Цвет жасмина

Чимин надевает длинную белоснежную рубашку с белоснежной вышивкой под белоснежные брюки, подвязывает талию длинным белоснежным поясом и тяжело вздыхает. Он, по правде говоря, очень боится за сегодняшний день, боится, что, не смотря на все приготовления, станет просто всеобщим посмешищем и в который раз докажет, что Чонгук был прав, что он действительно неподготовлен и глупо было ввязываться во все это. Чимин смотрит на ленты в своих руках и надеется, наверное, впервые не испортить все в поселке, а сделать так, как надо, как говорят традиции и все нормы. Он должен хотя бы ради Лили, отблагодарить за то, что всегда добр к нему и терпелив, что часто заступается за него, а не за собственного сына. Есть в этом мире вещи важнее любви и мести, он должен быть благодарным единственному оборотню, который не насмехался над ним и принял с любовью в ответ на ненависть. — Готов, Чимин-и? Лили заглядывает в его комнату с приятной улыбкой. Он уже пришел в норму после болезни, щеки зарумянились, а кожа хоть и оставалась бледноватой, но уже не серой, отдает каким-то масляным золотистым, украшая мужчину. — Почти… Я не умею плести, да и сомневаюсь, что моя длина позволяет заплести волосы, — младший опускает голову и прикрывает глаза, вздрагивает лишь, когда прохладная ладонь мужчины ложится на его щеку и приподнимает лицо. — Я помогу тебе, к тому же у тебя не самые короткие волосы, — Лили улыбается и берет ленты с его рук. — Садись, сынок. Мужчина кивает в сторону стула и Чимин покорно садится на него, хоть и слабо представляет, как свекор будет превращать его короткие волосы в прическу такого типа. Длинные пальцы зарываются в его пшеничные волосы, перебирают мягко его короткие прядки и Чимин почти засыпает на стуле под руками старшего омеги, мурчит только, когда где-то тянет сильнее нужного. С Лили легко. Впрочем, никогда не было сложно. Он всегда старался быть хорошим мужем, папой, свекром, умудрялся сплочать всю семью, а не ссорить, как тот же Сонхва. Лили безумно любит Чонгука и желает ему лишь счастья, поэтому принимает его омегу, признает семью и подстраивает все так, чтобы они даже не думали ссориться. Чимин вспоминает, как он решил просто бойкотировать Чонгука, ничего не делать в доме, а потом чуть не сгорел от стыда, когда такой хрупкий мужчина переделал почти всю работу по дому, накормил его сытным и вкусным завтраком и просто поинтересовался не обижает ли его Чонгук, а если обижает, то он ему всыпет. Лили принял его, как собственного ребенка и действительно стал вторым папой. Лили полюбил его, как своего сына, защищал, как своего сына и сейчас участие в Празднике Весны — меньшее, что Чимин вообще может сделать в ответ на такую заботу. — Вот и все, — мужчина тепло улыбается, поглаживая плечи младшего омеги, чуть сжимает с легкой заботой и немой поддержкой. Он знает, как тяжело туда выйти, как тяжело выполнять все правильно, держать лицо и честь семьи, а особенно сопротивляться той дикой дряни, которая и здорового альфу способна свалить с ног. Это ужасная смесь, чудовищная, которая оставляет горечь на языке, а в мышцах тяжесть, которая хоть и пьется для плодовитости омеги, но уже после одной ложки ребенка можно скинуть. Лили знает это, Чимин наверняка узнал это, но за пределы омег семьи это никогда выходить не должно, никогда не должен оглашаться состав и методика приготовления, потому что тогда оборотни могут просто вымереть. — Да? Так легко? — Чимин аккуратно ощупывает пальцами ровные колоски на голове, которые из его коротких волос перетекают в длинные белоснежные ленты. — А как вы их закрепили? — Немного воска еще ни одним волосам не навредило, — старший легко улыбается, а потом подцепляет подбородок зятя пальцами, заставляя заглянуть в свои глаза. — Ты