Цвет жасмина

— Чонгук, что ты опять натворил? Я же вижу, что Чимин снова где-то в своем мире летает, так еще и ревет сегодня весь день, — Лили обеспокоено сжимает плечи сына, привстав на носочках, заглядывает в яркие глаза, но немного теряется, когда альфа смотрит на него с напускной серьезностью, напряжением. — Нечто действительно ужасное. Чонгук говорит с каменным лицом, но на самом деле внутри по-настоящему взрывается. Чувствует, как от такого неожиданного откровения ему в то же мгновение обжигает грудную клетку от горечи и обиды, хочет заорать, как маленький мальчик, что он ни в чем не виноват, что он просто уже устал от того, что у всех нормальные мужья, что один альфа привел в их поселок незнакомого лиса и теперь они гуляют вдоль реки вечерами, чтобы узнать друг друга лучше и в который раз похвастаться своей любовью. Он уже устал, что у всех нормальные мужья, а у него Чимин, который, кажется, даже не собирается принимать тот факт, что он замужем, да, пусть не за первой любовью, не за альфой мечты и своим «единственным счастьем». Пусть, правда. У Лихвана в его годы характер был не легче… Старший омега не признавал ничего, что было связано с оборотнями, пытался морить себя голодом каждый раз, когда его супруг упускал из виду режим его питания, и с каждым разом его попытки покончить жизнь самоубийством становились все изощреннее, а перепалки с Сонхвой начали доходить до драк. Казалось, после такого он сможет найти подход к любому омеге, примирить и примириться с любым характером. Но Чимин… Вредный, заносчивый омега, он так увлекся своими страданиями, так ушел в себя и свои мысли, что это даже хуже, чем Лихван, следить за которым обычно отсылали маленького Хосока, которого хоть омега и замечал очень быстро, но никогда не прогонял от себя. Чимин же и здесь не признает ни единого живого оборотня, не ищет друзей и среди, хоть и немногочисленных, но людей! Разве только с папой его общается более-менее сносно, уважительно… — Сынок, пожалуйста… Лили испуганно заглядывает в его глаза, бурное воображение сердобольного родителя и не менее бурная реакция Чимина складываются вместе в такие картины, какими только омег ночью пугать. Чонгук снисходительно улыбается, прикрывает глаза, понимает и папу, потому что если бы сам лично Чимина не знал, то тоже бы поверил в эти стенания, попытался бы защитить бедолагу, которому не повезло с мужем, и наверняка бы даже не спросил, что же именно произошло, чтобы не тревожить глубокой раны этого чудесного актера! — Я… — Чонгук наклоняется к уху папы совсем близко, оглядывается воровато, чем еще больше пугает мужчину, и только потом продолжает, — поцеловал его в щеку и сжег те чертовы деревяшки. Лили шумно выдыхает и опускает с облегчением голову, он уж думал… Мужчина разжимает свои ладони, которыми до этого в цепкой хватке удерживал сына, слабо улыбается, посматривая на него и, если честно и очень по секрету, то даже доволен его поступком. Чимину надо отпустить все, что его держит, принять новый дом и попытаться ужиться со своим мужем. Ему нужен глоток чистого воздуха, не забитого любым другим запахом, свежего, который остудит его голову и сердце, которое горит чрезмерно, которое любит уже не человека даже, а мечту о нем. Красивую сказку, картинку в книжке, захватывающую легенду, но не человека. Чимин прирос к своим мечтам, укутал себя запахом чужого альфы, перетягивая свои запястья деревянными браслетами, привязал себя к нему настолько, насколько уже невозможно. Чонгук просто эту связь оборвал. Больно и с кровью, но что делать, если по-другому мальчишка, кажется, не понимает совсем, если он продолжает жить прошлым, разрушая настоящее сразу двоим. В будущем все встанет на свои места, будущее их примирит под одной крышей с собственными детьми, но жалко ведь времени этого, этой ненависти и недомолвок, которые пронзают спицами их тела, которые