остается на ужин, садится рядом с его мужем и свекром, вспоминает былое и не стесняется тянуть свои руки к чужому альфе, пока он носится по кухне, чтобы накрыть на стол. И все равно все и всем не так. Хосок, разве только, после таких ужинов начинает придираться, кривить губы и поучать сильнее. Мёли ведь идеал. Послушный, ласковый, добрый, вкусно готовит и готов слушать все небылицы, которые расказывает муж с приоткрытым ртом. Чужой муж и в чужом доме. В своем, сука, сутками не бывает, пропадает черт знает где и помогает бедняжке Сонхва, у которого зять, зараза бестолковая, буквально прислуживает чернорабочим. Он уже начинает жалеть. Дурак… Влюбился в нахального, самовлюбленного индюка, влюбился в яркие глаза и теплые руки, в запах, рядом с которым становится спокойно и которые окутывает его, как настоящий пух. А в пуху этом оказались настоящие иглы… А ведь он так надеялся, что альфа не одурачит… Так надеялся, что после свадьбы он к нему привыкнет и хоть чуточку изменит свое мнение, увидит в нем, пусть и не кроткого, блеящего, но омегу. Он ведь и не такой плохой, если так подумать, да, характер у него специфический, да, формы у него не такие выдающиеся, как у того же Мёли, но ведь не все же так плохо… По крайней мере за него единственного сражались альфы, кто-то еще хотел взять его себе в мужья, не смотря на то, что он человек, не побоялся того, что он может оказаться плохим мужем. А ведь Юнги даже имени его не знает! Спрашивать у Хосока он сначала как-то побоялся да и толку уже? После боя кулаками не машут. Поздно уже что-то менять. — Вместо того, чтобы помогать свекру по дому он от базара не отходит, это все такие люди хозяйственные, или только Хосоку мучиться?! — Мёли насмешливо изгибает бровь, а двое омежек рядом с ним (жалкие подпевалы) еле слышно хихикают, прикрывая рты ладошками. Юнги прокусывает кончик языка от злости, чувствует, как кровью наполняется рот и разворачивается к нему, сохраняя натянутую улыбку на губах. Он не позволит себе слез. — А чего он мучается, если ты из дома нашего не вылезаешь, у себя-то хоть успел помыть горшки? — он держится ровно, старается не усмехаться, понимая, что усмешка его станет настоящей трещиной, пойдет выше и заставит его плакать. Он не хочет плакать… Ни при Мёли, ни при Хосоке, они точно его за такое задушат и глазом не моргнут. — О, дорогой, у меня-то как раз все схвачено настолько, что я еще и успеваю помогать папе… Ой, прости, дяде Сонхва. Такая дурная осталась привычка… — он улыбается мягко, будто говорит о своей семье, будто Юнги действительно там третий лишний и, возможно, он чертовски в этот момент прав. Но он сильный, он должен справиться и со всем этим, по крайней мере, пока у него есть на это силы… — Ну да, схватился за двоих альф и между домами метаешься… — Это ты меня сейчас шлюхой назвал?! — Мёли рычит, а двое омежек рядом тянут это предвкушающее «о», будто только и ждали настоящей бойни между ними, хотя… Кто его знает? — Ты сам это сказал. — Мразь! Щеку обжигает от пощечины и Юнги позволяет себе пораженно выдохнуть. Он не ожидал. Словно заторможенный, он прикладывает пальцы к коже, подушечками чувствует жар. Это… Его теперь даже какие-то посторонние омеги могут бить? Это он настолько низко в глазах окружающих, что превратился в половую тряпку? Не поставил Хосока на место сразу и теперь на место указывают ему? Нет… Нет! Такого больше не будет. Он поджимает губы и вскидывает голову, а потом замахивается и бьет. Кулаком в челюсть. И бьет так сильно, что Мёли буквально валится в лужу, которая так неудачно расположилась позади него. Омежки испуганно ахают и спешат поднять друга, пока несколько старших альф лишь посмеиваются, легко толкая друг друга локтями, мол, проучил, не дал себя в обиду. И снова он сбегает. Спешно уходит с рынка, идет в сторону леса, не хочет