очень красивый, у тебя все сегодня получится, будь уверен. Просто расслабься и старайся не смотреть на толпу, опускай взгляд вниз, а если совсем не сможешь сидеть или стоять, то постарайся подавать Лихвану хоть какие-нибудь знаки, он поможет. — Да, но я буду стараться сделать все, постараюсь перетерпеть хотя бы до конца церемонии. Не хочу вас подводить… — Чимин отводит взгляд в сторону. Он действительно волнуется, не хочет позорить имя Чонов и провоцировать на себя очередной поток брани и злых сплетен. Ему хватает и того, что есть, хватает и того презрения, которым уже успели окружить и которое тянется за ним тяжелым шлейфом, когда сначала ему улыбаются, а уже потом пораженно охают и далеко не всегда от хорошего впечатления. И Чимин бы даже свыкся… Все равно он здесь особо-то ни с кем и не общается, все равно он сторонится оборотней так же, как они его, но он муж будущего вожака. Часть великой семьи, которая уже не одно поколение ведет оборотней, которая славится справедливостью и было бы очень тупо, если бы один ничтожный человек все испортил. Чимин чувствует свою ответственность, особенно после того, как провел около месяца с Лихваном. Кажется, ему вправили мозги, но он, если честно, особо никак не пострадал от этого, не изменил отношение ни к Чонгуку, ни к его семье в целом, просто в один момент наконец-то осознал, что теперь он — ее часть, что он тоже Чон и нести эту фамилию нужно исключительно с положенной гордостью омеги вожака. Так всем будет проще… — Ты не подведешь, — Лили привычно гладит его по щеке пальцами, улыбается так тепло, как, кажется, уже никто не может. — Чимин, ты нас никогда не подводил и не подведешь. Чонгук гордится тобою, любит тебя, хоть и переживает слишком сильно, — мужчина смешливо фыркает. — Просто впервые человек становится мужем вожака, впервые человек будет на Празднике Весны не наблюдателем, они боятся, что что-то может пойти не так, но знаешь и у оборотней не всегда все идет гладко… Оборотни часто слишком суеверны и настолько приучены к этому, что уже сделать хоть что-то очень сложно… Не волнуйся, у тебя все получится. — Чимин? — Лихван чуть приоткрывает дверь и заглядывает в комнату. — Пора выходить, ты уже готов? — Да, все в порядке, хен, выхожу, — Чимин поднимается с места и поправляет на себе одежду, поворачиваясь к Лили, легко ему кивает. — Спасибо большое. Он выходит из комнаты, сталкиваясь взглядами с Чонгуком, и чуть опускает голову. Вот с ним сейчас он точно не хочет сталкиваться, лишний раз переживать и ссориться. Они поговорят. Обязательно поговорят, но уже после того, как Праздник закончится, после того, как они останутся один на один и Чимин сможет реветь столько, сколько захочет. Чонгук подозрительно притих после его возвращения с озера и вполне может быть, что он выжидает время, чтобы вывалить на него все в один момент. Он не может так просто отказаться от своих принципов и переживаний, забыть в один момент и принять, что все хорошо, что Чимин прошел подготовку полностью и вот сегодня он уже будет перед всем поселком учавствовать в ритуале. Омега выходит из дома и покорно следует за Лихваном, который сегодня в угольно-черных одеждах в противовес его белоснежным. Идет ровно на три шага впереди и сосредоточенно молится. Даже Лихван принял новый статус и обязанности, исполняет покорно и даже говорит, что любит Хенсана, хоть Чимин и не верит ему ни на грамм. Так спокойно отнестись к потери дома, свободы, собственного ребенка… Нет. Он ведь омега, для омег так просто не бывает и вряд ли бы его природа с легкостью это перенесла. Вряд ли вообще можно вынести потерю собственного ребенка. Да, такое случается, омеги живут и дальше, стараются не утонуть в своих страданиях, но разве можно так просто полюбить убийцу? Это