обжигают настоящим огнем и заставляют медленно сгорать в нем заживо. — Теперь осталось только наладить с ним отношения и жить нормальной семьей — простейшая задача, — Чонгук кривит губы, а потом тяжело выдыхает, смотрит на папу, а потом снова легко улыбается. — Ну… первый шаг ты уже сделал к этому бастиону, у тебя все получится, — Лили чуть неловко подпрыгивает, чтобы обнять сына за шею и поцеловать его в щеку. — Мне уже пора домой, дорогой, хорошего вечера. Чимин-и, я уже ухожу, пока! Младший омега буквально вылетает из кладовой, где решил сегодня убраться, чтобы лишний раз не видеть мужа, и тепло улыбается. — Хорошего вам вечера. — Спасибо, милый. Лили кивает, выходит из дома и как только дверь за ним закрывается, Чимин меняется в лице, расправляет плечи и смотрит своим убийственно стеклянным взглядом, прожигает до того, что хочется прямо здесь и сейчас завыть. Они смотрят друг другу в глаза на расстоянии, смотрят пристально, чтобы понять кто из них на самом деле слабее, кто первым сдастся… Но Чимин быстро прекращает и это, фыркает себе под нос и демонстративно уходит обратно в кладовую. Он не подарит альфе не то, что победу, даже саму схватку. Он не позволит никакой псине распоряжаться своей жизнью, ставить условия и загонять в рамки. Нет. Нет, нет и еще раз нет, и так до самой тысячи. Вчера Чонгук показал свое настоящее лицо. Вчера позволил увидеть всю свою гадкую, гнилую натуру, когда швырнул его самое дорогое в огонь. Он никогда не простит ему этого, никогда не позволит даже думать о том, чтобы помириться и забыть. Ни за что. Он растоптал его чувства, бросил их в чертову печь без единой лишней мысли, даже не задумывался о том, что, возможно, самому Чимину станет больно, возможно, не только у альфы есть чувства! Омега зло фыркает, снова хватается за тряпку и начинает в который раз уже протирать чертовы полки, которые уже давно сияют чистотою. Каждая банка и каждый бочонок протерты, кажется, до блеска, выставлены ровными рядами, разве только тяжелые ящики с соленым мясом и сыром не трогал, протер только, где достал, и оставил. С Чонгуком он живет в настоящем достатке, не отказывает себе ни в яблоке лишнем, ни в груше, готовит с удовольствием и никогда не думает о продуктах, которых может не хватить. Родители Чонгука выстроили для семьи своего сына добротный дом с теплыми стенами, поставили резную мебель и уложили мягкие подушки на теплые покрывала. Обеспечили их всем необходимым, чтобы они даже в мыслях не допускали никаких забот на первых порах. Даже сам Лили приходит и помогает им обживаться, подсказывает где нужно, лишь бы только они быстрее притерлись друг к другу, полюбили, а не ссорились из-за каждой мелочи. Жаль, что все это напрасно… Жаль, что их труды никогда не окупятся хотя бы из-за того, что сыночек их умудряется портить все. Чонгук словно не понимает, что его жестокость не приведет ни к чему, что чем больше он ранит, тем больше от себя отталкивает. Чимин шумно выдыхает и садится на один из ящиков, зарываясь своими короткими пальцами в светлые волосы, легко оттягивает их, чтобы привести в порядок чувства. Он уже не хочет плакать, ревел целую ночь и так, а заснул только с первыми петухами, проснулся привычно рано, приготовил Чонгуку завтрак и снова ушел в свою комнату, потому что кусок в горло не лез, потому что за одним столом сидеть не хотелось и вообще, потому что видеть собственного мужа — выше его сил. Впрочем, голодным он все равно не остался, Лили принес пирожки, которыми принудительно накормил его и напоил молоком из большой кружки. Выпытывал его, что же опять произошло между супругами, но Чимин и слова не сказал, отмалчивался только… Понятно, что Лили не заступится за него, если он пожалуется на поцелуй в щеку и то, что Чонгук сжег его браслеты. Он и так последнее время намекает на то, что пора бы уже как-то сближаться и потихоньку