домой. Да и разве дом это? Так, одно название. Место, где он вынужден ночевать и в котором чувствует лишь извечную боль от нападок. И хотелось бы попросить хоть у кого-нибудь защиты, чтобы хоть кто-нибудь встал на его сторону, но ведь даже его родной дядя не хочет защитить его, упрекает только, что сам это выбрал, сам согласился и теперь уже нечего жаловаться. Юнги уходит в лес, надеясь, что хотя бы там сможет найти покой, побыть рядом с природой и остыть. Было бы неплохо, если в прямом смысле… Но даже если утихнет гнев и обида он будет рад, будет счастлив хотя бы от того, что у него снова появится резерв и он сможет сносить нападки стойко, сможет привычно закусывать губы и опускать голову уже и не надеясь на счастье… И мокрый мрачный лес, который пахнет гнилой листвой и холодными дождями действительно способен успокоить, способен залезть ему в душу и остудить, орошая злостью и гневом щеки. Он плачет от бессилия и беспомощности, плачет тихо, чтобы никто не услышал и не пришел к нему, чтобы никто не узнал о том, что и в его крепости появились трещины, что и он стал безвольным и безхарактерным. И не так уж плохо быть съеденым. Не так плохо стать мужем незнакомца, который осознанно принимает тебя, берет в семью и хотя бы не грызет, не тешит себя очередным трофеем, который, в отличие от остальных, тоже может чувствовать. Он снова возвращается к реке. Той, где он впервые встретил Хосока и где так отчаянно пытался покончить с жизнью. Он смотрит на бурлящий холодный поток и снова приседает рядом с самой водой на берегу, вслушиваясь в лесной шум, наслаждается ним, а потом берет воду в ладони и умывается. Вода все заберет с собой… Отец так учил его бороться с печалями, водил к реке и говорил умываться. И если маленьким Юнги по этой причине старался перед родителем не грустить, то потом и сам уже ходил смывать с себя тревоги. Была бы возможность, он бы прямо сейчас обмылся. Добавил бы настой чертополоха в воду и нырнул бы в нее с головой, чтобы прогнать дурные мысли. Но кто ему разрешит это? Вот так вот помыться когда хочешь, а не когда свекр великодушно поставит на печь большую кастрюлю и накипятит на всех воды, управляя даже этим в его жизни. — Унеси с собой, — Юнги снова умывает лицо и даже радостно замирает, когда его плеча касается чужая ладонь. Он радосно оборачивается, ожидая увидеть мужа, услышать, что он переживал и искал, но на него смотрит незнакомец. С густыми черными волосами, которые касаются плеч, и ясными зелеными глазами, в которых сияют серебристые льдинки. — Юнги, с тобой все нормально? — Да, все хорошо. Прости, я не знаю, как тебя зовут… — Туран, — альфа еле заметно улыбается и протягивает ему руку, чтобы помочь встать. Юнги кивает в благодарности и поднимается на ноги, замечает, что мужчина смотрит на него с неким трепетом, нежностью, с какой даже Хосок не смотрит. — Что-то случилось? Почему ты здесь один? — Я… Я ударил Мёли и ушел… Не знаю. Я от них всех устал уже, — Юнги шумно выдыхает. Нет смысла скрывать, что он немного подправил лицо первому красавчику, все же слухи об этом быстро разойдутся и всем все станет известно. — А ты? — О! Это самая увлекательная часть истории, — альфа ярко улыбается и зарывается тонкими пальцами в свои отросшие волосы. — Я муж Мёли и я тоже от него устал! Юнги прикусывает нижнюю губу, не зная куда деть взгляд. Вот уж… Впервые решил здесь хоть кому-то выговориться и сразу же нарвался на неприятности в виде мужа своего не то чтобы врага, но опонента точно. А если этот развеселый Туран сейчас швырнет его в реку просто, заведет в лес и оставит или вообще задушит в каких-то кустах за драгоценного супруга… Он немного горбится и сильно вздрагивает, когда чужие пальцы поддевают его подбородок, чтобы поднять вверх голову. — Ну чего ты? Я что, такой страшный? — Нет… — Ну тогда давай