ведь не выкидыш, когда природа просто решила, что ребенок токсичен для папы, а настоящее убийство! Впрочем, он мог внушить себе это, чтобы не раскиснуть, чтобы в один момент не оставить тело холодным в постели. Так тоже бывает. Иногда и себя можно обмануть. Они подходят к центральной площади. Чимин чувствует, как взгляды окружающих впиваются в него, как они прожигают и заставляют мурашки бежать по коже. Он выдерживает их, терпит всеми силами, чувствуя, как постепенно его кожа словно утолщается, как взгляды перестают колоть и врезаться в кожу. Стерпит. Это его долг. Краем глаза он видит, как широкие медные чаши вспыхивают одна за другой, окрашивая ярким алым серые краски марта. Это для откупа. Лихван рассказывал ему, что только в этот день можно откупиться от всех своих грехов и бед, когда можно надеяться, что все поменяется уже завтра. Он видит, как родители Мёли подходят к одной из таких чаш, чтобы забросить сверток из ярко-алой ткани, после чего он улавливает легкий запах жженных волос. Наверняка это чудесные волосы их сына, которые он отрезал себе прежде, чем уйти из поселка. Но его самого нет. Впрочем, наверное, больше никогда и не будет… Они останавливаются в центре площади рядом с украшенной ивовыми котиками аркой. В небольшой чаше горит легкий огонь, куда Лихван подбрасывает разнообразные сухие травы и специи, даже плетеную косу из разноцветных широких лент и деревянных бусин. Пахнет душицей, ромашкой и васильками, которые старательный омега заготовил еще летом. Чимин держит голову и спину прямой, хоть и прикрывает глаза, пытаясь отдаться лишь своим чувствам. Молитва звучит где-то на периферии и он почти делает ошибку, когда в его руки буквально впихивают серебрянный кубок с ядом в клюквенном ликере. Он чуть не выпустил, вовремя смог удержать. Чимин выпивает все до последней капли и вряд ли вкус можно считать ужасным. Сладковатый, лишь немного горчит на кончике языка. Постепенно становится чуть тяжелее дышать. Воздух почти не насыщает легкие и Чимин из последних сил давит в себе желание ухватиться за горло двумя руками. Он все еще может стоять на ногах, а значит, что все не настолько ужасно, он выдержит. Должен сделать это. Лихван обходит его ровно три раза с дымящейся вязкой трав, а потом и ее бросает в огонь. Это уже половина, дальше должно быть легче… Старший омега помогает ему сесть на колени и чуть заметно спрашивает в порядке ли он, Чимин только кивает, полагая, что это не худшее из возможных состояний. Хоть рассудок и поплыл, легкие почти не раскрываются и вдохнуть воздух тяжело, он все еще не упал без сознания, держится крепко и даже немного отчаянно. Старший подносит ему фарфоровую чашу с отваром из вербовых котиков, вкладывает в руки и внимательно наблюдает за тем, как он пьет. Чимин чувствует этот взгляд на себе и еще десятки таких же. Таких же любопытных и чуть насмешливых: свалится или нет. Впрочем, ему бы тоже было интересно будь он на их месте. В поселке редко что-то происходит, поэтому каждый ритуальный праздник и каждый организованный рынок уже настоящие события. Чимин успел это выучить, как и успел понять, что и этим тоже оборотни никак не отличаются от людей. Омега выпивает отвар и ставит чашу перед собою, чтобы поклониться, коснувшись лбом камня брусчатки. Перед ним садится Лихван, в руках которого большой поднос с традиционным хлебом с чабрецом и желтком в самом центре. Серебрянной ложкой старший достает желток и почти впихивает в рот Чимина, который упирается ладонями в землю, чтобы не свалиться от головокружения. — Сейчас кланяйся и иди к Чонгуку, дальше мы с Хенсаном разберемся, — чуть шипящий голос Лихвана врывается в его голову и заставляет только слабо кивнуть. Он делает все так, как говорит старший омега: кланяется плавно, пытаясь не выдать свое состояние, поднимается на ноги и даже ровно доходит до Чонгука, который почти что ловит его в руки и целует в лоб, шепчет что-то на ухо, но он уже ничего не слышит, наблюдая лишь за тем, как жителям поселка раздают хлеб и поят клюквенным ликером из медной чаши.