забывать о Тэмине, пора бы уже снять с себя браслеты, не выбрасывать, нет, а просто отложить в шкатулку. Но Чимину кажется, что пора бы от него просто отцепиться… Он ведь не виноват, что не может полюбить, не виноват, что смириться с Чонгуком ему тяжело, а еще в том, что ему уже физически больно здесь находиться. Он последнее время думает только о доме, не подпускает к себе никого, кроме Лили, даже последний раз мягко прогнал Лихвана, жалуясь на головную боль и тошноту и отказываясь от любой помощи. Не хочет он никого видеть. Не хочет слушать наставления и поучения, не хочет в который раз слушать о том, какой Чонгук на самом деле хороший, что если он сделает шаг ему навстречу, то тоже будет счастлив, будет жить в хорошей семье. От мыслей его отвлекает стук в дверь и он замирает, прислушиваясь, знает, что Чонгук точно откроет и это точно к нему. У Чимина здесь друзей нет. И правда, он слышит как открывается дверь и как здороваются альфы, различая в голосе вошедшего Хосока. — Чонгук, пошли, поможешь мне на кухне мебель немного переставить. — Хен, ну вечер ведь уже… — Не ной. Я тебя хотя бы утром не будил, мы и так уже с Намджуном все сделали, — Хосок зло фыркает, видимо, он действительно целый день работает. — А к чему спешка? Ты же говорил, что вы переедете уже в середине декабря… — Ага, говорил! А еще мне вчера Юнги на пальцах объяснил, почему это стоит сделать уже сегодня. Чимин хмыкает себе под нос. Да уж, Мин способен говорить внятно и понятно, если его достать. Обычно он отличается молчаливостью, редко с кем-то конфликтует вообще, предпочитает просто игнорировать и делать вид, что ничего он не слышит. А тут Лили пришел и сказал, что Мёли решил похвастаться перед всеми на рынке, оскорбил разлучника и даже залепил пощечину… Ну, он явно глуп, если до сих пор не затолкал в свою голову, что с Юнги не особо-то поиграешь в интригана и того рода гордого омегу, которые отличаются внутренним стержнем, прямой спиной и звонкими пощечинами, которые бьют изнеженными ладошками. Юнги ведь не нежный и милый, дерется так, чтобы больше не лезли и вопросов не задавали. Настоящая фурия, которая способна поставить на место любого, буквально пригвоздить, если мозгов понять с первого раза не хватает. С Юнги шутки плохи. И Мёли, видимо, действительно дурной, если до сих пор этого не смог понять. Но получил по зубам и наверняка осознал этот жизненный урок. Чимин хмыкает под нос и облегченно выдыхает, когда слышит, как входная дверь хлопает и дом погружается в блаженную тишину. Пусть катится. Может и не возвращаться, он будет только рад, если альфа останется на ночь у брата, а утром он все равно планировал идти к отцу, поэтому… Поэтому не судьба им встретиться до завтрашнего вечера. Он поднимается с ящика и сразу же открывает его, чтобы достать большой кусок просоленной свинины, потом берет несколько яблок и выходит из холодной кладовой, плотно запирает за собою дверь. В комнате пусто, Чонгук уже ушел, поэтому он может теперь спокойно приготовить ему ужин и снова спрятаться в своей комнате и сидеть там безвылазно до завтра. Было бы очень неплохо… Он крупно режет мясо ножом, изредка шипит только, когда соль заходит в мелкие ранки на пальцах, закидывает его в толстую кастрюлю и добавляет последний кусочек сливочного масла и немного воды, потом бросает нарезанные дольками яблоки и пучек пахучих трав. Чимин открывает печь и смотрит на небольшой огонь, хмурит брови, но все же закидывает еще немного дров, чтобы огонь не потух раньше времени, а потом засовывает внутрь кастрюлю и закрывает заслонку. Все, его дела на сегодня закончились, теперь можно идти в комнату и спокойно отдохнуть (от окружающих). Омега блаженно выдыхает и улыбается. Он даже наспех моется, чтобы за таким интимным делом не нарваться на мужа, а потом в свежей сорочке и льняных тонких штанах уходит к себе в комнату, заглядывая