пройдемся вместе, познакомимся, все же наши мужья так близко дружат между собою, — раздражение альфы не укрывается от Юнги, поэтому он только кивает головой молча. Предложение прогуляться звучит, как настоящий приказ и вряд ли этого Турана интересует его мнение. Он идет с незнакомцем не без опаски, но надеется, что ни бежать, ни драться не придется, все же когда твой противник волк, то шансы на победу ничтожны. Он идет с незнакомцем и ни капли об этом не жалеет. Туран веселый, ему восемнадцать и его запала хватит наверняка на весь поселок оборотней. Он расказывает истории, шутит и так трогательно берет его за руку, когда они переходят в каких-то не совсем надежных местах, что Юнги даже позволяет себе немножечко забыть о том, что у него, вроде как, есть муж и он не должен гулять в лесу с посторонними альфами. Но ведь он такой дружелюбный! Такой мягкий-мягкий и вообще, среди всех его знакомых альф таким идеальным красавчиком, который умел увлечь беседой кого-угодно, был только Тэмин, но и он остался где-то за пределами леса. Туран позволяет ему забыть о проблемах и шутливо предлагает переходить жить к нему, если Мёли и так все время пропадает у них и неустанно помогает Сонхве, оставляя собственного мужа даже без обеда. А еще, когда только-только начинает капать дождь, он спешит вывести его в поселок, потому что Юнги такой хрупкий, что может простудиться, а он ведь еще так молод и должен заботиться о себе. И ни слова о том, что он слабак-омежка, так завуалировано, что ему даже нравится и он позволяет проводить себя до самой улицы, а потом сам бежит домой, чтобы плащ не промок сильно. И уже дома его встречает разъяренный свекр и напряженный Хосок, который сидит за столом и смотрит хмуро так, исподлобья, что даже коленки почти дрожат от страха. Юнги шумно сглатывает и вжимается спиною в дверь, когда два взгляда пронзают его, прибивают к крепкому дереву, не позволяя и шага вперед сделать. — Явился! — Сонхва фыркает и, кажется, готов перекусить ему глотку в любую секунду, впиться в нее, отделяя голову от тела. — Ты что устроил, дурной?! Ты хоть думаешь иногда?! Ты чего кулаками машешь?! Ожидаемо. В конце концов Мёли бы точно не смолчал о сегодняшнем, еще и наврал наверняка в три короба о том, что Юнги сам накинулся на него, отпинал и оскорбил, опозорив перед всеми. Омега переводит быстрый взгляд на своего мужа, но понимает, что помощи от него уж точно не стоит ждать, облизывает вмиг пересохшие губы и снова смотрит на свекра. — Но он ведь… — Юнги, не часто ли все вокруг виноваты? — Хосок не кричит, но от этого не легче, он смотрит на него с безразличием, хоть и находится в нескольких мгновениях от того, чтобы окончательно взорваться. — Ты постоянно куда-то встреваешь, ни с кем не можешь помириться… Может, тебе стоит немного обуздать свой гонор? — Хосок, но я ведь даже не подходил к нему! — Рот закрой! — Сонхва хлопает ладонями по столу и поджимает от гнева губы. — Ты, мерзкое отродье, думаешь, что Мёли способен нарваться на кулаки?! Да ты неразумный! Этот омега, в отличие от тебя, и мухи не обидит! — А чего мне его бить? Зачем мне он?! — Юнги делает шаг вперед, но крупная дрожь снова пробивает его тело, заставляет замереть на месте. — Юнги, тебе оправдания никто искать не будет, никто не будет жалеть тебя за то, что ты избил Мёли, — Хосок поднимается со стула, сводит хмуро брови на переносице, поражая своим холодным спокойствием. — Юнги, ты пока здесь никто… — О, Хосок, я это уже прекрасно понял, не беспокойся! — омега фыркает себе под нос и легко прикусывает себе кончик языка, чтобы окончательно не взорваться. — Я не то имел ввиду. Я говорю, что ты должен вести себя, как нормальный омега, быть спокойным и учтивым, а не драться со всеми. На кого ты похож?! Да разве так себя ведут замужние омеги?! — Я замуж не просился! — И