Цвет жасмина

«Все, что произошло… Это ничего не значит»! Чимин быстро идет улочками, поправляя на плечах наброшенную наспех накидку. Этим утром у него закончилась течка… Этим утром он наконец-то ясно открыл глаза и смог посмотреть на окружающий мир без мутных пленок, без поволоки и тумана возбуждения, который застилал его, укрывал с головою и заставлял забываться в чужих руках и чужом теле, таять в чужих поцелуях… Чонгук был нежным все время. Мастерски обращался с его телом, ласкал его, зацеловывал, рассматривал, хоть и сам Чимин ненавидел это. Он не хотел и не хочет, чтобы альфа смотрел на него, особенно в интимных местах и неудобных позах, касался все откровенней, да и ласки его иногда переходили все возможные нормы приличия, заставляя омегу стыдливо сводить бедра каждый раз, хныкать и просить остановиться все отчаянье. Чимин не гордится этим… Не гордится тем, что вообще позволил Чонгуку распоряжаться собою так, превратить его в безвольную куклу, которая в некоторые моменты не то что говорить, думать не могла. Альфа пользовался этими моментами слишком очевидно, позволял себе хоть и не все, но многое. Чимин прикладывает ладошки к щекам и сильно зажмуривается, останавливаясь, вспоминает, как Чонгук просто усадил его, разморенного и возбужденного на свой член, держал его ладони в своих, а он сам… Думать стыдно! Повел себя, как настоящая путана, кончал и просил еще, раздвигая бедра, а несколько раз и сам будил спящего мужа поцелуями, потому что возбуждение било в голову, отключало рассудок и заставляло желать совсем не того альфу. Чимин не гордится ничем из того, что происходило в их спальне! Ничего не принимает, как норму, и сейчас уже даже понять не может почему старшие омеги всегда с таким восторгом рассказывали о течках, хвастались засосами, а иногда и шушукались между собою, говоря, что это уже для взрослых. Он никогда и в мыслях не держал, что еще там, за дверями чужих спален, может происходить и видимо зря. Или не зря… Голова идет кругом, заставляет его ускориться, хотя он и так сбегал сегодня из дома слишком быстро. Наспех собрался и даже когда Чонгук поймал его за запястье, целовал руки и клялся, что любит и будет его любить, только бы он остался сейчас с ним рядом, он сбежал и слова не сказал в ответ. «Это ничего не значит». Течка — не любовь. А Чимину впервые настолько страшно рядом с мужем, настолько хочется отмотать время назад и не пустить к себе. Лучше бы он замерз и заболел, перетерпел бы холод, но не мучился сейчас ни с вопросами, ни с ответами на них. Он не был готов… Не был готов к тому, что течка застанет его вот так внезапно и сделает все его кошмары явью, уложит его в одну постель с Чонгуком и заставит отдавать свое тело и душу на растерзание черному волку. Хоть этот волк и клянется, что никогда не причинит ему боли… Омега всхлипывает и тут же зажимает рот ладонью, осматривается воровато и облегченно выдыхает, когда не видит никого поблизости. Еще не хватало того, чтобы все оборотни гудели о том, что муж будущего вожака, как пришибленый, носился после течки по поселку, а не сидел у мужа под боком. А он не хочет под бок к Чонгуку! Не хочет даже думать о том, что все его попытки сопротивляться альфе хоть как-нибудь, что его надежная стена из гордости и холода в один миг может рассыпаться, как настоящий песок, оставить его не просто беззащитным, обнаженным. Он и без того достаточно открыт… И без того с опаской ждет новых ударов судьбы, хоть и принимает их уже скорее, как должное, чем, как нечто невообразимое и незнакомое. Он уже привык к той боли, которая пробирается в его тело, которая вытравливает душу и заставляет дико заходиться сердце. Чимин уже просто свыкся с тем, что лучше не будет точно, что ничего хорошего ему ждать не стоит, а Чонгук продолжит рвать ему душу своей поганой любовью, которая наверняка и не любовь даже, так надоедливые мечты надоедливого юнца. Омега фыркает себе под нос последний раз и легко откашливается, чтобы привести в порядок свой осипший голос. Он аккуратно стучит в дверь, надеется, что единственный человек, который может его выслушать уже не спит и сможет пустить его в дом. И после минуты полной тишины, которая для омеги длится, кажется, целую вечность, заслонка двери с той стороны глухо щелкает и в узкой щели появляется голова Лихвана. — Доброе