мельком в дальний угол. Не убрал. Чимин принципиально швырнул браслет от себя подальше, выкинул с тем же безразличием, с каким и Чонгук выбросил в огонь его собственные, чтобы принести свой холодный подарок, от которого веет только строгим металлом, а не теплом и уютом. Он забирается на кровать, укрываясь сразу и одеялом, и покрывалом, укладывается на мягких подушках. Скоро уже декабрь, каждая ночь становится все холоднее и холоднее, а дожди идут все чаще и заливистее. В его родном поселке такого не было… Даже зимой было относительно тепло, да и дожди были не такими частыми. В этот раз он засыпает быстрее, видимо, сказывается бессоная ночь и перенапряжение из-за потери дорогих сердцу вещей. Впервые за весь месяц сны не тревожат его, не идут в его больную воспаленную голову, позволяя провалиться в блаженную черноту, которая кутает его, укрывает, согревает звездами и поет песни на языке, который сам Чимин никогда в своей жизни не слышал. Поет чувственно, но не надрывно, что-то из детских колыбельных, где лишних звуков никогда не должно быть. Чимин и сам чувствует себя настоящим ребенком, тянет руки к блаженным песням, касается кончиками пальцев ясных звезд, чтобы ощутить непонятную размеренную пульсацию, будто у звезд тоже есть сердце, кровь и сосуды. Будто все небесное живое, дышит жизнью и жизнь порождает, как и говорят легенды, одна лишь Луна не щадит никого, не жалеет, отнимает все дорогое без лишних сомнений. Но омега ведь пульса ее никогда не чувствовал. Никогда не ощущал даже призраков легкого стука, какой обычно чувствуешь, когда прижимаешь пальцы к чувствительной жилке. У Луны нет ни крови, ни сердца. Холодная красавица в объятиях черного или темно-синего шелка, меняет свое убранство каждую ночь, мешает на небе звезды, как ей угодно, и каждый год с почестями убивает ровно троих, чтобы насытить свой белоснежный лик хоть каким-нибудь временным румянцем. Чимин никогда не хотел становится частью ее алого убранства в Ночь Кровавой Луны, днем казни, как считали в их поселке и выставляли в кружках пшеницу в меду на подоконник, в которой горела одинокая свечка, чтобы осветить путь усопшим. И он даже рад упокоиться с миром… Просыпается он уже среди ночи, когда поворачивается в постели и укладывает голову на подушку. Холодно. Чертовски холодно. Чимин чуть заторможено хлопает глазами и просовывает под щеку пальцы, пытаясь понять не мокрая ли она и не плакал ли он спросонок. Но ткань сухая и жгучая от холода, к щекам прилила кровь и, когда он высовывает руку из-под одеяла, то понимает, что больше уж точно сегодня не уснет. Вставать к печи не хочется, хоть он и понимает, что Чонгук тоже не пойдет, ведь у него кожа значительно горячее, чем его, теплее, он греет себя сам и даже не видит проблемы в том, чтобы не топить в доме. Хотя, может, он вообще от Хосока не вернулся, может, ночует у него дома… В любом случае под одеялом еще пока тепло, а в комнате терпимо, можно и так как-нибудь побыть, вдруг сон застанет. Но сон не застает даже спустя часы. Чимин дрожит в постели, слушает, как за стеной шумит проливной дождь и сжимается сильнее под одеялом, чтобы хоть как-нибудь согреться. В доме становится слишком холодно, зубы уже стучат и ему кажется, что если он все же рискнет встать с постели, то точно обледенеет. Он слышит как открывается дверь в его комнату, широкие уверенные шаги, а потом чувствует, как к нему под одеяло залезает Чонгук, прижимая к себе ближе. — Пусти! Пусти живо! — он пытается извернуться в его руках и оттолкнуть от себя, но альфа лишь гулко рычит, зная, что Чимина это сильно пугает и заставляет замереть. — Милый, я слышу через стену как стучат твои зубы, мы можем просто спать вместе, чтобы тебе не было холодно ночью. Ложись поудобнее, я тебя согрею, — Чонгук почти шепчет, укладываясь в постели, а Чимин только шмыгает носом от холода и, взвесив все за и