поэтому решил позорить нашу семью перед всем поселком?! — Хосок вскидывает руку, чтобы встряхнуть его за плечи, привести в чувство и привести в порядок его мысли, но взгляд Юнги неожиданно становится стеклянным, холодным. Буря эмоций в нем неожиданно стихает, оставляя после себя лишь напряженную пустоту, которая обычно появляется за несколько секунд до настоящей схватки. Он шумно сглатывает, смотрит с вызовом, когда вскидывает неожиданно голову. — Тронь меня хоть пальцем и утром уже не проснешься. Сонхва пораженно ахает, прикладывая ладони ко рту, смотрит на пару и говорить уже не решается. Черт его знает на что этот Юнги способен. Хосок все же укладывает руку на плечо мужа, сжимает совсем легко, когда в голове словно взрывается все, мысли роятся и… Юнги действительно считает, что он способен ударить его? Действительно думает об этом и готов в любую секунду защищаться? Он же никогда не угрожал ему, никогда не бил и даже разговоры об этом никогда не поднимались. Он поджимает губы. В этот раз действительно перегнул палку, хоть даже и не попытался выслушать своего мужа. Зато выслушал зареванного Мёли, который, казалось, даже и не думал уходить сегодня к себе домой. — Юнги, — омега настороженно смотрит искоса на его ладонь, Хосок ею чувствует напряжение, готовность в любой момент отбиваться, и чувствует себя еще большим уродом, — давай не будем скандалить, поговорим завтра утром, — альфа шумно выдыхает, отрываясь от мужа, и уходит из дома без верхней одежды прямо под ливневый дождь. — Там ведь дождь… Простынет… — Сонхва чуть рассеянно хлопает глазами, шепчет одними лишь губами, смотря сыну вслед, надеется, что Юнги пойдет за ним, но тот лишь фыркает зло. — Ага, пусть. Хватит горячая, вывернет кости и не будет сбегать из дома, как маленький мальчик. Гусей ему только пасти, а не семью заводить! — Юнги хмуро зыркает на свекра и уходит в их с Хосоком комнату, хлопнув дверью. Он скидывает с себя всю одежду и обнаженный валится на постель, надеясь забыться хотя бы сном. Но сон не идет даже спустя часы, он ворочается, вслушиваясь в шум дождя и редкие подвывания Сонхвы, который, видимо, поджидает сына, или хочет вызвать у него чувство стыда и жалости, но ему так плевать, если честно. Он зол. Хосок сегодня вывел его из себя окончательно и довел тем, что начал махать руками. Они правы, он, блять, не Мёли, он способен отрубить мужу руки, если тот не умеет ими пользоваться. Способен за себя постоять сам, а не носиться по всему поселку, выпрашивая защиты. Хотя ему ее никто и не предлагает, посмеиваются лишь, когда поглядывают со стороны. Уже среди ночи он слышит, как входная дверь тихо закрывается, поэтому подрывается с места и натягивает на голое тело рубаху и простые штаны, выглядывает за дверь, смотря на промокшего до нитки мужа, который ладонью убирает с лица мокрые волосы, стирает ладонями влагу. — Попустило? — Юнги складывает руки на груди и хмуро смотрит на альфу, опираясь плечом о дверной косяк. — Да. Прости, Юнги, я перегнул в этот раз палку… — В этот раз? — омега мягко отталкивается от своей опоры и идет ближе к мужу, становится напротив него буквально в нескольких сантиметрах, заглядывает в чужие глаза и его просто прорывает. — Хосок, ты перегибаешь уже больше двух недель эту самую палку и сегодня она окончательно сломалась. Ты как себя со мной ведешь? Ты что себе позволяешь? Или думаешь, что я буду терпеть эти все нападки молча, прогибаться под каждую вшивую псину, типа Мёли? А не много ли ты хочешь, дорогой супруг, за то, что я здесь ем и ночую… Ах прости, ты же и себе еще и не отказываешь в удовольствии трахнуть меня! — Юнги… — Заткнись! Не хочу ничего слышать! Ты пьешь из меня все соки, твой папа никогда не стеснялся называть меня шлюхой, а ваш распрекрасный Мёли не покидает нас до сих пор! Я для тебя хоть что-то