утро, хен, можно? — Чимин чуть нервно кусает губы и снова воровато осматривается. — Можно, — старший омега чуть сонно кивает и пропускает гостя в свой дом, молчит, хоть и замечает его нервозность. На Чимине отпечатался запах Чонгука. В густом и нежном запахе жасмина появились свежие хвойные нотки, сплелись в чудесный букет, который словно цветет его под кожей. И не нужно никаких слов уже, не нужно объяснений, все и так становится понятно стоит вдохнуть чуть глубже, прислушаться к ощущениям и понять, что омега уже лишился своей чистоты, чистоты запаха и крови. Лихван чуть морщит нос, когда разливает горячий отвар из веток малины, смородины и черники, а потом ставит кружки на стол. Чимин вдыхает густой, насыщенный запах напитка и подносит к своим губам, отпивая. Чуть сладковатый из-за древесины, с ярким вкусом и чуть терпким послевкусием. Он переводит взгляд на старшего омегу, который растрепывает черные волосы пальцами и оправляет простую льняную сорочку. В доме тепло и приятно пахнет сушеными травами, одна из стен полностью перетянута плотными нитками, на которых висят большие вязки полевых цветов. Чимин шумно выдыхает еще раз, чтобы справиться с эмоциями и дыханием. — Ты помирился с Чонгуком? Чего ты не со своим мужем после течки? — Лихван садится напротив него и смотрит так, что младший потупляет неловкий взгляд в стол. А что ему говорить? Что?! Что ему стыдно за себя, смотреть в глаза мужу, говорить с ним и говорить о любви к Тэмину. Это — точка невозврата. Место, где он должен был окончательно принять Чонгука, его любовь и стать действительно частью его семьи, но… он не может. Не может перекричать собственные чувства, собственные мечты и надежды, не может заставить себя любить, как бы кто не старался. — Мы… Это сложно объяснить, я жалею о том, что произошло между нами, — Чимин зарывается пальцами обеих рук в волосы, сжимает сильно и оттягивает их немного, упираясь локтями в стол. — Мне стыдно за это. — Да? И чего ты стыдишся? — старший чуть расслабляется и отпивает немного отвара из кружки, смотрит уже чуть мягче, заставляя Чимина немного расслабиться. — Я… Омегу прерывает легкий стук в дверь и Лихван жестом показывает ему, что нужно молчать, а сам идет открывать гостям. О семье вожака никогда не должно быть лишних сплетен и слухов, никто не должен знать о том, что происходит в их доме и уж тем более спальне. Он открывает и в дверях показываются Джин с Юнги, они быстро здороваются и заходят в дом, пытливо смотрят на Чимина и омеге от этого еще хуже. Конечно же они все поняли! — Я просто понять не могу почему так рано? — хочется оправдаться. Хочется, чтобы лишних сплетен о нем и Чонгуке не было и никто в их дела не лез. — С такой жопой и бедрами, как она у тебя еще в пятнадцать не началась! — Сокджин хлопает в ладони, а парень после такого замечания краснеет прямо на глазах. — Ну чего ты мелешь, — Лихван строго шикает на омегу и сразу же смягчается. — Это потому что твой организм постоянно чувствовал присутствие пригодного альфы и решил, что тебе пора вынашивать, сформировался. — О да, Тэмин его формировал… — Молчи, хен, мы ничем таким не занимались! — Чимин прячет алые щеки в ладонях под всеобщий смех. Юнги садится рядом с ним на стул и весело смотрит своими лисьими глазами. — То есть, ты прямо сейчас говоришь, что вы сбегали на ночь на сеновал, вместе ходили далеко в поле и к заброшенному роднику просто, чтобы помечтать и пообниматься? А твоим первым стал Чонгук? — А чего ты так удивляешься?! — Чимин снова заливается краской, но уже не прячется от старших, смотрит немного обиженно и зло. — Мин-и, по секрету, все в поселке думали, что на Жатве ты будешь в позорном круге, — Сокджин пожимает плечами и ослабляет завязки плаща, чтобы стащить его со своих плечей и аккуратно повесить на вешалке. — К тому же, зная твой крутой нрав и вашу любовь, мы думали, что вы уже полноценная семья. — Да ну вас… — Чимин легко отмахивается от омег и грустно улыбается. — Разве любовь только в постели бывает? — Нет, но это одна из основных ее составляющих. И как там Чонгук в постели? — Сокджин гаденько ухмыляется и садится ровно напротив, а Лихван, слушая это, лишь закатывает глаза и уходит в кладовую. Чимин снова краснеет. Он не готов еще обсуждать подобные вопросы с другими омегами с той же свободой, с какой слушал