Цвет жасмина

Когда Юнги ни с того ни с сего валится прямо на улице, то особого удивления это даже не вызывает — жаркое лето. Многие омеги падают под солнцем, об этом не стоит волноваться, да и Чимин успевает его придержать и позвать на помощь. Это ведь абсолютно нормально. Все было нормально, пока он в один момент не теряет сознание, поднимаясь утром с постели. Хосок успевает подхватить его и даже приводит в себя, но сразу же понимает, что что-то не так. Юнги слаб, его губы без привычного розового оттенка, а кожа на теле местами начала шелушиться. Такого еще не было, он такого не помнит не то, что у мужа, вообще у других оборотней, хоть омега и успокаивает его, оправдывает жарой и обещает не выходить днем из дома. Обмороки никуда не деваются. Все чаще и чаще, он превращается в высушенное тело с блеклыми глазами и даже Тэяна не может взять на руки. Сонхва помогает молча и даже без просьб, просто приходит, делает все и молчит, глядя на то, как чахнет зять. Он все еще его не любит, но он все еще не чудовище, чтобы издеваться над немощным. А Юнги именно такой! Еле ходит, еле говорит, кажется, даже еле дышит, слабо прижимает только к себе сына, если положить его рядом на постель, потому что на грудь ребенка класть страшно. Хосок тычется носом в его сухие волосы, пытается вдохнуть запах, но его давно нет, давно он уже ночью не спит нормально, вслушиваясь в рваное дыхание, следит за ним, будто действительно способен остановить его смерть, отобрать душу и не позволить ей покинуть любимого мужа. Они ведь и не пожили толком… Воевали чаще, чем мирились, притирались, недоговаривали и тратили время на чужое мнение больше, чем на свою жизнь. Они думали, что у них впереди еще целая жизнь и Хосок очень надеется, что так оно и будет, что все будет хорошо и Юнги придет в себя. Даже Лихван бессилен со всеми снадобьями и молитвами, разводит только руками и смотрит на племянника настолько разбито, будто уже точно все, будто лучше точно не будет. И хуже становится только когда одним днем к ним приходит хмурый Хенсан, чтобы проверить догадку, а потом просто убивает новостью. Юнги беременный, но если устроить выкидыш, то он сразу умрет, если будет рожать, то момент смерти можно будет хоть на несколько месяцев оттянуть. — Это ты… — Лихван шипит, как дикий кот, в его глазах плещутся слезы и, кажется, одно лишнее движение и он взорвется. — Это ты виноват! Ты ему испортил жизнь! — Хен… — Хосок шумно выдыхает, он не хочет ссориться сейчас, не то время, чтобы выяснять отношения. Но щеку обжигает пощечина. Хенсан хватает Лихвана и оттаскивает от Чона, Сонхва же поразительно тихий, стоит в стороне и только слезы стирает со щек, даже взгляда не поднимает. — Ты его убил! Он умрет из-за тебя! Ты испоганил ему жизнь! Если бы это был хоть кто-нибудь другой, если бы не ты!.. Лихван надрывно плачет, пытается вырваться из хватки мужа, но потом только безвольно опускает голову, содрогаясь от рыданий. — Иди к нему, ты должен быть рядом, — Хенсан кивает Хосоку на дверь и альфа ни секунды лишней не ждет. Он заходит к Юнги. Омега сидит на постели, опираясь на прохладную стену, такой же бледный и блеклый, смотрит и наверняка давит из себя выцветшую улыбку, когда смотрит на него. Хосоку впервые рядом с ним страшно, впервые от ужаса перехватывает дыхание, но он тоже улыбается, хоть и понимает, что это еще большая глупость, еще больший провал, но очень хочется. Очень хочется верить, что это страшный сон и он утром закончится. Альфа садится рядом с ним на постели, берет ладонь в свою и целует так мягко-мягко, как никогда, кажется, и не целовал. — Я вот так умру, да? — на глазах Юнги выступают слезы, идеальная маска трещит на лице. Впервые он слабый, впервые не воюет, да и смысла в этой войне, если честно, просто нет. Кто он вообще