значу или ты просто заигрался в альфа-самца и уже успел пожалеть о нашем браке? Хосок чувствует всю его злость кожей, почти не дышит, вглядываясь в пылающие гневом глаза своего маленького мужа. Где-то видит почти детскую обиду, а где-то реальную точку кипения, которая уже горит алым, предупреждая, которая грозится испепелить все, как только упадет лишняя капля. Хосок смотрит на омегу шестнадцати лет, который чеканит каждое слово, говорит уверенно и даже глаз не опускает, когда его отчитывает. Смотрит и, наконец, понимает, что они по силе равные, что достойны друг друга, и если он хочет себе идеального омегу, то просто обязан стать для него идеальным альфой, требовать с себя еще больше, чем с мужа и точно так же где-то молчать, а где-то уступать. — Я люблю тебя, Юнги. Люблю, как никого не любил и больше уж точно не полюблю. Я виноват перед тобой… Немного обдумал все это и решил, что мы переедем в наш дом уже завтра, — Хосок выдыхает и опускает голову, сглатывает вязкий комок слюны и снова расправляет плечи. — Там все равно осталось только мебель добить и печь вытопить сильно, чтобы тепло было. — Хорошо… — Юнги шумно выдыхает и опускает голову, подается чуть ближе и касается щеки мужа ладонью, чувствует как альфа подается такой крошечной ласке и сам улыбается. — У нас все будет хорошо? — Будет, малыш, будет.

***

— И как такое может быть, что омега не пахнет своим мужем, а пахнет посторонним альфой? — Да-да-да, людская шлюха отобрала у нас Чонгука, оставалась бы со своим ебырем. И хихикают так мразотно-мразотно, что Чимин, который до этого самого момента предпочитал этих собак игнорировать, даже останавливается и пожимает плечами с должным спокойствием. — Ага, это ж какие здесь шалавы, что бедному Чонгуку пришлось везти мужа через весь лес. — Ой, да где ты видел шалаву оборотня?! Все мы славимся… — Закрой, пожалуйста, одну из дырок, так сквозит, что ничерта не слышно, — Чимин смотрит на петуха на палочке и отдает несколько медных монет продавцу за лакомство, даже не обращает внимание на то, как кучка омежек давится возмущениями, а остальные наблюдатели — смехом. Ну конечно он оскорбил псячую породу. Больших и сильных, о верности и целомудрии которых легенды не слагают только лисы по причине давней вражды и личной неприязни. Интересно, а можно ему переехать к лисам, раз уж пробраться через лес к Тэмину у него все равно не выйдет? Чонгук лопнет от злости, если он ему такое предложит даже в рамках нескольких дней, он и так уже последние три дня любезно просит своего папу не лезть в их ссоры, вынуждая Чимина сбегать из дома. Спрятаться в отдельной комнате теперь не получается. Альфа больше не церемонится, да и не считает нужным, по правде говоря, отчитывает постоянно и напоминает, что они семья, что он его альфа, и такой чудесный Тэмин может в любое время прийти к нему и сразиться за любимого, раз уж их любовь так сильна. Издевается над ним, выродок… Чимин держится из последних сил уже, его окружение, впрочем, тоже… Лили уже настойчивее подталкивает его к своему сыну, просит присмотреться, но проблема в том, что чем больше он присматривается, тем больше Чонгук его отталкивает. Вспыльчивый, заносчивый, высокомерный и «всегда прав», поучает его постоянно и не считает нужным закрывать свой поганый рот хоть иногда, потому что он будущий вожак, Чимин его муж, а значит парой они должны быть образцовой. Хочет того сам омега или нет… — Давно ли твои дырки закрылись, человек? С тебя даже запах чужой не спадает… — один из омег, которого он просто не заметил со спины, гадко вдыхает его запах с шеи и морщит нос, будто вдохнул что-то слишком зловонное. — Хмель, браслет из деревяшек… Неужели подставляешься лисам? — Да, они такие обходительные, если сравнивать с волками, — Чимин облизывает своего петуха и легонько отталкивает от себя