***

Просыпается Чимин уже дома в мягкой постели и с влажной тряпкой на лбу, Чонгук спит рядом сидя и, судя по всему, этот сон в его планы никак не входил. Вот ведь дурачок… Омега снимает тряпку со лба, откладывает ее на тумбочку и рукавом стирает влагу. Он не провалил ритуал, проснулся легко и чувствует себя очень даже хорошо после пробуждения. И тут уж непонятно: то ли Лихван что-то не то для него мешал, то ли его организм все же способен выдержать обычаи оборотней. Чимин самодовольно хмыкает и переводит взгляд на спящего супруга: опущена голова из-за позы, приоткрытые пухлые губы и все еще чуть округлые детские щеки. В белоснежной рубахе с бурой геометрической вышивкой на рукавах и воротнике, в темных брюках и с босыми ногами. Вот ведь… То, что он не мерзнет, еще не значит, что он не болеет, и чем больше он с Лихваном общается, тем больше понимает, что должен следить за Чонгуком, за его здоровьем и одеждой. Альфы, а тем более оборотни, действительно не настолько чувствительны к холоду, спокойно переносят его, но больше все же красуются перед омегами, стесняются признаться в холоде и уж точно никогда не говорят об этом в присутствии своих половинок. Уж лучше дотянуть до последнего, лучше выждать время и слечь с горячкой, чтобы бедный омега потом носился по поселку к жрецу, сломя голову. Тупое и совершенно неоправданное геройство. Чимин бы прибил за такое, но Чонгук уж точно не приучен к людским порядками и вряд ли его вообще исправит даже хорошенькая трепка. Кончиками пальцев омега касается его сложенных на животе ладоней и еле сдерживает смех, когда альфа что-то неразборчиво муркает и чуть морщит нос. Грозный и сильный, будущий вожак во всей красе и со всем своим неподъемным достоинством… Все еще юный, чуть несерьезный и ветреный, но уже мужчина с семьей и кучей обязанностей не только перед родными. — Чимин? — альфа легко вздрагивает, когда открывает глаза, смотрит мутно и говорит сиплым чуть хриплым голосом. — Ты давно проснулся? — Не намного раньше тебя, — омега садится на кровати и сладко потягивается, чтобы потом смачно зевнуть. — Прости… — За что? — Чимин с непониманием смотрит на мужа, который сейчас только сильнее опустил голову и надулся. — Я должен был следить за тобой, пока ты не проснешься, а в итоге просто заснул… Я никудышный альфа, не могу даже лишний час перетерпеть и не уснуть. Так вот оно что! Вот что на самом деле творится в голове у Чон Чонгука, который с большим трудом способен выразить свои чувства правильно. Чимин чуть насмешливо смотрит на него и, опираясь на руки, откидывается чуть назад. — О да, никудышный! Тут я полностью согласен! — омега еле сдерживает себя от вредного смешка, хочет отпустить несколько острых шуточек и не обделить колючим словцом, но еще больше хочет вправить несносному альфе мозги. Это пойдет ему только на пользу… Он еще потом спасибо скажет и не раз, припоминая этот разговор, вложит в свою голову раз и навсегда. — Подумать только… Всем достались хорошие мужья, а мне достался оборотень, который уже до того набрал обязанностей на себя, что стал для меня сиделкой! — Чимин… — Возмутительно! — омега бьет раскрытой ладонью по постели. — У Сокджина — библиотекарь, который ломает абсолютно все, что в руках окажется (как еще хена только не переломил), у Юнги — охотник, который в двадцать шесть до сих пор даже близко не представляет, как вообще можно применить семью в жизни, а у меня — будущий вожак, который даже готовит лучше меня! В комнате