Цвет жасмина

— Чонгук, вы с Чимином на днях не ссорились? Чон чуть рассеянно пожимает плечами и стирает пот с лица ладонью, рассматривая Хенсана в жарком свете июньского солнца. — Ну повздорили немного… Ничего серьезного, — он отмахивается лениво от жреца, полагая, что действительно ничего серьезного и снова берет в руки легкую косу, чтобы продолжить свое нехитрое занятие. Хенсан же задумчиво кивает, дует в несвойственной манере губы и чуть нервно сжимает в ладонях рыжие концы широкого пояса. И что с ним не так? Да, скоро праздничная неделя, они с Лихваном и Сохи пойдут в горы молиться, но разве это повод для такой нервозности? Это же почти просто дни наедине со своей семьей и подальше от остальных, когда можно спокойно спать, зная, что в дом не влетит очередной оборотень, потому что «произошло нечто ужасное». Волки всегда слишко обеспокоенные и легко поддаются общей панике, как бы Чонгук не хотел отстоять свое племя. — Ага, да… А почему? — Хен, та ничего серьезного, правда, — Чонгук чуть хмурит брови и щурится от яркого солнечного света. — Что-то связанное с традициями или обычай какой-то… Мы и не ссорились, так, шуточная перепалка, мы и забыли уже, — альфа снова жмет плечами, думая только о том, как сильно хочется сейчас выпить холодной воды, а не каком-то чиминовом обычае, на котором и не особо омега настаивал. — Ты забыл, — Хенсан чуть нервно смеется, кажется, что в этот раз все как-то совсем не так, как обычно бывает, жрец переминается с ноги на ногу, пытаясь подобрать правильный слова, как шкодливый мальчишка перед родителями и отводит взгляд, будто младший четвертует его на месте даже за вопрос будничный. — Чимин, кажется, ничего не забыл… — Хен… Чонгук раздраженно цокает языком и закатывает глаза. Ну что за?.. Видимо, его дорогой супруг пошел жаловаться Лихвану на тяжкую свою судьбу снова, но не нашел того из-за ухода вместе с Юнги, новорожденным альфочкой Тэяном и Хосоком к озеру для ритуалов, поэтому вылил все страдания и возмущения на не подготовленный и слабый разум Хенсана. И конечно же сердобольный жрец проникся чужой болью и решил вставить ему мозги, чтобы больше мужа не обижал и был хорошим альфой. Прелестно! — Чонгук, ты не подумай, я тебя с детства знаю, но Чимин… — разговор обещает быть долгим, — черти в его голове не успокаиваются даже во время беременности. Просто я не досчитался трех мешочков с полынью, а Сохи говорил, что Чимин брал у нас три мешочка трав… — Черт! — альфа бросает косу прямо в сочную траву и почти воет от безысходности. — А давно… — Утром. Чонгук вымучено стонет и срывается с места, оборачиваясь на ходу в большого черного волка. Он посмел думать, что теперь все будет хорошо… Дурак он, конечно! Он думал, что у них за три месяца все наладилось, что Чимин просыпается рядом с ним в постели без былого отвращения, целует щеки не потому что так ему вбили уже в голову, а потому что он хочет. Чимин узнал о своей беременности в апреле, после чего растерял весь свой запал в один миг, превращаясь в нежного и семейного омегу. Беременность шла ему. Легкая ленивость, кошачье мурчание и бесконечные объятия по утрам, когда они лежали рядом, наслаждаясь, когда Чонгук касался еще плоского живота и целовал его щеки. Чимин превратился в книжного милого мальчика, который смешно шутил, дул губы и улыбался все же чаще, чем грустил. Чимин отпустил. Чонгук так посмел подумать… А сейчас должен думать лишь об омеге, который уже черт его знает к каким выводам пришел, черт его знает, что в его голове снова поселилось… Чимин