против, решает, что сейчас это действительно его единственный способ быстро согреться. Омега укладывает голову на плечо альфы, но не обнимает его, пряча руки под одеяло, чувствует, как муж ловит его сцепленные ладони и сжимает их своею. Чимин чувствует жаркую кожу Чонгука своей, чувствует, как согревается и от тепла этого проваливается в беспокойный сон. На лбу выступает испарина, она стекает ручьями по вискам, чертит кривой линию челюсти, а потом спускается ниже, мешается с потом на шее и ключицах. Чимин хнычет, когда чувствует влажный пот на пояснице, как он пропитывает его сорочку, а уже она неприятно липнет к коже, от чего становится еще жарче, будто пока он полежал в холодном, то успел подхватить горячую. Омега скулит, слезы выступают в уголках глаз, расчерчивают виски, он резко скидывает с себя одеяло и спросонья отпихивает Чонгука, убирает его руки с тела, чтобы охладиться хоть как-нибудь. Он шумно дышит, сжимает ладони в кулаки и почти воет, от чего альфа резко садится на постели и испуганно смотрит на мужа. — Чим… Младший разлепляет глаза, кусает губы, чтобы прийти в чувство, но его ломает в спине от боли уже, заставляет вскрикнуть. Он почти скатывается с кровати, Чонгук в последний момент хватает его за руку и с силой тянет на себя. Альфа вдыхает его запах душистого жасмина, который почти затопил всю комнату, и силой укладывает его в свои объятия, держит крепко и целует в висок. Это точно течка. Самая первая и от того такая необычная для омеги, от того он не знает, что должен делать и пугается реакции своего тела еще сильнее. Чонгук вдыхает запах мужа не без наслаждения, касается кончиком языка виска, пробуя соленый пот, но вызывает у Чимина лишь стон и еще одну попытку вырваться. Омега словно спит, скулит, плачет, но глаз почти не открывает и не говорит, барахтается только в его руках, желая выбраться, но словно не понимает, что одному ему будет еще хуже. — Чонгук, пусти, мне очень плохо… — Чимин почти плачет, открывает глаза и пытается смотреть не так туманно, хоть и получается это у него очень плохо. — Тише, у тебя течка, не бойся. Альфа снова целует его висок, просовывает свою горячую ладонь под простую сорочку, поглаживает впалый живот пальцами, медленно водит внизу, а потом поднимается выше, оглаживает грудь с чувствительными твердыми сосками. Чимин втягивает воздух сквозь зубы, напрягается от таких ласк и даже сводит вместе бедра. — Чимин, я не причиню тебе боли, успокойся. Чонгук снова целует его кожу, прижимается губами к скуле, продолжая ласкать грудь. Он потирается пальцами о твердые соски, сжимает легко и оттягивает, от чего омега только сильнее выгибается в спине, подставляясь, хоть и сжимает бедра. Альфа снова начинает мягко поглаживать грудь, чтобы успокоить мужа, прижимается губами к виску, а потом резко опускает ладонь ниже, забираясь под пояс брюк, резко сжимает твердый член. — Чонгук! — Чимина ломает в спине, он чувствует, как к его лицу приливает краска, окрашивает его щеки, а пот становится для него настоящим холодным спасением. — Пожалуйста, мне стыдно… — он почти плачет, альфа от его откровения на несколько мгновений замирает и отрывает свои руки от его тела, позволяет вздохнуть относительно спокойно, но ненадолго. Чонгук силой стаскивает с ослабевшего тела сорочку, игнорирует хныканье мужа, а потом и простые брюки, отбрасывая одежду на край постели. Чимин пытается прикрыть тело ладонями, но его мышцы слабы сейчас, голова туманится, а тело хочет альфу, его узел и метку. Он не хочет вот так вот просто сдаваться! Не хочется подтвердить то, что Чонгук был прав, когда говорил, что он и сам легко ему дастся. Чимину стыдно перед собой, перед Тэмином и Чонгуком, который наверняка ожидал от него хоть горсточку сопротивления, хоть капельку непокорности… Чимину стыдно, что он уже лежит обнаженным, стыдно, что даже не попытался хоть как-то