Цвет жасмина

« — Да они же вышвырнут тебя, как только он родится!» И Тэхену нечего сказать в ответ, правда. Он только глотает воздух и безвольно опускает голову. Что он вообще может?.. Что может, когда отец говорит, что он притягивает неприятности, что вечно где-то в облаках витает и ему следовало бы уже стать нормальным ребенком. Играть с другими, общаться, а не ловить лягушек на болоте и ходить без разрешения в лес. Пусть он и ребенок, но он же омега, должен соответствовать. Брать пример с Джина, если уж среди старших ребят в родном поселке он не может найти на кого равняться. И если сам Сокджин пытается ему помогать всеми силами, пытается его поддерживать и выгораживает перед отцом, придумывая оправдания с ходу, то сам отец не хочет закрывать глаза ни на что. Слишком серьезный, требовательный, он любил его папу, но его самого вряд ли, хоть и очень старался. Всеми силами старался… Тэхен всхлипывает и стирает слезы со щек ладошками, дома еще никого нет, поэтому он может не переживать, что его услышит кто-либо, увидит в таком состоянии, особенно отец, который скорее отчитает, чем поймет его, хотя бы молча поддержит. «Они тебя вышвырнут…» А, быть может, так для всех будет лучше? Он перестанет всем мешать своими выходками, расстраивать окружающих и быть черным пятном для своей семьи. Он перестанет быть большой проблемой в чужих жизнях, перестанет быть обузой, от которой и отказаться жалко, и возле себя видеть не хочется. В конце концов, у отца есть Джин и скоро появится новый ребенок, которого они двое будут любить всем сердцем, а Тэхен станет только лишним, чужим в их семье. И, может, его и не выгонят, но точно перестанут хорошо относиться к нему, сделают прислужником, как в тех жутких книгах, которые он находит в отцовской библиотеке и тайком читает. И сделать он с этим ничего точно не сможет, мнения его не спросят, да и есть ли оно вообще, это самое мнение… Тэхен снова стирает слезы. На столе под вышитой салфеткой есть печенье, но он не смог бы съесть его даже, если бы очень хотел… Он вообще уже второй день усиленно делает вид, что сыт, что не голоден и вообще он пришел раньше и никого не хотел ждать. Он старается им улыбаться, хоть и видит, что они верят слабо, хоть и видит, что они только хмуро кивают и пытаются выпытать постоянно не случилось ли с ним чего. А он правда готов не есть лишь бы только его оставили в семье, а не за ее пределами. Лишь бы только не отгородились от него точно так же, как и весь поселок. Все говорят, что его папа тоже был один, жил когда-то в старом доме на окраине поселка и зарабатывал сам с двенадцати лет тяжелой стиркой. Мало кто относился к нему, как к равному, не смотря ни на тяжелый труд, ни на отсутствие защиты… Впрочем, сейчас Тэхен понимает, что как раз на последнее все и смотрели. Не отягощали себя чужими чувствами, зная, что мальчик будет молчать, что его точно смогут заткнуть. Если потребуется, навечно. Его судьбу повторять отчаянно не хотелось. Не хотелось чтобы втаптывали в грязь, потешались, а потом просто угрожали тем, что в любой момент могут утопить в той глубокой речке, где он стирает. — Я дома. Дверь тихо закрывается и Тэхен даже подпрыгивает на лавке от глубокого отцовского голоса. Он честно надеялся, что сначала поговорит с Джином, отец точно раньше времени пришел с работы и теперь его разговор наверняка не закончится ничем, кроме ссоры. — Тэ, малыш, что случилось? — Намджун аккуратно берет сына на руки и целует в розовую щеку, стирает теплой ладонью слезы, прижимая, а себе. — Волчонок, почему ты плачешь? «Тебе это не понравится…» — Это как-то связано с тем, что ты второй день не ешь? «Еще хуже». От недовольства в голосе, омега сжимается, дрожит и готов в любой момент разразиться настоящими рыданиями. Если его начнут отчитывать, то он точно не выдержит, а, судя по тому, что они знают, что он ничего не ест, то ему это точно грозит. Тэхен закусывает нижнюю губу и отводит взгляд, надеется, что растворится прямо сейчас, прямо в чужих руках, лишь бы только в который раз не слушать нотации о правильном поведении, о трезвости рассудка и ясности мыслей. Ему не нужна ясность, ему нужно хоть немного семьи! Но если он промолчит или просто соврёт, то будет еще хуже. Отец будет в настоящей ярости и вряд ли Джин в этот раз оправдает его хоть как-нибудь, скорее уж встанет на сторону мужа, оставляя его абсолютно одного против всех уже. Тэхен кусает губы и всхлипывает, его немного потряхивает, но после нескольких шумных вдохов становится чуточку легче и он шумно сглатывает. — Отец, не выгоняйте