не то чтобы непредсказуем, он просто не думает. Сначала делает, потом жалеет, плачет и уже через несколько мгновений смеется. Кажется, не умеет по-другому, хоть альфа и очень хотел его отучить, показать, что все можно решать мирно, спокойно. Не в этой жизни и не с этим омегой. Чонгук влетает в дом и чуть не падает от густого запаха полыни, который заполнил все комнаты. Неужели… На ватных ногах он стоит несколько мгновений, а потом идет в спальню, надеясь не застать там хладное тело или одуревшего омегу (непонятно, что хуже…) Он тянет дверную ручку, осторожно присматривается к лежащему на боку Чимину и крупно вздрагивает, когда омега поворачивается к нему. — Почему ты сегодня ушел? Чонгук чувствует, как внутри все сводит от дичайшего спазма, как легкие сковывает и дышать он уже просто не может физически. Боль струится в нем с кровью, наполняет тело вместо кислорода и заставляет умирать в янтарном взгляде самого родного человека. Он хочет думать, что это все марево, что ему голову просто солнце напекло, но запах полыни отрезвляет слишком сильно. — Чимин, я… — он шумно сглатывает, когда ответ застывает на кончике языка, когда во рту пересыхает и до боли хочется просто завыть, чтобы все услышали. — Я же просил помочь мне, — омега хмыкает. Поразительно спокойный и блеклый, опускает взгляд в пол и только шумно выдыхает, наблюдая за перепуганным альфой. — Теперь у меня сильно ноги болят, ходить вообще не могу. Все сходится. Чонгук судорожно глотает ртом воздух и подходит ближе к мужу, становится перед ним на колени и легко подхватывает ладошки, будто держится из последних сил, будто хоть как-нибудь пытается удержаться, а этом блеклом мире. Если бы он знал, какова цена его ухода раньше… Если бы знал, что с омегой случится… Он бы не ушел никуда сегодня, был бы рядом и просто не позволил бы этого, удержал бы, запретил. Чимин мог бы и возненавидеть его, но зато он был бы жив. — Чимин, зачем? Разве оно того стоит? — Конечно стоит! Ты мне еще потом «спасибо» скажешь! — Чимин самодовольно улыбается, наблюдая за тем, как сильнее бледнеет альфа. — И я, между прочим, думал, что у вас такая традиция тоже есть. — Традиция? — Чонгук нервно смеется, чувствуя, как комок снова подкатывает к горлу. — В честь чего такие традиции?! — Так лето же! — омега возмущенно отбрасывает его руки и складывает свои на груди. — Я же тебе все рассказывал, а ты как всегда не слушал! Пропустил все мимо и теперь хлопаешь глазками, будто ни причем! Нет, ты причем! Тебе это надо, а не мне, понимаешь?! — он выжидающе смотрит на него, но когда не получает ответа, то фыркает и чуть неуклюже поднимается с постели, поправляя широкую рубаху. — О чем вообще с тобой говорить? Видеть тебя не хочу! — Поэтому ты убил ребенка? Чимин так и замирает с поднятой ногою, медленно поворачивает голову к мужу и смотрит на него с такой злостью, что Чонгуку становится дурно. Где он мог все испортить? Когда расслабился слишком сильно и допустил все эти страдания в своей семье? Омега же громко ставит ногу на пол и разворачивается к нему всем телом, подходит ближе и (Чонгук почему-то уверен) хочет схватить его за волосы и хорошенько оттаскать. — Твой бестолковый рот решил связаться с бестолковой головой, Чонгук? — Чимин шумно сглатывает, сжимая руки в кулаки, смотрит со злостью и почти рычит. — С чего ты вообще это взял? — Полынь… Ты же… — Чон, я тебя забью веником и глупость твоей смерти только в том, что ты даже не обратил внимание на то, что я тебе говорил на протяжении целой недели! — Чимин