такой, чтобы противостоять смерти? Кто такой, чтобы бороться с высшими силами и требовать у них хоть что-то? — Если бы… — Я понимаю, — Юнги всхлипывает, его плечи мелко дрожат и Хосок только чуть сильнее сжимает его ладошку. — Так хоть времени будет больше… Знаешь… Никогда не думал, что все закончится так глупо, что просто засохну, вынашивая детей, которых, может, и не рожу в конце концов, — он наспех стирает слезы со щек. — Мы поженились, я надеялся, что мы проживем дольше, что ты будешь рядом, что мы воспитаем Тэяна. Я думал, что все будет хорошо после его рождения, что теперь все кончится и, самое интересное, для меня все действительно кончится очень скоро. Хосок чувствует, как его слезы стекают по щекам, держит мужа за руку и просто плачет от пустой боли, о которой, даже если бы хотел, не рассказал бы. Это обреченность, это любовь и убивающая душу тоска. Это то, что не имеет даже своего имени и именно то, что захлестывает холодной волной, накрывает тяжелыми водами. И вот же он! Вот свет вверху! Жаль, что к нему нужно добираться сквозь неукротимую и неумолимую стихию. Вода захлестывает их, реки стекают по щекам, когда внутри все еще плещутся такие же холодные и соленые океаны. Страдания, которые они будут нести до конца вместе. Несколько жалких месяцев, а потом их разделит огонь. — Не плачь, — Юнги неловко поддается к нему и валится на грудь. Такой легкий, будто в его костях остался один лишь воздух. Хосок прижимает его в себе двумя руками, легонько сжимая ладонями. — Все происходит так, как должно. Это не твоя вина, сын будет рядом с тобой, ты должен жить! — Юнги снова пытается улыбнуться, но только жалко всхлипывает, сжимаясь. — Ты будешь жить… У тебя еще будет… — Не смей. — Но Нам… — Я сказал не смей, — Хосок почти рычит. У него не хватит наглости на это, не хватит духа да и вряд ли появится желание. Намджун… Они были молоды, это был первый ребенок и кровотечение, которое так и не смогли остановить. С Юнги… Они просто слишком беспечны. Его организм полностью не восстановился, им бы быть поосторожней, но поздно уже об этом думать. Юнги убьет этот ребенок и сам умрет от этого. Останется со своим папой навечно, и Хосоку такая вечность не нравится. Не нравится даже думать о том, что муж может в один момент стать холодным, что он может умереть в их постели таким молодым, усыхая еще при жизни. Юнги затихает в его руках, жмется к телу и слабо дрожит — ему тяжело. Физически просто больно сидеть, позвоночник, такое чувство, что вот-вот и разломится, раскрошится на маленькие кусочки, но хотя бы так он старается держаться, хотя бы так проявить жалкие остатки былой силы. — Ложись, мне кажется, ты сейчас завалишься, — Хосок укладывает его на подушки и целует в щеку, чувствуя только прохладу под губами. Хоть бы не конец… Самое ужасное происходит, когда они просыпаются от истошного воя. Юнги еле поворачивает голову на этот звук, а Хосок только раздраженно думает, что сегодня не полнолуние, чтобы завывать так натужно, да и Чонгук с Чимином уже должны были перебеситься. Альфа поднимается с постели, присматриваясь, и почти падает назад, когда понимает, что это воет их Тэян в люльке. Еще слишком мал для обращения, слишком мал даже, чтобы выть. Душный комок подкатывает к горлу, сдавливает его и не позволяет даже глубоко вздохнуть, просто, чтобы хоть голову прояснить. Его сын изводит себя воем. Крошечный щенок, который наверняка даже толком ходить в этой форме не сможет, не сможет бегать и играть уже знает, как нужно выть, знает, как волку боль выплескивать. Когда живые слезы кончаются. — Это все, да? — Юнги невесело улыбается и слабо приобнимает свой большой живот — это двойня и от этого не легче. — Больше… — Нет! Нет, ни за что! — Хосок шумно сглатывает и отрицательно качает головою, хотя слезы