когда-то. Тем более говорить о своем муже, как о каком-то… Нет, он не готов, не готов даже раздумывать об этом, представлять и вспоминать, чтобы все чувства и образы вырисовывались перед глазами, чтобы цвели узорами и цветами на коже. Нет. Нет, нет и еще раз нет! Это с его стороны было бы очень низко, очень мерзко говорить об оборотне, которого он даже не любит… Хоть он сам когда-то с удовольствием слушал такие рассказы. — Да он не скажет, — Юнги морщит нос и усмехается, а потом немного выпячивает нижнюю губу, поглядывая на Джина. — Зато я после Хосока вечно покусанный! Грызет меня, как кусок мяса… А раз я сам укусил его и он завизжал так, что его папа влетел к нам в самый разгар веселья! — Папа… — Ким усмехается и отводит взгляд в сторону, а потом чуть вредно ухмыляется. — К нам раз Тэхен забежал ночью, когда я убаюкивал Намджуна минетом… Хорошо хоть я под одеялом был! — А вы что занимаетесь этим? — Чимин стыдливо отводит взгляд. Старшие молча переглядываются, чуть удивленные, они сначала пытаются понять о чем именно он говорит, а потом гаденько улыбаются. — Чимин-а, а ты что не можешь своего альфу побаловать? — Юнги смотрит с прищуром, а когда замечает как пунцовеют щеки младшего, пораженно распахивает глаза. — Погоди, ты серьезно отказался от минета? Да мне ради него в исполнении драгоценного мужа нужно самому отсасывать, а римминг так вообще только во время течки, когда он уже и сам плывет не меньше меня. — Ха! Римминг… Намджун даже брезгует от одной мысли о нем! — Все, замолчите! — Чимин закрывает уши ладонями и зажмуривается. Хоть он всегда и слушал такие разговоры от старших, но участвовать в них самому и прямо как-то слишком стыдно. Но его ладони грубо отрывают и укладывают на стол, а Лихван гневно смотрит на него. — Ты не уши затыкай, а слушай, стеснительный. Это тебе была только поблажка из-за первой течки, особенно, если учитывать аппетиты Чонгука, — Лихван фыркает и садится за стол, куда он уже поставил кувшин с вином и миску с тонко нарезанной солониной. — А Чонгук разве не… — Ага, дел у него других нет, только член свой оберегать, — старший разливает вино в стаканы, а Чимин опускает голову. — Девственность альф никак не влияет ни на Луну, ни на отбор… Тот же Хосок, ему двадцать шесть скоро, регулярные гоны и муж появился только недавно, до этого где мы только его не искали… У него и среди лисов был временный любовник, и в нашем поселке тоже отношения не могли похвастаться продолжительностью. А Мёли уже где-то два года шнурком за ним ходит, он и вены уже резал, и топился, и травился, а сколько раз он прибегал зареванный сюда и орал, что беременный и именно от Хосока. А Чонгука я когда-то лично видел на далекой полянке с миленьким пареньком под ним… — Так, а Луна… — Может, это беты, говорят, что бет Луна не видит, а еще говорят, что у кочевников есть дорогущее снадобье, которое они продают из-под полы и которое позволяет Луне не видеть, — Лихван шепчет очень тихо, наклоняясь поближе к младшим, а потом подхватывает свою кружку и подносит немного вверх. — Поэтому выпьем за любовь. Омеги тихонько смеются и пьют, после чего разговор заходит в более открытое русло.

***

Джин пьет мало и уходит быстро, оправдываясь Тэхеном, который хочет помочь ему с обедом после школы. И не то чтобы это была ложь, просто он совсем не хочет, чтобы о его беременности знал хоть кто-то. Пусть это будет приятной неожиданностью уже когда его живот будет трудно скрыть под свободной рубахой. Меньше знают — крепче спят. И он почему-то уверен, что некоторым оборотням стоит спать чуть крепче. Идеально, если под землей. Омега фыркает своим мыслям, после его небольшой стычки, к Тэхену действительно перестали лезть другие дети. Обходят его теперь стороной и лишний раз стараются не говорить вообще. Ну и пусть. Уж лучше пусть игнорируют его, чем калечат. Сокджин прошел это сам и точно знает, что за такие взаимоотношения не стоит даже держаться. Уж лучше быть одному, чем пересчитывать синяки и бояться лишний раз поднять глаза на обеспокоенного родителя. Лучше, чем постоянно врать о том, что ты где-то сам упал, где-то случайно, что не нужно переживать и спрашивать учителя в школе. Джин понимает Тэхена, как никто другой. Видит в нем себя и старается помочь хоть как-нибудь, лишь бы только он не мучался до четырнадцати, лишь бы