взрывается от злости, его щеки ярко краснеют и только в этот момент альфа замечает, что под широкой рубахой у мужа живот все же немного округлый. Чимин будет прав, если забьет его веником. — Дорогой… — «Дорогой», — передразнивает омега, когда альфа поднимается с пола, фыркает и морщит нос. — Слушай, ты же вроде не самый слабенький из помета, будущий альфа племени, почему ты никогда не пытаешься хоть попытаться разобраться? — он шумно выдыхает, укладывая руку на живот, все же нервничать сейчас — не лучшее занятие, а потом поднимает взгляд на альфу. — Чонгук, я ведь говорил, что мы летом моем дома с полынью, чтобы в нем было поменьше всяких насекомых и сегодня ты должен был мне помочь в этом, а сам ускакал черт… — Тише, прости, — Чонгук обнимает его и целует в лоб, чувствуя как омега слабо вздрагивает в его руках. — Тебе стоило меня подождать, а не делать все самому, я бы все равно помог тебе, понимаешь? Только не расстраивайся… Что мне сделать, чтобы ты не расстраивался? Может приготовить что-то? — Я не расстроенный, — Чимин дует губы и отводит взгляд, что говорит совсем о другом и что совсем не мешает ему наслаждаться теплыми поцелуями на своих щеках. — Но я был бы очень рад, если бы ты покупался. — Извини, я с сена, — Чонгук легко отстраняется и снимает рубашку с улыбкой, но так и замирает с ней же в руке от следующей фразы. — В полыни, — Чимин смолкает и, пользуясь недоумением альфы продолжает дальше. — Я понимаю ты — большой и сильный оборотень, но понимаешь я беременный и малыш родится… А блошиные укусы не очень приятные и очень вредные знаешь! Чонгук вымучено стонет и опускает голову, пытаясь сдержать все свое, мягкого говоря, негодование, когда его муж готов снова разразиться гневной тирадой и очередным потоком слез. Блохи… Не было у него никогда блох и не будет, потому что все оборотни моются со специальным раствором из дегтя и душистых цветов! Он не какой-то пес и он прекрасно знает, что Чимин хотел сказать именно это! «Большой и сильный оборотень»… «Дорогой, так уж случилось, что ты у меня пес, поэтому я боюсь с тобой жить и вообще ты можешь принести нам с сыном какой-то заразы, поэтому будь уж так любезен сходи и помойся для начала». Чонгук сжимает челюсти и, кажется, слышит как его зубы натужно скрипят под давлением. Хочется выдать что-нибудь обидное или едкое, чтобы эта тема раз и навсегда закрылась, но он смотрит на почти плачущего Чимина в широкой рубахе и с растрепанными волосами, чувствует мразотный запах полыни, потому что он решил все вымыть, и сдается… Они уже успели поскандалить за все время, он потом просто ему все расскажет, объяснит спокойно и они дружно над этим посмеются. — Ладно, дорогой, как скажешь. Омега лучисто улыбается и, пока он счастлив, Чонгук тоже всем доволен. Мыться тоже приходится в присутствии мужа. Чимин внимательно за ним следит и альфе даже становится немного неловко от этого взгляда. Он бы его так рассматривал лучше при других обстоятельствах в общей спальне, когда он обычно стыдясь отводит взгляд, а не сейчас, прожигая им. Чонгук почти стонет от негодования и думает как бы лучше объяснить сегодня родителям, что у них уже все нормально и он просто так полынью помылся, чтобы мужа не расстраивать. И если папа его и поймет правильно, то отец конечно же спросит, что же за увлекательная история произошла снова между ним и Чимином… Он просто, как всегда, недослушал, а Чимин, как всегда, решил даже не разбираться. Они нашли друг друга и Чонгуку нравится думать, что это похоже на судьбу.