уже сбегают по щекам. — Ты не умрешь, слышишь меня? Нет, я отказываюсь! Никто не отберет тебя у меня никогда. — Хосок, все нормально, — Юнги берет его за ладонь и укладывает на живот. — Все хорошо, прими это. Счет идет… — Я не собираюсь принимать твою смерть, не собираюсь ждать ее и уж точно случиться этому ее позволю! — Дорогой, пожалуйста… — Никаких «пожалуйста»! — Хосок обнимает его и целует в висок. Он не смирился. Вроде умом и понял, а на деле, когда пришло условное время, то уже не может так просто отпустить его, не может позволить этой смерти, хоть Юнги уже и лежит на его плече с прикрытыми глазами, поглаживает его ладонь через силу и готов уже отойти в любую секунду. Тэян уже просто скулит, лежит, свернувшись калачиком, и жалко скулит. Они выдержат. Сейчас самое главное — Юнги. Самое главное, чтобы омега их не оставил, чтобы был рядом. Хосок поглаживает его живот, прислушиваясь к дыханию, но Тэян, хоть и не скулит, обратно не перекидывается, лежит волчонком в люльке и смотрит на их кровать, будто ждет чего-то. Альфа прижимается губами ко лбу мужа, словно в каком-то бреду, дышит шумно, надеясь различить хоть отголоски его запаха или запаха детей, но он все так же ничего не чувствует. Просто запах кожи, чуть сладковатый и глухой, чистый, будто у беты, Хосок вдыхает хотя бы его. Уж лучше так, чем вообще никак. — Жаль только, что я не слышу ваших запахов, я так надеялся еще хоть разочек почувствовать их, — Юнги укладывает свою ладонь на теплую руку мужа и легонько сжимает. — Ты тоже мой не чувствуешь, да? — Ничего страшного, мне хватает того, что я слышу биение твоего сердце, — Хосок улыбается и ему не хватает! Ему не хватает запаха, смеха, объятий и поцелуев, не хватает нежности и особенно не хватает прогулок по лесу, которые они так облюбовали в последнее время. — Принеси мне Тэяна, пожалуйста. Омега слабо улыбается и Хосоку только и остается подняться с постели. Он берет волчонка на руки, чуть полноватый, мягкий, пушистый, он еще никогда не держал, да и не видел, таких маленьких оборотней. Крошечный еще, хоть и годовалый, но Юнги тоже в детстве был маленьким, поэтому не стоит волноваться. Альфа прижимает к себе сына и целует его в мокрый нос, чтобы хоть так его приободрить, а потом укладывает рядом с мужем. — Он перекинулся, но ты не бойся, ему так просто легче, — Хосок улыбается и садится на край кровати, поглаживает ладонь мужа и наблюдает за тем, как сын утыкается носом в живот Юнги и мило скулит. — Кажется, он скучал по мне. — Волчата привязаны к своими родителям слишком сильно, он будет скучать даже если ты просто отведешь от него взгляд, — Хосок наклоняется к лицу мужа и мягко целует его в нос. — Люблю тебя, сладость. Юнги тепло улыбается, поднимает ладошку и даже удерживает ее на весу, касаясь лица альфы. Хосок знает насколько ему больно сейчас и насколько ему важно, чтобы именно в этот момент его боль проигнорировали. Он сильный человек, сила воли и духа не уступает волчьим, а иногда и во много раз мощнее. Юнги сильный, он привык быть сильным и сейчас всеми силами пытается, хоть никто и не требует этого. Хосок укладывает свою ладонь поверх его, а потом мягко целует. Они вдвоем, рядом любимый ребенок, а на улице поздняя декабрьская ночь. В доме тепло, уютно и слабо пахнет ромашкой с медом (Юнги пьет три раза в день), мысли растворяются в слабом свете лучины, наверное, впервые за все время они просто спокойны друг рядом с другом, не думают о разлуке и смерти, которая когтями вцепилась в Юнги. Тэян пискливо тявкает и поглядывает на родителей своими блестящими глазами, переворачиваясь на спину. Все хорошо, пока Тэян внезапно не вскакивает и воет настолько истошно, что уши закладывает. — Эй, малыш, ты чего? — Хосок тянется к сыну, но тот только рычит и скалит зубы, жмется