постороннего омегу, улыбается только снисходительно, будто на дно мирское смотрит. — Не относятся к своим омегам, как к мясу… Попробуй, понравится. — Стыдно как-то… — А ты воздержись перед этим несколько дней и твою бочку стянет… — Чимин! Омеги смолкают, когда слышат голос Чонгука и шустренько теряются в большой толпе, не желая лишний раз сталкиваться с альфой, который хоть и не в лучших отношениях со своим супругом, вполне может за супруга этого прилюдно отчитать, пристыдить и опозорить, мол, склочник. Никто не хочет терять свою добрую славу, поэтому лишний раз на Чонгука стараются не нарываться. — Что ты здесь устроил? — Чонгук грубо хватает мужа за локоть, шипит прямо в ухо и, кажется, в этот раз он так просто не выкрутится. — Я просто петуха купил… — Чимин! — альфа рычит предупреждающе и Чимин даже инстинктивно опускает голову перед ним, сжимаясь. Вот уж точно нарвался… И если еще мелких омежек можно отшить и довести до слез, то с Чонгуком такое точно не пройдет. Чонгук теперь с ним в эти игры не играет и, кажется, играть больше не позволит. — Дорогой мой, сейчас мы идем домой и там говорим, понял меня? — Я… Он хочет возразить, что никуда не пойдет, что он омега, а не вещь, но, видимо, запала у него для этого не так много, как у Юнги, смелость подводит, а Чонгук как-то все больше походит на отца со всей своей строгостью и холодностью. И когда он только успел измениться? Только-только месяц прошел с их свадьбы, а это улыбчивое чудо, которое позволяло ему абсолютно все, вдруг решило превратиться в настоящего серьезного волка, душит аурой вожака и альфы, заставляет склонять покорно голову и помалкивать, когда говорить никто не просит. Чонгук внезапно превратился в мужчину с волевым характером и ровной спиной, с холодным голосом и сердцем. И не то чтобы Чимин лез в его сердце, не то чтобы подыскивал там себе местечко, просто необычно это как-то. Как-то не так. И от этого хуже всего… Чимин еле перебирает ногами, когда муж тащит его домой за локоть, сжимает больно и мрачно смотрит вперед, и слова сказать не может, не может вырвать руку обратно и фыркнуть гордо. Скорее уж Чонгук ему эту руку просто выломает. Не со зла, просто от того, что думает о своем и свое не отпускает, держит в таких тисках, что и не снилось никому. Чимин калечить себя в этих тисках не хочет. Не хочет потом мучаться от тупой ноющей боли ночами, не хочет даже думать, что Чонгук, которого он все это время так играючись отшивал, вдруг может в один прекрасный момент не выдержать, взорваться, и тогда к черту все его бойкоты. К черту все! Потому что он не сможет противится альфе, потому что у него не такой дубовый характер, как у того же Юнги, которым не очень-то и покомандуешь. Потому что придет время и Чонгук точно не откажет себе в удовольствии воспользоваться его телом во время течки, повязать его и оставить метку. Потому что Чонгук уже прямо говорит ему о том, что отвертеться не получится, что природа возьмет свое и долго он таким гордым не будет. И, что самое ужасное, Чимин его правоту признает. Признает даже то, что сам во время течки придет к нему, сам ляжет в постель и позволит делать с собою все, что альфа захочет. А альфа хочет своего омегу целиком и полностью, владеть не только телом, но и душой. Хочет знать, что засыпает и просыпается он рядом с любящим и любимым… Чимин так увлекается своими мыслями, что когда Чонгук заталкивает его в дом, то он еле может удержать равновесие. Альфа рассерженно смотрит на него, сложив руки на груди, хмурит ровные брови, а омега перед ним лишь испуганно облизывает губы и хлопает глазами в надежде, что таким его муж все-таки не бывает, что это всего лишь злое марево на глазах, которое скоро пройдет. Но только не сейчас… — Снимай браслеты, живо, — альфа кивает головой в сторону его левой руки, поджимает губы и