меня, пожалуйста, когда малыш появится, я не буду доставлять проблем. Тэхен испуганно смотрит на родителя, который в один миг шумно выдыхает и даже немного грузно садится с ним на лавку, обдумывая услышанное. А если это правда и они просто не хотели говорить раньше времени? А если его выгонят прямо сейчас? Прямо после вопроса и даже не будут церемониться? Маленький омега чувствует, как слезы снова наворачиваются, как дыхание перехватывает и больно сдавливает легкие. Он не хочет плакать, только не сейчас, когда пообещал не доставлять проблем, когда пообещал, что будет тише воды, ниже травы и для себя лично решил, что даже на глаза им будет стараться не показываться. Как-нибудь переживет… Перетерпит, как перетерпел его папа когда-то и спокойно отойдет в мир иной, зная, что теперь он освободил всех, что больше никому не мешает и никто его точно больше не будет трогать. — Тэ… — Намджун чуть рассеянно смотрит на него, а потом негромко откашливается, — малыш, ты чего? — Ну я ведь буду вам мешать, я же не ваш ребенок, только лишняя обуза, — ребенок всхлипывает и опускает голову, впивается ногтями в свою ладошку, оставляя на ней полумесяцы от ногтей, когда руки отца сильно сжимают его талию. — Кто тебе это сказал? — Намджун почти рычит, но когда видит испуг в глазах сына, то заметно смягчается. — Маленький, прошу, я ведь не буду тебя упрекать ни в чем. Волчонок, прошу тебя. — Никто… — Тэхен, почему ты мне врешь? — альфа легко укачивает его на руках и целует в висок с такой нежностью, что ребенок обнимает его руками за шею, утыкается в нее носом и совсем тихонечко хнычет. — Ну чего? Маленький, что произошло? Кто тебе такую глупость сказал? — Суджи… — Тэхен тихонечко шепчет куда-то в ключицу и чуть успокаивается, когда чувствует, как теплые ладони поглаживают его дрожащую спину, как отцовский запах сильного альфы заставляет его обмякнуть в руках и повиснуть безвольной куклой. — Ах Суджи… — Намджун хмуро кивает, а потом снова целует его в лоб, мягко улыбаясь. — А теперь послушай меня, волчонок, ты — наше чудесное сокровище, которое мы никогда не перестанем любить, понимаешь? У тебя родится младший братик, он не отнимет у тебя ни любви, ни семьи. Первое время он будет совсем крохой, его нужно будет кормить, купать, укладывать спать… Возможно, внимания мы тебе будем уделять чуть меньше, но это будет продолжаться недолго и уж точно это не значит, что мы не любим тебя, — Намджун смолкает, прижимая ребенка к себе. — Тэхен, я готов за тебя отдать жизнь и забрать чужую, готов свернуть горы и осушить моря… Тэхен, ты был, есть и будешь моим ребенком, ты мое счастье и спасение. Когда ты появился на свет, ты вытащил меня с того света, не позволил мне просто угробить себя. Я никогда в жизни не откажусь от тебя, никогда не оставлю… — Отец… — Тэхен хнычет, а потом чуть неловко целует альфу в щеку. — Прости меня, я просто боюсь, — он кусает нижнюю губу, сжимает пальцами чужие плечи. — Обратись, пожалуйста, мне очень нужно. — Хорошо, но больше не оправдывайся, просто проси, если хочешь. Намджун улыбается, усаживая ребенка на лавку, а сам поднимается и немного отходит, чтобы обратиться в огромного темного волка. Он почти бесшумно ложится на пол, когда Тэхен чуть неловко встает и подходит ближе, а потом и сам перекидывается. Он крошечный рядом с отцом, такой милый маленький щеночек, который забавно тявкает и виляет хвостиком. Тэхен подбегает к нему ближе и утыкается носом в теплый бок, рычит тихонечко, а потом медленно подползает к его морде. Намджун утыкается носом в загривок сына и легко проводит по нему языком, вдыхает естественный запах ребенка и тихо урчит. Постепенно Тэхен рядом с ним успокаивается, поскуливает тихонечко, подставляясь теплому языку. Это мало похоже на игру, мало похоже на привычную родительскую заботу и больше просто походит на обмен энергии, когда волк с волком, когда две звериные сущности уживаются, сплетаются и определенным образом объясняются, учатся быть теми, кем они родились. Тэхен катается на спине по полу рядом с отцом, тявкает тихонько и старается каждый раз заглянуть в глаза отцу, пока сам альфа вылизывает его, утыкается носом в пушистый бок. — Боже! — корзина падает на пол из рук Сокджина, когда холодный февральский воздух врывается в дом из открытых дверей. Старший омега прикладывает ладони ко рту, а потом шумно выдыхает, облегченно улыбаясь. — Вы оба меня напугали, — Джин подходит ближе к двум волкам и протягивает руки, чтобы поймать в свои обьятия такого мягкого Тэхена, крепко прижать его к себе и поцеловать в мокрый носик.