оттолкнуть альфу, призвать все-все свои силы и попытаться хотя бы сбежать. Чимин лежит перед Чонгуком голый, заглядывает в сияющие янтарем глаза, пытаясь найти там проблески своего спасения, хоть крошечную долю сомнений и выкрутиться, но… — Ты уже готов, все будет хорошо. Альфа говорит спокойно, но его раздражение чувствуется слишком отчетливо, горит на коже слишком сильно, заставляя его только отвести взгляд. Руки он не убирает, но Чонгук скоро и сам просто легко сбрасывает их, открывая себе доступ к манящему телу. Тускло горит остаток свечки на небольшом столике, позволяет альфе рассмотреть ровную молочную кожу супруга, изгибы ребер и темные бусины сосков на груди. Взглядом он скользит ниже, особенно задерживается на впалом животе и выпирающих тазовых косточках, которые, кажется, вот-вот и вспорют нежную кожу, а уже потом он рассматривает твердый, налитый член. Тело Чимина прекрасно, дышит юностью и мягкостью, околдовывает своими плавными изгибами, заставляя Чонгука только облизывать губы. Теперь омега весь для него, открытый, разморенный и податливый, лежит под ним и хнычет от стыда, от того, что еще никогда не знал альфы, хранил свою девственность, пусть не для него, но так уж сложились обстоятельства. Чонгук медленно наклоняется к мужу, размещаясь между его округлых крепких бедер, целует в шею, чувствует, как тело под ним пробивает крупная дрожь и понимает, что делает все правильно. Одной рукой он снова медленно скользит по впалому животу, вырисовывается витиеватые узоры и лишь ему знакомые рисунки, опускается на лобок, чувствуя, как крупно вздрагивает от такого Чимин и как сильно он сжимает его бедрами, пытаясь их свести вместе. — Чонгук, пожалуйста, мне стыдно… — омега скулит, вцепляется пальцами в его плечи мертвой хваткой и уже непонятно отталкивает он его или держит. — Дорогой, успокойся, это ведь всего лишь ласки, ты уже достаточно взрослый для этого. Чонгук шепчет ему в шею, чувствует, как омега от этого снова дрожит, и мягко целует пульсирующую жилку, жмется к ней своими теплыми губами, а потом зализывает шершавым языком. Чимин ерзает под ним, не зная куда себя деть, судорожно сжимает плечи мужа и глушит стоны, прикусив язык. То, что делает альфа… Он не думал, что все вот так… И не то чтобы Тэмин никогда не целовал его, никогда не сжимал в руках, оглаживал каждый сантиметр его тела, да и рассказы старших омег он никогда мимо ушей не пропускал, представляя, что может быть в первую ночь, но одно дело слушать и представлять, совсем другое чувствовать на себе. Чувствовать, как напрягается каждая мышца, как спина натягивается струной, а внизу живота разливается настоящий жар. Чонгук не стесняется целовать его грудь, поглаживать его лобок, опускаясь на сочащийся смазкой член. Не стесняется, когда касается губами его сосков, но покорно не спускается ниже, когда Чимин всхлипывает и снова сильно сжимает его и ладонями и бедрами. У него стыд алыми пятнами на коже, смешивается жаром крови и теплотой прикосновений, от чего кожа, кажется, горит полностью, вспыхивает вязким пожаром, покрывается нетипичными ожогами. Некоторые поцелуи альфы цветут на нем букетами, раскрываются яркими бутонами, которые еще с неделю будут вянуть, менять цвета, чтобы потом пропасть насовсем. Чимин чувствует каждый такой цветок на шее, ключицах и груди, где дыхание уже совсем сбилось, превратилось в неровный поверхностный ритм. Чувствует руку альфы, которая мягко поглаживает его член, сжимает плотным кольцом лишь изредка, и пальцы, которые касаются пунцовой головки то легко, то слишком сильно, от чего перед глазами плывут цветастые круги, а внутри все напрягается, скручивается, вспыхивает на несколько мгновений, чтобы снова остыть. — Ты такой красивый, такой чувствительный, не стесняйся себя, — Чонгук шепчет ему просто в губы, почти касается их своими. Чимин скулит и хнычет. Руки альфы, его