смотрит так пристально, будто одним лишь взглядом хочет испепелить фигурные бусины. — Чимин, я долго буду ждать? Омега тяжело сглатывает и прячет руку за спину, делает шаг назад и пугливо посматривает на дверь. Он не хочет отдавать свои браслеты. Единственное напоминание о его счастливых днях и Тэмине, времени, когда горела его юность, пылала жарким огнем и заставляла его дышать полной грудью, вдыхать шумно и наслаждаться дыханием. Единственное живое и родное рядом, то, от чего теплеет на сердце, от чего нежность согревает изнутри. То, ради чего он каждое утро просыпается с надеждой на лучшее, с надеждой на мечту, которая, может, никогда и не осуществится, но зато она согревает его душу… Чимин смотрит на мужа и закусывает нижнюю губу, заглядывает в его глаза, но не видит там и крошечного отблеска сомнений или хоть малюсенькой жалости. Он смотрит на раздраженного альфу и снова отступает назад. — Чонгук, прошу, это ведь всего лишь браслеты. Они из моего дома… — Дорогой супруг, твой дом здесь, а браслеты твои носят запах постороннего альфы. Думаешь, будешь стенать здесь о своем распрекрасном Тэмине до конца жизни? Думаешь у меня терпение железное? Или что ты здесь единственный от папы оторван? Чимин, открой глаза, все живут и уживаются, меняют поселки и идут в чужой дом! Перестань жить прошлым и учись принимать будущее, ты уже не маленький! — Нет! Ты не понимаешь! Я люблю его, он мой альфа и это единственное напоминание о нем! Чимин вскидывает руку и сразу же понимает, что сделал это зря. Чонгук лишь усмехается на это, хватает его за запястье и быстро стаскивает браслеты, а потом швыряет их в печь, не смотря на протесты мужа. Омега пораженно валится на пол, упирается ладошками в темное холодное дерево, когда слезы начинают катиться по щекам. Крупные бусины и ленты горят чертовски быстро, вспыхивают, оставляя за собой лишь черные уродливые угольки и выжженное в груди сердце. Ну как же так?.. Единственное его, единственное живое в нем Чонгук сжег. Бросил в огонь без раздумий и сожалений и сейчас смотрит с тем спокойствием, на которое, кажется, ни одно чудовище не способно. Это не браслеты сгорели, это душа его сгорела! Обуглилась, заболела, обожгла грудную клетку изнутри, не позволяя даже вдохнуть спокойно, заставила давиться воздухом и холодными слезами, которые не остудят, не излечат и не спасут его душу. Которые не позволят прийти в себя и выйти из огня этого живыми и невредимым. Его душа в огне, и именно Чонгук ее туда кинул, швырнул без промедлений и лишних мыслей, вышвырнул, как ненужный мусор, а теперь только хмуро ждет чего-то, стоит коршуном над ним, готовый в любой момент впиться когтями в мягкую кожу и одним ударом расколоть голову. Чонгук ранил его сильно, а теперь ждет времени, чтобы убить… Чимин заливается слезами, умывает ими свое лицо и всхлипывает, рассматривая свои ладони. Хочется и самому кинуться в печь за этими браслетами, хочется схватить их, прижать к груди, чувствуя, как тепло они его греют, как дарят свою нежность, позволяя ему окунуться в воспоминания, как в сон, почувствовать, как призрачные руки обнимают его, как чужие губы накрывают его собственные, позволяя мечтать о той идеальной семье, которой у него никогда теперь не будет. У него теперь даже грез не будет! — Чудовище… Бездушное чудовище, как же я тебя ненавижу… Чимин сжимает ладони в кулак, когда очередной комок подкатывает к его горлу, и шипит, когда Чонгук пальцами хватает его за подбородок и поднимает лицо, заставляя взглянуть себе в глаза. — Я ничего плохого тебе не сделал, чтобы заслужить эту ненависть. Подумай немного об этом, — альфа шумно и резко выдыхает, почти шикает, а потом уходит из дома, оставляя своего мужа одного. Чимин так и остается сидеть на полу, смотрит в дверь пораженно. Он чувствует как выравнивается его дыхание, как