***

Когда зареванный Мёли врывается в их дом среди дня, то Юнги впадает в ступор, пытаясь придумать категоричный и в то же время любезный аргумент в пользу того, что здесь его видеть никто не хочет. Впрочем, озвучить он его не успевает, потому что его дорогой супруг приглашает эту потаскуху к ним и даже — какой добрый! — позволяет остаться на ночь. И мнением мужа не интересуется! Юнги кусает губы, когда уходит к дяде, у него уже сил нет скандалить и даже терпеть это. В конце концов они уже не раз это обсуждали, не раз из-за него ссорились и, если Хосоку он настолько нужен, то он не будет ему мешать. Он стирает слезы со щек, когда идет по улице, благо под глубоким пушистым капюшоном лица его не разглядеть и плаксивых всхлипов не услышать. Он снова ему поверил… Доверился спокойствию, чтобы, как только Мёли показался снова, его альфа просто забыл о нем, забыл о своем муже! Юнги беспомощно смотрел на них, на то, как Хосок кружил рядом с омегой, пытаясь накормить печеньем и отпоить чаем с мелиссой, он даже не смотрел на него и наверняка даже не обратил вниманием на уход. Заметил ли вообще? Наверняка нет. Наверняка останется утешать своего расчудесного Мёли, который просто придумал новый способ увести чужого альфу из семьи. Пусть… Пусть делают, что хотят, ему уже все равно, он не может бесконечно терпеть, прощать и надеяться на то, что когда-нибудь его муж будет смотреть на него так же, как на того же Мёли. Не в этой жизни точно. Видимо, ему не суждено стать в его глазах желанным омегой, мужем, которого он бы все-таки смог любить сильнее, чем простое увлечение. Видимо, он рожден просто увлечением… Юнги глухо всхлипывает, когда стучит в дверь дяди, надеется просто, что тот не будет добивать его своими нотациями. Он стирает наспех слезы и шумно вдыхает, чтобы привести в порядок хотя бы голос. Дверь распахивается перед ним, на пороге стоит Хенсан в легкой накидке и плотных кожаных перчатках, видимо, он уходит по делам из дому. — Здравствуй, я к дяде, можно? — Да, проходи. Юнги слабо кивает и заходит в дом, снимает с себя накидку и вешает на вешалку дрожащими пальцами, всеми силами сдерживает слезы хотя бы перед альфой. Пусть он и жрец, муж его дяди, но вряд ли такая откровенность закончится для него чем-то хорошим, чем-то достойным и не опозорит его на весь поселок. Лихван стоит у плиты, подкидывает в небольшой казанок кореньев и по пряному запаху даже сложно определить зелье он готовит или ужин. Он мягко улыбается ему и кивком головы приглашает сесть за стол, сам помешивает варево, боясь отойти хоть на мгновение. — Что-то случилось, Юн? — Я… Я не знаю… — он отводит взгляд в сторону, закусывая нижнюю губу, шмыгает носом. — Мёли снова пришел к нам и Хосок даже оставил его у нас на ночь, представляешь? И толку с того, что я ему верил? Толку с шансов этих и раздельной жизни, если он готов кинуться на любого другого омегу в любую минуту? — Юнги шмыгает носом, закрывается пальцами в короткие волосы и все-таки не сдерживает тихого плача. — Ты ушел из дома? — Лихван отрывается от казанка и садится рядом с ним, обнимает худые плечи и притягивает к себе ближе. — Ты оставил их вдвоем? — Я там лишний… — А он? — ладонь старшего ложится на его живот и Юнги словно прошибает током, крупная дрожь пробивает тело и он шумно сглатывает. Да, он догадывался, что значит его недомогание и слабость по утрам, догадывался, что не так просто его бедра стали чуть выразительней, а запах резче. Даже Хосок один раз предположил, что он беременный, но Юнги сам отмахнулся, ему ведь семнадцать исполнится только в следующем месяце, запах не изменился так сильно, как у того же Джина, который превратился в настоящую бочку со специями из-за положения. — Хочешь чтобы он жил в ненависти, а потом ненавидел нас двоих? — младший хмуро ухмыляется, смотрит в стол, надеясь, что дядя не разразится очередной гневной тирадой. — Юнги… — Лихван шумно выдыхает, поглаживая только немного выпирающий живот, — ты боялся ему говорить? Или не хотел? — Не знаю… — он поднимает голову и заглядывает в глаза старшему, смотрит пусто так и говорит то, от чего волосы на голове даже у самого Лихвана шевелятся, — не видел необходимости. — Мой малыш… Старший обнимает его, поглаживая ровную спину с выпирающими позвонками, целует в висок и почти плачет. Юнги просто в отчаянии и печали такой, что кости выворачивает, тошнота подкатывает к горлу, а легкие сжимаются больно-больно. Юнги, не смотря на тишину между ними, не смотря на улаженый мир просто не посчитал нужным сказать своему альфе, что у них будет малыш. «Не видел необходимости», — словно лезвием по стеклу, звонкой пощечиной, и тут даже вины на нем никакой нет, только на Хосоке, который хоть и всю зиму старался быть хорошим мужем, видимо просто не заслужил знать, что скоро у них будет сын. Сам же Лихван не скрывал. Поставил когда-то Хенсана перед фактом, а дальше абсолютно все зависело от альфы, от его желания, мнения да чего угодно! Лихван тогда рожал для себя и плевал он на мужа, его родственников и весь поселок. Юнги же беременный от обычной безысходности, словно в один момент его одолела болезнь и заставила слечь с блеклым молчанием на губах, с ноющей болью под ребрами и секретом под самым сердцем. Лихван поглаживает его живот, вспоминает старшего брата, его мужа, но и у них он не помнит таких приступов безнадеги и удушливой боли. — Я ведь даже не чувствую ничего такого… — Юнги закусывает нижнюю губу, смотрит чуть пугливо на дядю, — ни печали, ни радости, будто ничего такого… Я не чувствую себя папой, не чувствую того одухотворения, и я даже не хочу никому говорить об этом. Не хочу ничего слышать об этом… — Ты боишься, что кто-то обидит тебя? Юнги, но ты ведь носишь