не набивал всех тех шишек, которые набил он сам, потому что боялся спрашивать у взрослых, боялся попросить помощи и банально нажаловаться. И пусть ябед никто и не любит, зато их уж точно никто не трогает. — Эй, человек! — ну разве только на нем его блестящая теория не работает, вынуждает сдержанно улыбнуться, поворачиваясь к шайке (по-другому не скажешь) омег. — Ну как, мой сын больше не лезет к тому выродку? Ты следишь за этим? Они громко хохочут и смех этот режет ему уши, заставляет чуть поморщиться и поджать губы. Ошибки природы… — Да, держу на контроле, Хонсо, можешь не волноваться, — Джин расплывается в мягкой улыбке, которая все равно не скрывает его глубокой злости, подходит к омеге ближе, зная, что тот ничего ему сделать не может. — Я бы на твоем месте следил за этим чудным животиком, — он укладывает свою ладонь на живот старшего, чувствует, как дрожь пробивает его тело, но сдерживает себя от ухмылки. — Кто знает, может, съешь что-то не то, или оступишься где-то… Будет очень обидно, если он сдохнет, не родившись. Сокджин уходит не прощаясь. Его дело маленькое — запугать эту тварь, чтобы она и глянуть боялась в его сторону, чтобы знала свое место. Джин, может, и не вершина здесь, не больший из волков или что-то в этом роде, но он не позволит никому такого обращения с собою, никому не позволит относиться, как к пустому месту. Он заходит в дом замечая улыбчивого Тэхена с большой кружкой и тарелкой толстых пряников, а еще Намджуна у печки, смотрит на них со всей нежностью, осознавая насколько хорошая семья ему досталась. Насколько хорошо и приятно ему приходить домой, быть с ними рядом и целовать в щеки. Альфа добродушен и спокоен, его не нужно усмирять и с ним не нужно постоянно мириться, а Тэхен отличный ребенок, проблемы которого уже практически испарились. — Видимо, я чуточку засиделся у Лихвана. Джин улыбается, сбрасывая накидку с плеч, целует Намджуна, а потом и Тэхена в лоб, садится рядом с ним. — Это мы раньше пришли, все впорядке, — альфа ставит перед ним кружку с ароматным чаем и кивает в сторону пряников. — Хен-и, ты поел? — Ага… — Намджун, не гони ребенка, пусть сидит, — Джин отпивает немного из кружки, замечая, что мальчик все же молча встает их убегает к себе в комнату наверх. — Ну зачем… — Сокджин, — альфа мягко, но достаточно настойчиво прерывает его, смотрит чуть хмуро, от чего омега немного сжимается, — дорогой, что это? Намджун достает из кармана кусок коры с ярким неестественным пятном и у Джина душа уходит куда-то в пятки. Он же… Он же спрятал его. Спрятал глубоко настолько, чтобы и самому не найти, чтобы никто не достал и не узнал раньше времени. Он не хотел, чтобы это всплыло вот так, не хотел, чтобы его семья узнала об этом без его прямого вмешательства. Сейчас это выглядит так, будто сам он не хочет этого ребенка, будто ненавидит то, что зародилось в нем и мечтает избавиться в тихую. Сокджин шумно сглатывает, кусает нижнюю губу, боясь и взгляд поднять, смотрит в стол, пытаясь придумать более-менее сносное объяснение. Вряд ли альфа поймет его безразличное «это совсем не важно пока». — Это… Намджун, это мое, но… Я не думаю, что оно правильное, вернее, — Джин шумно сглатывает и все же переводит боязливый взгляд на мужа, — мне его дал целитель кочевников, он сказал, что мне стоит попробовать. — И ты?.. — Это всего лишь кора. Не думаю, что это хоть что-то значит… Это может быть всего лишь ошибка или что-то вроде того, — Джин выдыхает и расправляет плечи, успокаиваясь, снова отпивает немного чая из кружки и смотрит на своего альфу уже более уверенно. Он поймет его, должен понять и поверить. Намджун же продолжает хмуро смотреть на него, а потом и сам расслабляется и улыбается привычно мягко. Он не злится, просто он был удивлен, даже в большей мере шокирован. И не то, чтобы он никогда не думал об общих детях с Сокджином, просто он словно не осознавал, что это может случиться вот так, просто в один момент они узнают, что под сердцем у омеги будет храниться новая жизнь. И сейчас, когда он вдыхает глубже, когда чувствует в запахе омеги незнакомые, но такие родные сердцу нотки, он понимает, что не ошибка, что все правильно и так и должно быть. Улыбка сама расцветает на его лице, на щеках появляются ямочки и он берет его ладони в свои. — Все правильно, Джин-и, и все будет хорошо.