повисает глупая пауза. Всколоченный Чимин смотрит на колени мужа чуть расфокусированно взглядом плывущим-плывущим… Завтра. Он пожалеет обо всем, что наговорил ему завтра, спишет на яд, затуманеный рассудок и «ты что вообще за лунным календарем не следишь?» Сегодня он может себе позволить все! Даже лениво-смешливые разговоры с Чонгуком, поплывший взгляд и рассудок. Чимин уже слишком давно сдерживает себя, слишко давно сдерживает реальные эмоции и слишком часто думает прежде, чем сказать. А ему ведь всего шестнадцать! Время более, чем легкомысленное, воздушное, нежное и сладкое, когда думать не предусмотрено абсолютно ничем, когда можно просто отмахнуться и улыбнуться наивно. Время, когда он может быть по-настоящему очаровательным и томным, когда еще можно глупо хлопать глазками и списывать абсолютно любую дурость, которая вылетает из его рта, действительно на дурость. Несмышленность, наивность, горячность, глупость… Когда, вроде и хочется быть серьезным, но как же жаль не воспользоваться привелегией юности… Чонгук пристально смотрит на него, хмурит брови, а потом смеется и, наверное, впервые за все время настолько искренне. Альфа запрокидывает голову, обнажая крепкую шею, хохочет до того, что в уголках глаз проступают крошечные капельки слез. — Да уж, Мин-и, не думал, что ты такого хорошего мнения обо мне, — альфа немного успокаивается, смотря на чуть пьяного омегу, а потом мягко проводит ладонью по его щеке, чувствуя, как он поддается ласке, как почти мурлычет. — Ты большой молодец, малыш. Ты хорошо справился, прости, что я так плохо говорил о тебе, обижал, я был не прав… — Да, я знаю, что ты не прав. И я прощаю тебя… Чимин заглядывает в глаза альфе, смотрит пристально, хоть и совсем мутно, пытаясь разглядеть в янтарных горящих глазах что-то такое, чего никогда раньше не замечал. Снова пауза. Снова длинная и более напряженная, чем обычно. Чонгук чувствует, как под кожей легко колет, как она в один момент покрывается мурашками, а его драгоценный муж такой неожиданно открытый и томный прямо напротив него. Смотрит ему в глаза, облизывает свои губы и, кажется, искрит от своей чистоты и легкости. От своей красоты… И Чонгук знает, что так нельзя, что это чертовски низко, но он просто не может этого вынести. Не хочет выносить… Не хочет уходить из комнаты, где такой Чимин, оставлять его одного, чтобы потом жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Он остановится, если Чимину что-то не понравится, если он начнет отталкивать его или отворачиваться, но сейчас ведь он спокойный, не боится его и не выгоняет из спальни. Чонгук шумно сглатывает, наклоняясь к лицу супруга, пристально смотрит в глаза и останавливается лишь на мгновение, чтобы почувствовать на своих губах его жаркое дыхание. Он касается его губ своими и, когда не чувствует никакого сопротивления, то смело углубляет поцелуй, проскальзивает языком меж пухлых влажных губ. Чимин вздрагивает, хватаясь ладонями за его плечи, прикрывает глаза и отдается, кажется, полностью. Теплый и мягкий, ленивый и слишком чувственный, нежный-нежный… и только для него сейчас. Чонгук аккуратно укладывает свою ладонь на напряженную талию мужа, поглаживает и легонько тянет на себя. Омега чуть стонет в поцелуй, пересаживаясь на бедра мужа, зарывается пальцами в густые темные волосы и легко сжимает, наслаждаясь глубоким стоном прямо на своих губах. Вкусно… Чертовски вкусно, особенно, когда длинные пальцы альфы оглаживают его напряженную спину, крылья острых лопаток, касаются его обнаженной шеи. Чимин наслаждается сейчас, не скрывая этого, поддается ближе и, может, только касается без той доли откровенности, которая сейчас нужна. Он, правда, все еще учится всему этому, путем проб и ошибок, не понимает вовсе, что этому альфе