ребенка, никто тебя не тронет, слышишь? — Лихван хватает племянника за плечи, легко встряхивает, чтобы заглянуть в блеклые глаза. — Если захотят укусить — укусят, хен, как бы только не сожрали ребенка следом за мной, — он шумно выдыхает, смаргивает слезы, надеясь, что на этом разговор можно считать оконченным. — А куда Хенсан-хен ушел? — А ты не слышал? Намджун избил Бенму почти до последней крови, потому что его сын что-то наговорил Тэхену, — Лихван продолжает поглаживать спину Юнги ладонью. Если он не хочет говорить, то они не будут говорить. — Дурень… Лезть к Тэ, зная, что Намджун уже одного предупредил не трогать мальчика и что у него медвежьи гены. — Медвежьи… — Его папа из поселка медведей, он единственный сын местного главы, поэтому они живут там. А Джун родился волком… Большим и сильным волком. Хенсан, наверное, пробудет там до утра… — Отец бы тоже меня защитил, я понимаю почему он так поступил с тем альфой. — Юнги! — Лихван хватает племянника за плечи и сильно встряхивает. — Дурной мальчишка, ты понимаешь, что я тебя защищу в первую очередь здесь?! Хосок тоже изменился очень сильно после того, как вы начали жить вместе, он любит тебя, заступится… — Да плевать ему на меня! Он даже не обратил на меня внимания, пусть себе живет с этим Мёли и не разрывает своими обещаниями мое сердце! — Юнги снова ревет, прячет в ладонях лицо, а сам дрожит так мелко-мелко, когда Лихван снова касается его. — Успокойся, тебе нельзя… Послушай, останешься на ночь здесь, я как раз осмотрю тебя, хорошо? Юнги кивает и снова безвольно валится в объятия своего дяди, плачет тихо, чувствуя как чужие ладони легонько поглаживают его спину и плечи, как мужчина легонько укачивает его, чтобы он успокоился, чтобы не рвал душу рыданиями и не вредил лишний раз ребенку. Он и так сегодня слишком сильно распереживался, слишком много перетерпел и в его положении ему стоило бы быть чуть уравновешенней. А Хосок… Может, он уже сплавил Мёли, не прогнал, но отослал к себе домой, а сейчас ищет самого Юнги. Лихван никогда не думал, что будет искать оправдание Чону, никогда не думал, что будет выгораживать перед племянником и уж точно не планировал сохранять их отношения. Хосок в роли мужа ему не нравился, не нравится и вряд ли его мнение способно измениться в будущем, вряд ли он примет его, как достойного альфу для Юнги. Но сейчас между ними любимый ребенок, который дорог для них двоих, в этом он уж точно не сомневается. Когда младший полностью успокаивается, Лихван укладывает его на лежанку и задвигает штору, чтобы ни любопытный Сохи, ни любой другой влетевший оборотень не могли увидеть его племянника в неподобающем виде. Он осматривает его, прощупывает аккуратно живот и пульс на запястье, отсчитывает гулкие удары. У Юнги беременность примерно три месяца, половина всего срока, время, которое он скрывал и скрывался ото всех. Он боится за них с малышом, боится, что в таком светлом и чудесном состоянии его просто растопчут, загрызут, пользуясь тем, что тот же Хосок не особо заботится о своем муже, на людях не вступается и продолжает общаться с Мёли, подливая сплетникам масла в огонь. Лихван ставит ужин на стол уже когда темнеет, почти силой кормит племянника и, напоив ужасным настоем из ромашки и лаванды, укладывает спать возле печи на кушетке, развешивает вокруг него пучки душистых трав, читает тихонечко заговор и запрещает даже умыться перед сном. Завтра ранним утром на голодный желудок он выпьет чай из шиповника и малины и только тогда ему разрешат помыться. Юнги покорно ложится в чистую теплую постель, чуть заметно касается пальцами своего живота и быстро засыпает. Все решится, все будет в порядке… Если Хосок все решил именно так, то пусть будет так, он не против, правда, хоть и обида рвет душу, разрывает тело и по кусочкам режет сердце. Он покорно примет все, потому что даже смысла бороться с этим не видит. Они с Мёли были вместе задолго до его появления и вряд ли это забывается так просто, вряд ли мимолетное увлечение, пусть оно и переросло в брак, сможет заменить настоящие отношения любящей пары. Он отступит, если будет нужно, пусть только ни к нему, ни к ребенку не лезут. Уже ночью он просыпается от того, что кто-то скребется во входную дверь. Юнги поднимается с постели, прислушиваясь, по ту сторону слышится тихий скулеж и, возможно, кому-то из поселка просто стало плохо или срочно нужна помощь. Он открывает дверь без особых опасений, чуть сонный, чтобы подумать об опасности и нормально осмотреться. Он открывает дверь, впуская ледяной февральский воздух, а потом чувствует, как холодный мокрый нос рыжего оборотня утыкается ему прямо в бедро. Хосок скулит и тихо подвывает, обращается в одно мгновение, обнимает его руками за талию и целует куда-то в живот, будто знает, что там растет его ребенок. — Куда ты пропал? Я чуть с ума не сошел, пока искал тебя… Юнги, не оставляй меня больше, я умру без тебя, — Хосок говорит на грани слышимости, стоит перед ним на коленях, пока холодный воздух из открытой двери продолжает нещадно обдувать их колким морозом. Им сейчас абсолютно все равно. Просто они рядом, любят друг друга и, кажется, сегодня они оба это поняли и осознали полностью. — Хосок, у нас будет ребенок, — Юнги говорит чуть заторможенно, зарывается пальцами в рыжие волосы мужа, чувствует, как он замирает в одно мгновение, а потом поднимается, чтобы заглянуть в его глаза. — Не шутишь? — Примерно три месяца уже… Хосок, что с нами будет? — омега тихо всхлипывает, утыкаясь носом в ключицу своему альфе, хнычет чуть слышно, чувствуя, как чужие ладони оглаживают его спину, сжимают, удерживая рядом, а потом как суховатые губы прижимаются к его лбу, пуская электрический ток по телу. — Все будет хорошо.