***

Альфа сидит на крыльце дома и старается не вслушиваться даже в голос Хосока, который, впрочем, что-то продолжает упорно говорить. В голове пусто, в руке он держит кувшин с водой и периодически отпивает немного, чтобы прийти в себя и не сорваться в дом. Он хочет быть там. Не хочет сидеть на ступеньках и скулить от беспомощности и рвущего душу чувства, когда ты должен быть рядом со своей семьей, со своим омегой и вашим ребенком. Он должен быть в спальне, рядом с Чимином, держать его за руку и целовать в висок. Он должен быть там, а не здесь, слушать дурацкие разговоры Хосока целую вечность и молить духов о том, чтобы это наконец-то закончилось. Эта чертова пытка должна закончиться! Он чувствует, как боль обволакивает его, как запах крови и жасмина забивается в нос, а крики проникают в его голову, не смотря на все его попытки оградиться. Он хочет к ним, к своей семье, чтобы просто знать, что все хорошо, видеть их, дышать ними, чувствовать кожу пальцами, а не сидеть, как какой-то пес под дверью и беспомощно скулить. — Нужно было тебе наливки все-таки налить, а не воды, — Хосок берет его за руку и легко сжимает, обращая на себя внимание. — Чтобы я разнес здесь все? Очень милая идея, — младший фыркает в надежде, что эта пытка кончится и снова отпивает немного воды. — Почему ты вообще так говоришь? Разве тебе было плевать на Юнги?! — Нет, но если бы ты меня слушал, то знал бы, что все закончится хорошо, с ним Лихван, он помогает ему, а тебе там делать нечего, — Хосок вскидывает голову и смешливо улыбается. — Это же Чимин волнуется и ты рядом носишься, мешаешь только им! Ты пойми, у них это заложено природой, они справляются со всем тем, что не под силу нам, Чонгук, будь ему благодарен и прояви уважение просто тем, что не будешь там… — Только давай без этих штучек… — он морщит нос, чувствуя позвоночником очередной крик омеги. — Кочевники ничерта не смыслят в этом! — Ну конечно, куда им до тебя! — старший смеется и обнимает его за плечи. — Не ты первый, не ты последний влюбленный, ты же должен сохранять спокойствие в конце концов, а у тебя до сих пор кровь горячая, плещется постоянно, и покоя никому нет. Соберись, все нормально, ты ведь сидишь здесь чтобы, в случае чего, позвать Хенсана и, так как ты сидишь, то смею думать, что и случая никакого нет. — Ладно, извини… Просто он там… Я не знаю, Хосок, я просто хочу быть рядом с ними. — Будешь! Совсем скоро ты пойдешь к ним, увидишь их — и это будет самый счастливый момент в твоей жизни. Хосок мягко улыбается и немного треплет ладонью его волосы, чувствуя, как парень чуть расслабляется, а его сердцебиение постепенно стихает. Когда из дома выходит улыбающийся Лихван, то Чонгук подрывается с места и уже не слушает никого. Криков уже не слышно, а к привычным запахам добавляется еще один, чуть сладковатый запах липы с отголосками меда. Это альфа. Чонгук чувствует биение сердца, кажется, даже в ушах, чувствует шум и непонятный водоворот, который кружит у него внутри. Он стал отцом, Чимин родил ему сына и наверняка ничего нет уже в жизни лучше. Альфа идет к спальне и замирает прямо у приоткрытой двери, вслушиваясь в нежный голос мужа, который нашептывает что-то их сыну, когда ребенок лежит на его груди — Мой драгоценный малыш, мой сладкий альфа… Как же мне назвать своего любимого альфу? — омега чуть прищуривается, рассматривая сына, когда у Чонгука все внутри стынет, а сердце, кажется, совсем не стучит. Он боится лишь одного имени, которое успело пропасть из их жизней, но может снова влезть, чтобы все испортить. — Быть может… Чеюн-и? Мой милый Чеюн-и. И внезапно все осыпается внутри, все камни падают, оставляя лишь легкость за собою, нечто светлое и чистое. Чонгук идет к ним, чувствуя кожей теплый взгляд Чимина на себе, садится рядом с ним на кровать и нежно целует в лоб. На этом их страдания полностью заканчиваются.