может нравиться… Но Чонгуку все в нем, кажется, нравится. Чонгук направляет его и когда в один момент просто притягивает его к себе резко и близко до того, чтобы их промежности соприкасались, Чимин вздрагивает и тянет волосы мужа так сильно, что он шипит. — Легче, дорогой, — Чонгук отрывается от его губ, чтобы стащить с тела мужа рубаху, а потом и с себя. Альфа смотрит на его нежную кожу, тонкость и подтянутость стана, взглядом задерживается на темных бусинах твердых сосков и закусывает нижнюю губу — это все для него. Этот омега для него полностью сегодня и он будет счастлив, если это не будет просто единичным случаем. Если Чимин позволит касаться его чаще, нежнее и даже откровенней. Он припадает к его шее, чувствуя, как парня пробивает дрожь, оглаживает напряженную спину, наслаждаясь густым запахом жасмина. — Прости, — Чимин тихо мурлычет, запрокидывая голову, хватается за плечи мужа пальцами и гулко стонет, когда его зубы смыкаются на пульсирующей жилке. — Обожаю тебя… Чонгук валит его на постель, не обращая внимания на тихий скулеж парня, опускается поцелуями на ключицы, неровно вздымающуюся грудь, а потом и на твердые соски. Чимин выгибается в спине, подставляясь ему, закусывает нижнюю губу, пытаясь хоть немного себя сдерживать, но как же это глупо в своей постели рядом со своим мужем… Как же глупо сопротивляться общему желанию, мягкому полумраку комнаты и молниям, которые сегодня летают между ними слишком уж особенно, слишком не так, как обычно. Альфа почти незаметно стаскивает с него штаны, любуется округлыми крепкими бедрами, а потом припадает к ним, разводя ладонями. — Чонгук, нет! — Чимин пытается свести бедра и отползти от мужа, но крепкие руки удерживают его, строгий взгляд впивается в кожу иголками, а слабый рык заставляет замереть. — Чонгук, да, — альфа заглядывает в его перепуганные глаза и чуть сжимается. — Это всего лишь ласки, не бойся их и не стыдись. Ты прекрасен без одежды, чувственный, искренний, самый-самый… И Чимин покоряется. Откидывается на мягкое покрывало, особенно после того, как в голове всплывает старый разговор с хенами в доме Лихвана, когда другие омеги просто высмеяли его за то, что он отказался почти от главной прелести супружеской жизни, позволяя стыду и страхам управлять телом, управлять разумом и даже течкой. Нужно отпустить… Нужно расслабиться. Да и Чонгук ведь никогда не причинял ему боли, потакал практически любому капризу, да и глупо надеяться, что молодой альфа просто потушит свет в комнате и возьмет его под одеялом. Чонгук видит в нем не только мужа, но и любовника, видит в нем молодого и красивого парня, доказывая это каждый раз своими прикосновениями. Чонгук выцеловывает его бедра, оставляет налитые багрянцем засосы на внутренней поверхности, чтобы зализывать их своим теплым шершавым языком, пока Чимин только дрожит в его ладонях, скулит тихонечко и поджимает пальцы на ногах. Это все для него в новинку, даже во время течки он не позволял альфе заходить дальше, чем ему бы хотелось, не позволял целовать и вылизывать бедра, а сейчас… Сейчас его просто не слушают… — Чонгук… — омега сипло стонет, сжимая в ладонях покрывало, смотрит мутно на мужа, который обхватывает ладонью его член и наклоняется к нему ниже. И тут уже непонятно: остановить его хочет, или поторопить. — Мин-и, ты такой горячий, малыш… Альфа легко дует на покрасневшую блестящую головку, а потом касается ее кончиком языка, вырывая такой глубокий стон из горла мужа, что даже жалеет, что не сделал этого раньше. Он обхватывает его твердую плоть губами, наблюдая за тем, как мальчишка задыхается от внутреннего жара, как он метается по постели и сводит бедра скорее от приятных судорог, чем от нежелания. Чонгук ухмыляется про себя, опускаясь ниже, сжимает ладонями