***

— Что, и ночь с тобою провел?! — Ага! — Да ладно! — омежки тянут хором, посматривая на нахально-довольного Мёли, который насквозь пропах запахом чужого мужа и при этом не выглядит виноватым. Они сейчас на площади, полно оборотней, которые пришли на рынок купить чего-нибудь новенького или узнать свежие сплетни. Даже Чонгук с Чимином остановились, услышав, что всю ночь Мёли провел в доме Хосока, а самого Юнги нигде не было. — А как же Туран? — Мы с ним никогда не были и не станем парой, — омега чванливо фыркает и снисходительно смотрит на своего приятеля. — Теперь я буду с Хосоком. А он, если уж так хочется, то пусть с Юнги будет, я не жадный. Сегодня я проснулся в объятиях любимого альфы, мы пойдем к вожаку и станем официальной парой. — А проснулся ты с ним до того, как Лихван его метлой из своего дома выгонял, или уже после? — Кай подходит к омеге ближе и ехидно усмехается. — Не знаю, спал ли он с тобою, но то, что носился по поселку и лесу в поисках Юнги так точно… — Ах, Чонин, дорогой, ты точно что-то путаешь… — Тогда мы спросим у самого Хосока, — омега лукаво ухмыляется, а потом чуть отходит, демонстрируя всколоченного и чуть сонного альфу за своею спиною. Видно, что он только-только подошел и совсем не понимает, что происходит, почему он должен отвечать на какие-то вопросы и почему, черт возьми, в центре этого оказался Мёли. — Неужели ты, Чон Хосок, поддался буйству страсти и изменил любимому мужу с чужим? Неужели ты такой бездушный? Вы же с Тураном охотники… Так просто предал дружбу? — Но раз такое дело, то как можно мешать любви? — разъяренный Туран медленно подходит к Хосоку, а потом усмехается. — Вот и все встало на свои места, забирай себе эту суку, а мне отдавай Юнги, все же я бежал за ним, он мне понравился, а ты только дуришь ему голову. Я отрекаюсь от Мёли, мы действительно не можем считаться мужьями, и с этого момента свободны друг от друга! — У нас с Юнги будет ребенок, ты не сможешь забрать его… — Хосок предупреждающе рычит и, кажется, был бы в волчьей подобе, в ту же секунду накинулся на другого волка. Они уже дрались раз и, если Турану этого было мало, он готов в любой момент разодрать его в клочья. Но альфа только смеется, искренне так, что бесит, будто над кем-то глупым и до дрожи наивным. — До следующего твоего проступка. Все же ошибаешься ты довольно часто.