***

Нет, он не пьян! Ну, может, самую малость… Юнги прижимает ладонь ко рту, когда хихикает, и старается идти быстрее. Да, давно он так не пил, вернее даже, никогда, но сегодня был хороший повод, хороший день и вообще! Вообще хорошо, что сейчас полдень и никого на дорогах нет, все дома, обедают всей семьей, а Хосок подождет его самую малость и может даже и накормит потом, потому что он сам как-то на обед ничего не приготовил. Сонхва был бы в ярости, что сыночек голодает, но Юнги ведь тоже чей-то сыночек и он тоже голодает. Омега снова хихикает, но смолкает, как только видит приоткрытую дверь своего дома. А вот это уже интересно. Это типа он топит в доме, а его дражайший муж открывает дверь, впуская холод? Юнги хмыкает себе под нос и чуть выпячивает нижнюю губу от досады, но идет уже бодрее, намереваясь спросить, как же это понимать. Он почти врывается в дом, но вместо мужа или даже холодной пустоты, застает большого лиса, который лежит на полу рядом с печкой. — Ты кто? — он отмирает и заходит в дом, закрывая дверь за собою. Зверь лениво потягивается и обращается в высокого смуглого омегу с пухлыми губами, который смотрит на него с легкими смешинками. — Я всего лишь добрый сосед, а у вас дверь была незаперта… — И ты решил великодушно… — И я проявил милость и решил посторожить чужие пожитки, — омега почти смеется, рассматривая его, расправляет ровные плечи. — К тому же, я здесь еще ни разу не был, меня съедало любопытство! — Ну, и теперь, когда оно насытилось, ты скажешь как тебя зовут? — Юнги слабо усмехается и сбрасывает с плеч тяжелый плащ прямо на лавку, поглядывает на незнакомого соседа, пытаясь припомнить где бы видел это лицо. — Меня зовут Чонин, но я предпочитаю имя Кай, будь уж так любезен, я муж До Кенсу… Да-да, тому пучеглазому коротышке действительно достался эталон, — омега морщит ровный нос, а Юнги почти закатывает глаза. А он думал, что у Сокджина высокомерие прет через край, но, видимо, все познается в сравнении. — А ты тоже, я смотрю, смог усмирить ветер. — Я Юнги, если что, и да смог. Покорил очарованием, — он принимает эту игру, маленькую словесную перепалку в честь хорошего знакомства, ухмыляется самодовольно и не скрывает. — О да! Гадкие безбожники, здесь и угла чистого нет… Или это все очарование? — Чонин хитро щурится и показательно морщит нос, но не от отвращения, скорее уж от густого парного запаха, который заполнил совсем новый дом. Ну и что? В своем доме и со своим мужем он творит все, что душе угодно и не стесняется. Не видит смысла. — Представляешь! — Юнги согласно кивает болванчиком, а потом снова ухмыляется. — Один единственный на двенадцать поселений, ну и плюс кочевники, смог укротить этого альфу и связаться с ним крепкими узами брака. — А ты забавный малый, мы подружимся… — Чонин мягко подходит к нему ближе, повиливая бедрами и протягивает ладошку для рукопожатия. — Приходите завтра в гости, сосед, познакомимся ближе. — Обязательно, — Юнги пожимает руку и улыбается в ответ. Они прощаются, желают друг другу хорошего вечера и входная дверь снова закрывается. Омега легко хихикает и подходит к большой кадке с водою, чтобы запить легкую горечь и соль, которая осталась во рту после вина и соленого мяса. От кружки воды становится действительно легче, разум немного светлеет, но требует еще немного вина. Может, подождать Хосока и продолжить банкет на две персоны? Или он снова свалит и придется пить самому? Юнги морщит нос и переводит взгляд на вновь хлопнувшую дверь, где уже показывается его муж с накрытой корзинкой. — Привет, а где ты был? — Хосок лучисто улыбается и подходит к столу, чтобы поставить на него свою ношу. Комнату заполняет запах тушеного мяса с картофелем, Юнги облизывает губы и чуть глуповато улыбается. — А то я пришел на обед, а тебя нет дома, а в котелке мясо все еще томится, я и решил пойти к папе и… — Сок-и, я был у дяди, мы там с парнями чуть-чуть посидели, — плывущей походкой омега идет к мужу, о свекре слушать совсем не хочется, он наверняка уже успел донести до сына, что хорошие мужья так себя не ведут. Юнги обнимает мужа за шею и утыкается носом прямо в ключицу и мурлычет в нее так, что и сам буквально кожей чувствует, как крупно вздрагивает альфа. — Столько нового узнал о тебе… — И что же ты узнал, котенок? — Хосок приподнимает лицо мужа за подбородок и заглядывает в блестящие глаза, только хмыкает себе под нос. — А ты оказывается такой гулящий… — Юнги смешно дует губы, не скрывая тех диких чертей в своих глазах, смотрит с вызовом и явной игривостью. Альфа обхватывает, кажется, тончайшую талию ладонью, оглаживает поясницу и усаживает мужа прямо на стол. — Я влюблялся… — Как и в меня? — Юнги явно напрашивается, но когда Хосок отказывал мужу в таких играх? Когда сам в них охотно не втягивал? Альфа хитро щурит глаза, размещаясь