бедра, чувствуя, как они напрягаются в его руках, как весь Чимин в один момент начинает таять под его прикосновениями и ласками. Губами он сжимает твердую плоть у самого основания, а потом выпускает изо рта, чтобы провести по всей длине языком, облизывает головку, а потом снова берет в рот. Омега поддается тазом выше, желая ощутить больше, сжимает бедра и выгибается в спине. Он даже не думал, что это может быть настолько приятно, что это совсем не гадко и не омерзительно. Ласки Чонгука заставляют его дрожать, поддаваться ближе, а когда кончиком языка альфа толкается в уретру, он и вовсе взвизгивает. — Тише, — Чонгук урчит ему куда-то в раскрытое бедро, оторвавшись от члена, целует кожу и легонько прикусывает ее, оставляя собственнический след. Его теплые пальцы скользят к мокрому анусу омеги, давят на проход, проскальзывая внутрь. Чимин вздрагивает в ту же секунду, напрягается весь внутри и смотрит своими мокрыми блестящими глазами слишком уж невозможно. Невозможно сексуально. — Расслабься, дорогой. — Чонгук, прошу, мне… — Просто расслабься. Здесь только ты и я, — альфа тянется к нему ближе, целует в губы, а сам пальцами проникает глубже, чувствует легкое давление, но все равно мягко разводит чужие стенки, растягивает, чувствуя, как внутри хлюпает смазка, как она выделяется еще сильнее и как омега шире разводит ноги. — Я никому не расскажу о том, какой ты чувственный в постели, какой трогательный и вкусный… Альфы раздерут меня в клочья за тебя. — Ты не можешь так говорить! — Чимина ломает в спине, особенно после мокрого поцелуя, который ложится на его твердый сосок, особенно после того, как на нем легко смыкаются зубы. — Разве? С каких пор у нас запретили говорить своим мужьям, что они лучшие? — Чонгук дразнит его и особенно сильно это выделяется, когда он проводит своим шершавым языком прямо по впалому животу, удерживая бедро широкой ладонью, входит пальцами так глубоко, как позволяет ему тело мужа, его нежность и возбуждение. — Ты — лучший, поэтому мой, в моих руках и в моей постели. Ты достоин только лучшего… — Чонгук, пожалуйста, я хочу тебя… Чимин громко стонет и судорожно выдыхает, когда пальцы пропадают из его ануса. Он мягко опадает на постель, наблюдая за тем, как альфа стаскивает с себя брюки, задерживает взгляд на крепких бедрах, стараясь не смотреть на член вообще, краснеет сильнее, когда Чонгук подхватывает его ладонь и укладывает на свою твердую плоть. — Чонгук… — Все нормально, просто потрогай. Помоги мне, дорогой. Альфа направляет его ладонь, заставляет обхватить свой член и легко надрачивает, пока сам Чимин сгорает со стыда, зажмуривает глаза и отворачивает голову, чувствуя, как под рукой плоть становится более твердой и влажной, слышит сиплые стоны мужа и постепенно расслабляется. Но Чонгук укладывает его ладонь обратно на постель, размещается между его бедер и притягивает к себе ближе, чувствуя дрожь в юном теле. Входит он медленно, целуя Чимина в губы, чувствует, как он закидывает ему на талию свои ноги и почти рычит, когда отвечает на поцелуй не менее пылко, не менее страстно. Омега поддается ближе, обнимает за шею, чувствуя внутри глубокие медленные толчки, стонет в губы и прикрывает глаза от наслаждения. Хорошо. Чонгук хороший любовник, обходительный, но Лихван был прав когда-то. Разовая акция, когда его пожалели во время течки и не особо развращали, действительно была разовой, но лучше бы ее не было вообще. Лучше бы альфа сразу делал с ним все, что считает нужным и… Черт! Чимин вскрикивает, когда Чонгук подхватывает его под колени и сгибает почти напополам, углубляясь в него, вжимает в постель и гулко урчит, когда омега укладывает ноги на его плечи. Они снова сталкиваются губами, впиваются друг в друга, пытаясь насытиться в