***

Чимин, правда, даже не обращает внимания, когда Чонгук легко берет его за руку и идет как-то слишком близко. Когда Туран отрекся от Мёли, как альфа, а Хосок в, свою очередь, не принял его, как своего омегу, он стал кем-то вроде изгоя, заходясь слезами от своей же дурости. Теперь он не был первым красавчиком, который умудрялся сходить налево под носом у мужа, теперь он стал гулящей сучкой, которую в следующем году хорошо если в другое поселение отошлют искать любви, а могут, если счет сойдется и определить кого-то из поселка. Не факт, что не какого-то отброса, зная дурную славу омеги. Все это кажется ужасным, он думал, что сможет вернуть альфу ложью, оборвать с мужем все связи и почти насильно упасть в объятия Хосоку. Не учел только, что ни тот, ни другой к нему чувств особых не имеют, оставляя его одного для всеобщего порицания. Бедолага… Впрочем, получил он это все заслужено и стенать за что ему такое горе уж точно совсем не нужно. Он поплатился за свою хитрость и беспечность, за гордыню и дурость, которые привели его только к позору. Этого ему никто не забудет, никто не закроет глаза и уж точно никто не пожалеет. Он выбрал это сам, сам довел себя до такого состояния и менять уже что-то просто поздно… А родители, что они скажут на такую выходку и не оставят ли его одного вообще? Чимин хмыкает себе под нос, отгоняя дурные мысли. Почему он должен переживать за Мёли, когда этот омега позволял себе нелестные выражения в сторону их троих да и людей в целом? Пусть хоть под кустом сдохнет, дурака кусок… — Ой! — омега вздрагивает от того, как снежок приледает ему прямо в руку, торопливо оглядывается замечая только своего нерадивого супруга, который делает еще один. — Тебе что, нечем заняться?! — А ты чего такой надутый? Считай это интересным досугом, — альфа весело смеется и бросает еще один в Чимина, наблюдая за тем, как щеки Чимина краснеют уже не от мороза, а от злости. — Чон Чонгук, я клянусь, что так просто ты не отделаешься! Чимин рычит, рассматривая альфу, лепит снежок и бросает, намереваясь попасть в грудь, но промахивается и попадает прямо в нос. Впрочем, так ему и надо! После течки… Вернее даже, после того, как он напился с другими омегами, их отношения заметно изменились. Они все еще не были хотя бы парой и у Чимина даже язык не поворачивается их так назвать, но они вполне смогли стать приятелями. Они начали общаться нормально, пусть без особой романтики и томных взглядов, но жить под одной крышей стало хотя бы сносно. Впрочем, и с родителями Чонгука он смог сблизиться еще больше. Строгий Ходжун, который, казалось, совсем не способен на ласку и даже легкую улыбку, после его выходки оказался не менее дурным альфой, чем его сыночек, Лили перестал стесняться при нем лупить мужа кухонным полотенцем, а Чонгук только хватается за голову и говорит, что его родители позорят его перед мужем. Чимин же только хохочет, находясь в этом семейном кругу, не стесняется говорить со свекром и не боится его до холода в костях. Они хорошие, правда, как и все семьи, по-своему смешные и добрые, хоть за этой напускной серьезностью, разглядеть это очень трудно. Чимин теперь даже рад, когда они приходят к ним домой, чтобы скоротать холодный зимний вечер, рад оказаться за одним столом и не боится теперь поднять взгляд с тарелки. Сейчас между ними только теплый покой, нега умиротворения и отношения глубокие, в каком-то смысле братские. Омега не без удовольствия наслаждается этим покоем, ложится с мужем в одну постель без опаски и не гнушится холодной ночью прижаться к нему поближе, уткнуться носом куда-то в грудь или между лопаток, вдохнуть густой хвойный запах и закинуть ногу на бедро. Они же сейчас, как друзья, братья, дурачатся вместе, как дети, от чего Лили и их не обделяет лаской своего полотенца. И, быть может, так даже лучше… Это единственный выход из их ситуации, когда любви не дождешься, а жить вместе просто надо. Если они не могут ужиться, как супруги, то почему бы им не ужиться просто, как сводные братья, быть просто двумя дураками, которые не подумали сначала и теперь только ждут случая, чтобы все изменить, подыскивают кого-то другого к следующей осени, ведь, если Чимин понял правильно, то свою пару можно поменять. Нужно выпытать об этом у Чонгука все, вдруг есть хоть какая-нибудь лазейка, чтобы не травить их души совместным проживанием и отсутствием любовных чувств. — Ай, Чимин, не честно! — Чонгук шипит, когда упавший с ветки снег попадает ему за шиворот, а сам омега заливисто хохочет, держась за ствол дерева. — Получай! — альфа кидает недолепленный мягкий снежок так, чтобы он только коснулся обнаженной шеи и довольно улыбается, когда глаза мужа наливаются яростью. — Ах ты!.. Чимин рычит и накидывается на старшего, валит его в высокий снежный сугроб и, набрав в ладони побольше снега умывает брыкающегося альфу. — Я тебя научу беззащитных омег обижать, волк, — он шипит, замечая, как сильнее краснеют щеки и нос мужа, ухмыляется довольно, сидя на его бедрах и даже не обращает внимания на проходящих мимо ручья оборотней, которые весело поглядывают на них. В поселке тоже отношение к нему изменилось после того, как он провел течку с Чонгуком. Теперь другие омеги не фыркали и не морщили нос, когда его видели, здоровались, улыбались. Лили