оно смягчается, а слезы больше не катятся по щекам. Слова мужа словно прибили его к этому месту, пригвоздили намертво, не позволяя и пошевелиться. Да разве он хотел становиться его мужем? Разве хотел, чтобы у него отняли любовь? Он не влезал в чужие семьи, не мешал никому строить свое счастье, в том числе и самому Чонгуку. Мог бы сразу подыскивать себе нормального омегу, если уж так не хотел с ним мучаться. Мог бы не ждать того момента, когда их привезут, а строить жизнь точно так же, как ее строил Чимин. Он его упрекает другими… А разве у других были альфы? Тот же Джин ни с кем особо не встречался, что и говорить о Юнги. Их просто увезли от родителей, а его увезли уже из собственного дома и от собственного альфы. Отобрали право на счастье, и во всем виновата эта чертова Луна и Чонгук, которому в родном доме пары не нашлось! Чимин снова всхлипывает и поднимается с пола. У него дрожат плечи и губы от напряжения, слезы снова катятся из глаз, он подходит к печи и осторожно открывает заслонку, надеется, что хоть что-нибудь осталось, но огонь неумолим, он весело потрескивает, облизывает дрова яркими языками, словно насмехается над его наивными надеждами. Сжигает их до тла. И как ему теперь жить?.. Чимин закрывает печь и стаскивает с себя тяжелую накидку, бросает ее на спинку стула и идет в свою комнату, чтобы завалиться на мягкую постель в новом приступе надрывных рыданий. Он ведь сразу сказал, что ничего не получится, что его любовь осталась за лесом и Чонгук зря старается, пытясь растопить его сердце. Неуклюжий мальчишка, который в один момент превратился в обозленного на всех мужчину… У него не выдержало терпение, он хочет нормальную семью с Чимином и без Тэмина в ней, хочет целовать своего омегу, обнимать, воспитывать детей вместе. Хочет получать любовь в ответ, а не только душащую ненависть, и омега его понимает в этом, правда, но дать не может. Не может смириться с тем, что полюбить он должен, принять должен, и нет нигде его собственной воли! Чимин всхлипывает и стирает слезы со щек, смотрит в потолок, но перед глазами все плывет, размывается, мешается с белым цветом и солью. Вся его сахарная жизнь в один момент смешалась с солью. Так быть не должно… Разве он достоин этих страданий? Разве достоин он брака с нелюбимым? За что ему все это? За что Луна так возненавидела его, что решила испортить всю жизнь?! Разве он настолько плохой человек? Видимо, плохой, видимо, достоин и, видимо, он много себе позволил, если полюбил до злополучной лунной ночи… Входная дверь снова хлопает и Чимин резко садится на постели, сжимает покрывало меж пальцев и напряженно смотрит на дверь. Чонгук заходит к нему уже более спокойный, немного грустный, по крайней мере, омега успевает увидеть это в его глазах, он подходит к нему и садится рядом с ним на кровати. Его сердце тяжело стучит о грудную клетку, бьется так сильно, что Чимин слышит каждый его удар, но сказать об этом не решается. — Держи, — Чонгук впихивает ему в ладонь что-то металлическое и Чимин не может заткнуть любопытство гордостью. Он рассматривает небольшой серебряный браслет с капельками янтаря на витиеватых креплениях, проводит по ним пальцами другой руки, словно завороженный, а потом хмыкает и демонстративно откладывает украшение в сторону. — Я его тоже в огонь выброшу, — он зло шипит и отворачивается, хочет сказать что-нибудь еще гадкое, но Чонгук весело смеется, сбивая весь его запал. — Так он не сгорит, — альфа привычно широко улыбается, а потом неожиданно хватает его за руку, наклоняет к себе и целует в щеку. — Об этом тоже подумай. И быстро уходит. Чимин пораженно прикладывает ладонь к щеке, где огнем горит отпечаток чужих губ и алый румянец, смотрит на закрытую дверь несколько мгновений, а потом хватает подушку и с силой бросает в нее же. — Чон Чонгук, я прибью тебя!