между худых разведенных бедер, поглаживает спину и тянется губами к тонкой шее. Это что-то похожее на нитки. Нечто тонкое и невесомое, что связывает их между собой, сплетает в одно целое и заставляет друг к другу тянуться. Это нечто сильнее их самих. Хосок убеждается в этом с каждым новым взглядом, каждым касанием, которое очень часто находится где-то на грани приличия, с каждым поцелуем, который способен разжигать пожары на льду. Хосок убеждается в этом с каждым новым разговором, каждым словом и каждым выдохом прямо на кожу. Юнги его до мурашек и холодных молний, до льда и пламени, которые плавят кожу. Юнги его. Он ластится, мурчит и… царапает. Он играется словно, водит за нос, крутится, вертится рядом, а потом снова тихо ускользает прямо из рук. Юнги нечто за гранью, нечто новое, но в то же время и то, что постоянно было рядом, витало необяснимой энергией в воздухе и благоухало, когда вокруг даже цветов не было, один лишь колючий чертополох. — О нет, дорогой, так, как в тебя, я ни в кого не влюблялся, — он прикусывает жилку на шее, наслаждаясь томным стоном мужа, мурлычет и сам, вдыхая их смешанные запахи с его манящей кожи. — Это хорошо, Чон, ты же знаешь, что я ревнивый, — Юнги запрокидывает голову, держится ладошками за плечи своего альфы, подставляется под сладкие поцелуи охотно. — Знаю, малыш, и люблю еще больше, — Хосок коротко целует его в губы, а потом прижимается своим лбом ко лбу омеги, дышит с ним нос к носу, решаясь. — Юн, роди мне ребенка. — Прямо сейчас? — омега со смешинками смотрит на мужа, цепляет пальцами его подбородок и приподнимает лицо. — Придется немного подождать. Но начать все же лучше сию же минуту. — Тебе бы только шуточки, — Хосок чуть криво ухмыляется, а потом смотрит так серьезно, что Юнги даже под взглядом этим немного тушуется. — Я серьезно, я хочу, чтобы у нас были дети, хочу видеть маленьких волчат в нашем доме, хочу, чтобы твой запах стал глубже и гуще… Юнги, я люблю тебя, буду любить наших малышей, чего ты боишься? — Я не боюсь… — омега шумно выдыхает через рот и опускает голову. — Просто я не знаю готов ли я к детям, смогу ли… Я никогда об этом не думал. — Ты будешь лучшим папой, Юн, — Хосок касается его носа своим, потираясь, а потом мягко целует губы мужа, наслаждаясь их мягкостью и теплом. — Ну так что? Родишь мне волчонка? — Ну как я могу отказать мужу. Юнги сладко мурлычет, обвивая шею своего альфы, впивается поцелуем в манящие губы и придвигается еще ближе, когда крепкие ладони сильно сжимают его бедра.

***

Когда покрасневший Сохи с пирожком в руке и привычно взъерошеными светлыми волосами на голове влетает в дом, то Чонгук не удивляется. Десятилетний сыночек Лихвана мало того, что папину наглость унаследовал, так еще и отцовской чванливости успел отхватить. Омежка останавливается почти в пороге, тормозит резко, чтобы отдышаться, а потом величественно идет прямо к кадке с водою, зачерпывает немного кружкой и пьет медленно, некрупными глотками, потом откусывает кусочек пирога и так же вдумчиво жует. Чонгук, сидя за столом, подпирает голову одной рукой, рассматривает ребенка с той же ленивостью и просто ждет, что он скажет. — Привет, — Сохи чуть кивает головою и расхаживает по дому, рассматривая его. — А у тебя неплохой дом, хен… Пригодный для жизни. Чонгук фыркает себе под нос, но молчит. Зная этого мелкого чертенка, самый легкий путь узнать причину его появления в своем доме и жизни в целом — просто подождать. Ребенок заглядывает в казанки, которые стоят на плите, и только когда обжигает пальцы, взвизгивает и хмуро поворачивается к альфе. — Это все ты виноват, — Сохи обиженно дует губы. — Ну конечно, — Чонгук вдумчиво кивает и шумно выдыхает. Если мальчик прибежал сюда просто попить воды и по ходу решил еще и утолить омежье любопытство, то альфа пусть и не будет удивлен, но уж точно недоволен. — И муж твой тоже виноват, — а вот это уже интересно, он смотрит как Сохи поджимает губы и отводит взгляд в сторону. — Папа сказал, чтобы ты забрал хена домой. — С Чимином что-то случилось? — Чонгук подрывается с места и обеспокоенно смотрит на ребенка, который, впрочем, отличается особым безразличием и только вздыхает вымученно. — Ага, что-то с ногами… Хен, я возьму яблочко? — Сохи не ждет разрешения, а просто вытаскивает из небольшой плетеной корзинки, которая стоит на столе. Чонгук же буквально срывается с места, хватает свой плащ и просто накидывает на плечи уже когда выбегает из дома. Он знает лишь одну причину, по которой у абсолютно здорового омеги после течки и посещения жреца могут отказать ноги на несколько дней. И если она подтвердится, то ни Чимину, ни Лихвану жизни не будет точно. И ладно Чимин, вспыльчивый, юный, дерзкий, он сначала делает и даже не известно думает ли потом, но Лихван… Ему ведь двадцать девять уже, пора