как-то обмолвился, что это потому, что он наконец-то принял оборотней, как свою семью и больше не тосковал по дому и первой любви. Которая осталась для него неосуществленной мечтой. Он и правда вспоминает меньше о Тэмине, не грызет себя ночами, но уж точно не от того, что Чонгук вдруг занял его место в сердце… Он просто смирился. Смирился с тем, что ему Тэмин не светит, что теперь он будет ему только сниться, да и запах любимого после потери браслетов, превратился лишь в призрачный отголосок, похожий на пьяный дурман. Чимин просто принял тот факт, что никуда он не денется и, возможно, будет жить с Чоном до конца жизни, хотя сегодня слова Турана заставили его задуматься о том, что есть шанс все же с альфой разойтись, нужно только побольше узнать об этом. Но поток мыслей прерывает сам альфа, резко укладывающий его на белоснежный снег, придавливает его крепкими бедрами и руками к пушистому сугробу. Чимин слабо дергается в чужой хватке и хнычет. — Ты ведь не будешь издеваться над слабым омегой? — Нет, — Чонгук показательно задумывается на несколько мгновений, а потом медленно наклоняется к Чимину. — Поцелуй меня и я тебя отпущу. Между ними все хорошо ровно до таких моментов. Ровно до того, когда Чонгук начинает воспринимать его игривость, как некую романтику или симпатию. Он путает их дружбу с любовью, разрушая все к чертям собачьим этими поцелуями. Чимин отводит взгляд в сторону и тяжело выдыхает, чувствует, как напрягаются ладони Чонгука на его запястьях и снова переводит взгляд на него. Они не виноваты в этом… Ни он, ни Чонгук не виноваты, просто так сложилось… Они достались друг другу непонятно за какие грехи, расплачиваются непонятно за что и от этого действительно становится дурно. От одного лишь осознания, что их брак это месть вселенной, которая обычно не говорит, а только показывает, что шутки с ней плохи. — Нет, — Чимин отвечает достаточно прямо и остро, чтобы альфа отстал от него со своими глупыми поцелуями, смотрит холодно и ждет, когда его отпустят из сильной хватки. Но Чонгук продолжает прижимать его бедрами к снегу, вдавливать тело и держать крепко за запястья. Он надеется на поражение супруга, хотя бы на насмешливый поцелуй в щеку, но не получает даже теплого взгляда. Омега словно в один момент обледенел, покрылись инеем его чудесные пшеничные волосы, густые ресницы и пухлые сочные губы. — Ну всего один… — Чонгук склоняет голову на бок, так просто сдаваться не хочется, особенно после сегодняшней сцены на рыночной площади. Ему важно знать, что Чимин его не оставит, что хоть на чуточку примет и позволит им быть вместе в полном смысле этого слова. — Я же все-таки твой муж. — Господи, Чон, вечно ты все своим замужем портишь, — омега тихо фыркает и снисходительно улыбается, смотрит, как на щенка какого-то, насмешливо-насмешливо так, что зубы сводит. — Давай, отпускай меня и снова станем друзьями. — Да не хочу я дружить с тобою! — Чонгук рычит, сжимая его тело, смотрит в глаза с тем гневом, который уже давно не появлялся между ними, оставаясь где-то за пределами трех зимних месяцев в сырой осени. — Ты — мой муж, я хочу любить тебя, а не дружить. Альфа не выдерживает, он впивается в его губы с властным поцелуем, даже не вслушиваясь в протестующие мычание мужа. Он уже сыт по горло дружбой! За три месяца он думал, что если Чимин сблизится с ним и с семьей, то это приведет их хоть к чему-то… Хотя бы к чертовой попытке нормальных отношений, где есть альфа и омега, где между ними явная симпатия, а воздух наполнен любовными флюидами. Он думал, что если он по совету Лихвана станет самим собою, тем, кем он был до того момента, как решил произвести на омегу впечатление сильного властного альфы, то Чимин точно оценит, увидит в нем мужчину и примет его. Он думал, что у них есть все шансы после этого стать той самой сладкой парочкой, оттаять, понять… В реальности же Чонгука ткнули в это гадкое «друг», в котором ни тепла, ни ласки, так, сносные отношения между двумя, которые вынуждены жить под одной крышей. В реальности Чонгук, не смотря ни на что, так и остался никем для возлюбленного, остался где-то на переферии и удосужился лишь этого мерзкого «друг». Он сминает его губы в поцелуе со всем отчаянием, на которое он только способен, чувствует, как на глаза наворачиваются слезы от каждой неловкой попытки Чимина выбраться из его хватки и как все у него внутри дрожит от одной только мысли, что так будет всегда. Омега останется для него таким же далеким, каким был всегда, будет сосуществовать с ним, чтобы не цеплялись и малышей ему никогда не родит хотя бы потому, что даже во время течки он никогда не просил о сцепке, никогда не хотел почувствовать узел в себе и не бредил милыми детишками, как любой другой. Чонгук отрывается от него, заглядывает в глаза, полные разочарования, переводит взгляд на припухшие губы мужа и встает с него, молча протягивает ладонь, помогая подняться со снега, а потом уходит вперед, оставляя его. — Чонгук… — омега догоняет его, касаясь ладонью крепкого плеча, чувствует напряжение мужа и сразу же осекается, встречаясь с его разбитым взглядом. — Пошли домой, — альфа шумно выдыхает, убирая чужую ладонь, сжимает совсем легко, будто напоследок, и выдавливает до того вымученную улыбку, что у