губы и шепот способны свести его с ума сейчас. В них он теряется, забывается, позволяет вести инстинктам и телу, которое желает, тянется к альфе и совсем не слушает ни головы, ни разрывающегося сердца. Но теплая ладонь продолжает ласкать его плоть, сжимать и мягко вытягивать. Он чувствует, как внизу живота все сводит спазмом, стягивает и пульсирует, от чего он выгибается в спине и шумно стонет, закрывает алое лицо ладонями. — Не прячься, все хорошо. Чонгук целует его пальцы и ухо, отрывает ладонь от его плоти и силой переворачивает на живот. Чимин сжимается на подушках, поджимает руки под себя и сжимает ягодицы. Альфа тихо хмыкает себе под нос, когда касается пальцами дрожащих бедер, поглаживает их одними лишь кончиками, вызывая на коже мурашки. Он аккуратно подхватывает и поднимает ягодицы, держит их своими крупными ладонями, сжимая крепко, чтобы омега снова не лег ровно. — Чонгук, пожалуйста, я так не хочу, я же не какой-то… — Не какой-то. Но тебе может быть больно, ты же сжимаешься весь, так будет легче. Чонгук легонько отводит одну ягодицу в сторону, рассматривая блестящий от смазки анус, касается его пальцами, чувствуя как напрягаются мышцы омеги. Мягко он надавливает на проход указательным пальцем, чувствуя, как легко он проскальзывает в теплое нутро и как его сжимают, но все же не настолько сильно, чтобы останавливаться. Он сразу добавляет второй палец и начинает их разводить, слушая сдавленные всхлипы мужа. Чимин податливый, течка заставляет его подставляться самому и выгибаться в спине навстречу. Заставляет подчиниться и принять своего мужа, как мужа, как альфу, открыться хотя бы в постели, если уж с душой и сердцем все идет так плохо. — Чонгук, все, хватит, — Чимин прячет от стыда лицо в подушках, зарывается в них носом и кусает нижнюю губу. Он чувствует как пальцы выскальзывают из его ануса с хлюпающим звуком, как за ними выталкивается смазка, пачкая его кожу. Глухой стон срывается с его губ, когда он чувствует, как член альфы заполняет его, толкается внутрь, вышибая весь воздух из легких. Чимин сжимает его в себе, впивается пальцами в ткань подушки и стонет так громко и пошло, что Чонгук даже позволяет себе усмешку. Его милый супруг такой открытый для него, не отталкивает и позволяет касаться, позволяет целовать и видеть себя обнаженным в постели. Альфа держит его бедра ладонями и начинает мягко насаживать на свой член, толкается и сам внутрь, от чего омега задыхается почти, стонет гулко в подушку и прикусывает подушечки пальцев, чтобы сдержаться, чтобы не позорить себя громкостью и податливостью. Это все течка… Она заставляет его подаваться, заставляет раздвигать бедра и стонать, хоть и отдает он свой первый раз далеко не любимому, спит с нелюбимым, с ним же и будет до конца. А он ведь никогда не хотел вот так, не хотел, как папа и дедушка входить в незнакомый дом и жить почти с незнакомцем, надеясь, что полюбится, надеясь, что придет в норму и они будут жить хотя бы, как друзья, что уже говорить о настоящей семье. Что уже говорить о Чимине, у которого и с дружбой не сложилось… Чонгук продолжает толкаться в него, склонившись ниже, зацеловывает плечи и выпирающие лопатки, шепчет только о том, что ему достался такой красивый супруг, чудесный супруг с изнеженным телом и тонкой чувственной кожей. Чонгук восхищается им словно в бреду, сжимает в руках, жмется ближе телом к телу и целует. Целует там, где никто и никогда его не целовал, не отваживался, сохраняя свежий запах жасмина чистым. Чимин скулит под альфой и снова кончает, когда чувствует, как он начинает вылизывать языком его шею до линии роста волос, жмется ближе к спине грудью и входит еще глубже. — Чимин, ты — чудо, молодец, — альфа толкается в него еще несколько раз и кончает сам, позволяет омеге почувствовать пульсацию его члена в себе и выходит из горячего тела раньше, чем появляется узел.