хоть пытаться включать голову! Чонгук фыркает себе под нос, почти бежит через поселок, изредка здоровается с проходящими мимо оборотнями. Внутри полыхает огонь, хочется крови и Чонгук еле сдерживает себя, чтобы не завыть прямо на этом месте. Если… Если Чимин выпил смывающий отвар, то это точно почувствует по яркому запаху полыни. Если Чимин выпил слишком много, то он может остаться бесплодным. Если Чимин так не хочет их волчат, то он мог бы просто сказать ему, просто попросить и… ему ведь всего лишь шестнадцать, он может еще передумать, а не гробить здоровье, а потом остаток жизни лить горькие слезы. Чонгук почти рычит, гнев подкатывает к горлу вместе с комком тошноты и ненависти к самому себе. Ему не стоит идти на поводу у Чимина, уже столько раз набивал себе шишку на этом, столько раз говорил и себе, и омеге, что именно эта уступка последняя, что больше такого не будет, а в итоге… В итоге уже в который раз идет на поводу у мальчишки, позволяет водить себя за нос и потакает всем его капризам, надеясь, что его аппетиты станут меньше, что он остынет и не будет больше поднимать бури и действовать необдуманно. В их же случае надежды умерли первыми. Чонгук чуть нервно стучит в дверь Лихвана, а потом быстро дергает дверную ручку, чтобы влететь в дом жреца. Он шумно втягивает носом воздух, наполняет им легкие, чтобы точно учуять горечь в воздухе и он чувствует ее действительно ярко. Но это не горечь полыни. Это горьковатый запах из пустой бочки из-под вина, запах солонины и сыра, и именно этот запах заставляет альфу замереть на месте, осматриваясь. Он обреченно смеется и хватается за голову, когда видит своего мужа лежащим на лавке. Лихван же выходит к нему из кладовой и смотрит слишком уж пристально и зло. — Чон… — Сохи сказал, что у него проблемы с ногами, — альфа шумно выдыхает, хоть и понимает, что хена это уж точно вряд ли остановит. Хорошенькая взбучка ему обеспечена. — Да? — омега, кажется, готов в эту же секунду взорваться от негодования, у него тяжелый взгляд и не менее тяжелый тон, от которого мурашки по коже бегают. — И они были бы, если бы кое-кто не убалтывал твоего дорогого мужа, пока ты сам играешь в… В кого? Кем ты пытаешься быть, Чонгук? — Я просто пытаюсь быть для него хорошим мужем, — альфа шумно выдыхает воздух, поглядывая на спящего омегу, переводит взгляд на хена и фыркает. — Я хочу, чтобы он не ненавидел меня так же, как ты ненавидел своего альфу. — Чонгук… — Лихван шумно выдыхает, расслабляясь, отводит взгляд в сторону и дышит уже более ровно, — ты всего не знаешь, а еще ты слишком вспыльчивый. Думаешь, горячая кровь приведет тебя хоть к чему-то? Думаешь, что если будешь постоянно таким бесхарактерным, то он примет тебя? Или твои приступы гнева на фоне всего этого способны очаровать? Чонгук, на тебе лежит огромная ответственность, ты будущий вожак, ты наша опора и защита. Что подумают о тебе, если ты не можешь даже в своей семье порядок навести? Чонгук, ты же старше, найди к нему подход, ты же не настолько ужасен, насколько предстаешь перед Чимином… — Хен, этот омега даже не подпускает меня к себе… — Да он течку с тобой провел! — Лихван почти взрывается, сжимает руки в кулаки и чуть расслабляется лишь когда Чимин на лавке стонет от громкого крика и немного ерзает. — Я Хенсана не подпускал к себе год даже во время течки, запирался и прятался, грозился вспороть горло и уж точно не любезничал с его родителями, хоть они и были очень хорошими. Ты — ленивый мальчишка, который и представить не может, как омега не подпускает, — аккуратный указательный палец старшего упирается ему прямо в грудь, заставляет Чонгука шумно выдохнуть и пораженно уставиться на своего хена. — Ты даже не пытаешься. Удобней всего сказать, что Чимин, сука неблагодарная, не хочет принимать, плакаться по всему поселку… Ты серьезно не понимаешь, что из-за этого его называют шлюхой за глаза? Он, — Лихван тычет пальцем в младшего омегу, — неидеален, но и ты не спешишь забывать свой волчий гонор. — Может, ты и прав, но что я могу сделать? Чимин прав, эта течка только все испортила… — Ты на жалость давишь? Чонгук, я не из вашей породы. Я тебя жалеть не буду. Я просто сейчас навешаю тебе, как обычному человеческому мальчишке, и ты быстро найдешь подход ко всем, — Лихван ухмыляется, складывая руки на груди. — А, может, и правда, Юнги ведь как-то быстро нашел подход к твоему братцу. — Хорошо, хен, — Чонгук поджимает губы и подходит к лавке, где то ли бредит, то ли спит его муж и подхватывает его на руки. Омега легко взвизгивает и тут же пьяно хихикает, хватаясь рукою за его шею. Чонгуку же ни черта не весело. И одному богу известно, что Чимин здесь говорил и не приврал ли чего еще под действием вина, один лишь бог знает, что на самом деле чувствует Чимин и чем решил поделиться с Лихваном и еще