одночасье, но жаждут только больше, сгорают сильнее и к черту уже все, что между ними повисло. К черту всех… Чонгук вжимает его в постель, целует и давит своим сильным телом, от чего круги плывут перед глазами, внутри заливает теплом и единственное, о чем остается думать, только собственные ладони на его жаркой коже. Чимин держится за него, хватается, целует отчаянно, когда на губах тает что-то сахарное-сахарное, но все же с какой-то горечью. Чимин знает эту горечь, но решает о ней сейчас не думать, отпустить сегодня, вылить огромное море своих чувств куда-то в реку, наблюдая за тем, как они, черные и золотые, растворяются в воде. Пусть все это утонет… Чонгук целует его ключицы и сжимает бока слишком сильно, вдавливает в мягкую кожу свои пальцы и задыхается в запахе жасмина. Чимин кружит ему голову, лишает рассудка и делает покорной цепной собакой рядом с собою, заставляет скулить покорно и внимательно следить за тонкими пальчиками. Чонгук входит в него глубоко, наслаждаясь мокрыми стонами и сбитым дыханием, ласкает кожу губами, особенно острые тонкие ключицы. Зубы альфы смыкаются на соске мужа, от чего он не выдерживает, выгибается в спине, выстанывая его имя, и кончает, пачкая их животы своей спермой. У Чимина щеки заливаются алым, он дрожащими пальцами зарывается в темные волосы Чонгука, оттягивает слабо от своей груди. Он заглядывает мужу в глаза, всхлипывает тихонечко, чувствуя, как сам сжимает чужой член, как напрягается внутри, а альфа замирает в нем, смотрит только в глаза. — Чонгук… — Я хочу оставить на тебе метку. Глаза альфы полыхают огнем и единственное, что ему остается, лишь кивать болванчиком. Он до сих пор боится этой метки, боли от укуса и по рассказам хенов это — не самая легкая прихоть мужа. Но тем не менее рано или поздно она в жизни происходит. Ее нужно просто перетерпеть и чем дальше оттягиваешь, тем больше она страшит. Чимин запрокидывает голову, обнажая свою шею, закрывает глаза, зная, что дальше его ждет только острая боль. Чонгук наклоняется к нему ниже, выцеловывает линию челюсти, опускаясь на шею, жмется губами к пульсирующей жилке и кусает. Чимин вскрикивает и почти отпихивает от себя альфу, брыкается от боли и хнычет, когда чужие руки и тело сжимают его до чертовой боли. Метка приводит его на несколько мгновений в чувство, в глазах проясняется, а он сам надеется избавиться от этой боли, выкричать, выплакать, но альфа отстраняется от него, зализывает метку языком и урчит прямо в шею, наслаждаясь. Теперь они официально пара. Теперь им уже не разойтись, не разругаться… Теперь они признали друг друга душой и телом и уже ничто действительно не сможет их разлучить. Чонгук толкается в него еще несколько раз, а потом с низким стоном кончает прямо внутрь. Омега чувствует, как в нем сильно пульсирует член альфы, как его заполняет теплое семя и мелко от этих ощущений дрожит. Во время течки это так не ощущалось, не так ярко и чувственно. Не так нежно… Внутри него набухает твердый узел и он чуть ерзает и сжимается от этого, пытаясь хоть немного облегчить легкую тянущую боль. — Тише, скоро пройдет, — Чонгук целует его в шею. — Я могу переложить тебя себе на живот, но будет немного больно. — Если можешь… Ты тяжеловат. Чимин чуть неловко улыбается, поддаваясь рукам альфы, который, подхватив его под лопатки, легко перекладывает его на себя, укладывается на подушке и кое-как все же накрывает их одеялом. — Люблю тебя, дорогой, спокойной ночи, — Чонгук зарывается пальцами в его волосы и мягко целует в лоб, чувствуя, как омега легко урчит, размещаясь в его объятиях. — Я тоже, спокойной… Глаза Чимина закрываются от усталости, хоть в шее все еще пульсирует от боли. Хвойный запах альфы теперь ощущается абсолютно по-другому, смешиваясь с сладковатым жасминовым.