Чимина щемит сердце. — Такого больше не повторится. Дальше идут они молча. Омега поглядывает на мужа, разрываясь между разочарованием от этого ломающего поступка и жалостью, потому что Чонгук целовал его с той болью, о которой никогда не говорил, да и никогда бы сказать не решился. Но ведь Чимин никогда не хотел сделать ему больно… Ну кроме тех моментов, когда он думал, что чем отвратительней он себя поведет с будущим вожаком, тем быстрее его выпрут, указывая четкую дорогу домой. Он никогда не ставил себе цель принести проблем, оскорбить кого-то, он просто хотел жить своей жизнью, а не той карикатурой, которую создала для него Луна. Создала от нечего делать, чтобы в который раз потешиться над кем-то от вселенской скуки, создала, наблюдая сверху и теперь лишь поглядывает, а чем же кончится. Чимин бы и сам хотел узнать — чем. Что его ждет дальше и ждет ли вообще. Для чего ему такие страдания в шестнадцать лет? Для чего Чонгуку, который страдает не меньше его самого? Но это лишь наивные мечты. На самом деле, страданий им наверняка отсыпали от того, что спокойно жили, не знали горя и проблем и им в который раз решили напомнить, что жизнь, на самом деле, так не работает, что люди так не живут и им пора бы уже влиться в общий поток, не выделяясь из толпы. Чимин старается идти максимально рядом с понурым альфой, который даже не пытается взять его за руку, думает о чем-то своем и с какой же горечью он сказал, что больше такого не повторится. С какой печалью целовал его и жил с ним, как просыпался и засыпал в одной постели просто, чтобы согреть, прижать к себе, чтобы он не замерз и не заболел. Чонгук для него делал, да и делает, все, чтобы он себя хорошо чувствовал, чтобы жил в хорошем доме и с хорошей семьей. Чимину становится даже как-то совестно. В конце концов, он мог шутливо чмокнуть его в нос или в щеку, в конце концов они уже провели одну его течку вместе и проведут следующую. Вряд ли сыну будущего вожака позволят расстаться с выбранным омегой, даже если все будет приторно-обоюдно и «друзья навсегда». Не друзья. Чонгук сегодня впервые озвучил, словно ударил по голове, пригвоздил к этому чертовому снегу и оставил где-то там всю легкость, которая была между ними до этого, которой они научились и к которой уже привыкли… Чимин хотел бы вернуться назад во времени, честно, хотел бы поступить по-другому, хоть немного сгладить их разговор, чтобы сейчас не идти в окружении неловкого напряжения и едких обид. Они несли их в себе тяжким грузом, хватались каждый раз за сердце в надежде, что их и без слов можно понять, что болит им одинаково и они смогут хоть когда-нибудь отпустить их. Не смогут. Это — глубже и сильнее, то, что заставляет сердца разрываться на части каждую ночь и то, что мешает им смотреть друг на друга ясно, увидеть то, что есть на самом деле, без пышного убранства прошлых чувств, опыта и грез, которые правдой не станут. — Чонгук, что тебе приготовить на ужин? Чимин говорит спокойно, чтобы понять настроение альфы по ответу. К тому же они сейчас дома и никто лишний не сможет их услышать даже если они сильно поссорятся. Чонгук совсем легко улыбается, вешая свою накидку, подходит ближе к нему, забирая и его. — Не знаю… Рыбу, наверное. Он снова говорит чуть расслабленно, в привычном тоне, будто и не было ничего. Но так даже лучше. Чимин почти облегченно выдыхает, но отвлекается на стук в дверь. На пороге стоит Лихван в плотной меховой накидке с огромным капюшоном, который, впрочем, откинут на спину. Он здоровается, когда заходит внутрь, смотрит лишь чуточку строго и ведет до того нелепый и бессмысленный разговор, что и Чимин, и Чонгук глубоко внутри хотят его просто спровадить, сам омега уже начинает готовить ужин от скуки. — А я вообще чего пришел… — Лихван показательно прокашливается, привлекая внимание пары, — скоро Праздник Весны и… — Нет, — альфа говорит до того резко и строго, что Чимин выпускает из руки ножик. Он чуть настороженно смотрит то на мужа, то на старшего, надеясь, что они не начнут ссориться, или ему хоть что-нибудь объяснят. — Чонгук… — Я тебе сказал, хен, он никуда не пойдет, — от Чонгука волнами расходится гнев и раздражение, Чимину кажется, будто его недовольство заполняет всю комнату, впрочем и запах его немного усиливается, будто предупреждает, что следующий шаг может стать последним для Лихвана. Но омега и бровью не ведет, смотрит в упор холодно и даже чуть надменно, буравит своим тяжелым взглядом, наблюдая за совсем еще юным альфой. Он сдержанно улыбается и прикрывает глаза на мгновение, чтобы сформулировать достаточно короткий и исчерпывающий ответ. — Это долг Чимина. — Это долг омеги вожака. — Бестолочь, имей совесть, твой папа и так этой зимой сильно переболел! — Лихван возмущенно цокает языком и хмуро смотрит на парня. — И теперь очередь Чимина болеть? — альфа зло щурится и скалит зубы, заставляя мужа подойти ближе и уложить руку на его плечо, просто чтобы создать иллюзию того, что хрупкий человек сможет удержать сильного волка. — Чонгук, он не беременный и сейчас тоже не лежит в горячке, поэтому хочешь ты того или нет, с завтрашнего дня он начинает молиться к празднику. Это мое последнее слово. Хорошего вечера. Лихван уходит, а Чонгук снова низко рычит, только на этот раз от безысходности.