с некоторыми омегами. Он выносит его из дома на руках, держит как можно крепче, потому что омега брыкается и каждый раз пытается то ли на ноги сам встать, то ли положение поменять. Чонгук смотрит на пьянючего Чимина и зло фыркает себе под нос. Отпустил, называется, мужа побыть наедине со своими чувствами, а в итоге он напился в компании омег, черт его знает, чего наслушался и что рассказал сам. Чонгук смотрит на мужа и шумно выдыхает, прижимает Чимина к себе поближе и чуть улыбается уголком губ. — Чон-и, я так не хочу, — омега говорит чуть слышно и мало понятно, но цепляется ногтями за его шею так, что на коже проступают капельки крови. Альфа еле сдерживается, чтобы не зашипеть, смотрит строго на мужа, надеясь, что омега поймет, но пьяный омега только сильнее впивается ногтями в его шею, выпячивает нижнюю губу, как настоящий ребенок. — Как ты хочешь, радость моя? Наверное, он все же разбаловал Чимина, позволяя омеге любую дурость. Теперь же его муж совсем не видит краев, ведет себя, как ребенок, и совершенно не хочет признавать тот факт, что ему уже пора взрослеть и отвечать хоть как-нибудь за все свои решения. Но что ему теперь расскажешь? — Хочу ехать у тебя на шее! Чимин чуть подскакивает на руках и Чонгук еле успевает удержать его от неловкого падения, сжимает крепче в руках и касается пульсирующего виска губами, а потом легко улыбается. — Ты и так с моей шеи не слазишь, сердце. — Противный мальчишка, — омега фыркает и наконец затихает, позволяя Чонгуку отнести его домой спокойно. А альфа только и думает о словах Лихвана, не может выбросить из головы их небольшую перепалку и тяжело выдыхает. Он пытался вести себя с Чимином, как привык вести себя со всеми, звал гулять, пытался быть рядом и узнать получше. Он увидел Чимина лишь раз, когда омега стоял на пороге хижины, видимо, чтобы подышать свежим воздухом, вокруг не было ни единой души и, быть может, он и его тогда не заметил, поглощенный своей печалью. Он увидел Чимина, его чудесные светлые волосы, его молочную кожу и пустые грустные глаза. Чонгук просто хотел увидеть его улыбку. Он просто хотел, чтобы его красота и юность не зачахли, хотел зарыться пальцами в пшеничные волосы, перебирать их мягко, а еще поцеловать в мягкую щеку. Чимин завладел его мыслями и сердцем слишком внезапно, влился в них с кислородом в крови. Чимин превратил его ночи в бессонные, он не мог ни пить, ни есть, представляя этого омегу, мечтая о его нежной улыбке. Хоть разочек ее увидеть, большего ему и не нужно. Даже сейчас. И он был правда счастлив, когда одного дня перехватил злющего Хару, когда спросил, что не так, а старший высказал о Чимине все, что думал, топнул ножкой и сказал, что с таким склочником никто просто не уживется. Чонгук любил принимать вызовы, покорять сложности, но Чимин… Он до сих пор не знает даже с чего начать это покорение. Он был рад, когда ему разрешили вправить Чимину мозги и впустили в хижину, в которую альф никогда не пускают. Чонгук думал, что сможет хоть немного смягчить его, привел к ручью в кленовой роще, он хотел, чтобы омега увидел, что и здесь не так плохо, как дома, все живут своими жизнями, радуются, наслаждаются. Но Чимин после этого только гнал его, придумывал нелепые оправдания и сам он, скрипя зубами, подчинялся, не хотел ссориться и обзывать лжецом. Хотел уступить, чтобы сблизить их, а в итоге просто отступился. И сейчас только ему все это расхлебывать. Он шумно выдыхает и кое-как открывает дверь дома, замечая обеспокоенного папу и сидящего за столом отца, но совсем упускает тот момент, когда Чимин разлепляет один глаз и, кажется, спросонок мутно смотрит на него, а потом переводит взгляд на его родителей. — Вы воспитали Чонгука настоящей проституткой… И для чего я только хранил себя? Ходжун широко улыбается, наблюдая за зятем, а Лили заливается краской и отводит взгляд в сторону. И не то чтобы Чонгук был гулящ или стыдил семью слишком сильно, просто совсем в новинку слышать такое от Чимина, еще и при Ходжуне. Обычно, рядом с ним говорить он совсем боится. Чонгук же шумно сглатывает и уносит мужа в спальню, пока тот еще чего-нибудь не ляпнул при родителях. Он укладывает его в кровать, получает еще несколько царапин на шее и бранное слово, от которого становится чуточку не по себе. А омежка с характером… Будет очень хорошо, если хотя бы не с лихвановым. Он выходит из комнаты, чтобы извиниться перед родителями за поведение Чимина, но когда натыкается на слишком уж серьезный взгляд отца, то замирает, как мальчишка. — Да, Гук-и, судьба нас не жалует, — он задумчиво кивает головою, смотрит куда-то в стол, а потом поднимает голову, смотря прямо на него. — Наши омеги совсем не умеют закусывать. Лили возмущенно швыряет в мужа кухонное полотенце и демонстративно отворачивается, когда сын и муж взрываются хохотом.