к Юнги сильнее, будто защищает, только вот от чего… Еще один истошный вой и омега укладывается на подушку, накрывая рукой живот. — Кажется, роды… — Я сейчас. Альфа подрывается с постели, но Юнги чуть стонет от боли, хватая его за руку, сжимает, как может. На глазах слезы, он всеми силы пытается держаться, но толку уже нет никакого. — Я люблю тебя. — Ты выживешь, — Хосок быстро наклоняется и чмокает его в губы. Он не отдаст своего мужа так просто, не позволит смерти войти в их дом и он уверен, что Юнги спасти можно. Он готов отдать свои кости, лишь бы только Юнги жил, радовался этой жизни и наслаждался, лишь бы не разлучать его с сыном. Для омеги это важно, он еще слишком молод и Хосок хочет, чтобы его жизнь не заканчивалась в таком молодом возрасте, чтобы он жил и радовался, чтобы был рядом с их ребенком и любил его, как может только папа любить. Внутри разрывает от боли, огонь внутри шипит, а кости трещат от температуры. Все плывет, как в тумане, он держит на руках скулящего Тэяна и прижимает его к себе только сильнее. От сиплых криков Юнги разрывает голову, с ним сейчас Хенсан и Лихван, они будут отпаивать его после родов каким-то новым зельем, чтобы хоть ему сохранить жизнь. Они долго работали над составом и очень надеятся, что Юнги поможет, что он сможет выжить и они хоть как-то смогут его вернуть, хоть как-то спасти. О двойнятах никто и не думает. Они, если и родятся живыми, то умрут через день, они не смогут просто выжить, слабые настолько, что даже запах не проявился, что даже раньше срока рождаются. Хосок сжимает Тэяна в руках, сын слишком разбушевался и сейчас просто воет, сзывая волков. Он чувствует опасность, чувствует, что что-то не так, что-то с папой… Волчата слишком чувствительны, они выживают за счет папы и, если в опасности родитель, то они зовут на помощь. Странно только, что рядом с Хосоком он продолжает выть, странно, что он продолжает кого-то еще звать. — Тише, малыш, тише… — альфа целует сына в лоб и тот почти безвольно тычется носом в ключичную ямку, скулит и, кажется, тихонечко плачет. — Папа нас не покинет. Хосок перебирает шерсть волчонка, сжимает его в своих ладонях и просто старается не вслушивать больше ни во что, кроме дыхания сына. Дыхание Юнги ему слишком сильно болит, слишком сильно сводит легкие и заставляет его только опускать голову от покорности судьбе и собственной бесполезности. Бесполезный для собственного сына, для собственного мужа, который последние месяцы жил в аду, увядал в беременности и, как бы Хосок не хотел еще детей, как бы не любил их, если бы Юнги спасал выкидыш — он бы его сам и устроил. Если бы это действительно спасало… Но на деле же его мужа может спасти только чудо… — Все будет хорошо, маленький, папа будет с нами… Альфа укачивает волчонка на руках, тот уже успокоился, кажется, или просто выдохся, безвольной куклой лежит в его руках и тихонько скулит. Если бы он только мог забрать их боль, если бы он мог отдать свою жизнь… Хосок утыкается носом в макушку сына и шумно выдыхает, раскачиваясь. Крики Юнги стихли, но и детских он не слышит, поэтому остается надеяться, что его спасут, что их семью не разлучат вот так глупо. Юнги достоин этого больше других, Тэяну нужен любящий папа, который сможет воспитать его таким же храбрым, сильным, талантливым. Юнги и сам сын охотника, сам умеет охотиться, а вот Хосок не умеет быть таким же мягким, как муж, таким же чутким. Идет напролом, действует решительно и уж точно не ищет двойное дно, у него нет того, на что Юнги уже привык обращать внимание. Юнги бы отлично воспитал Тэяна сам… Волчонок в руках шумно дышит, его крошечное сердце бьется настолько сильно, что Хосоку становится даже немного страшно. Он не может потерять всю свою семью в один день, он не может так просто лишиться всего… — Хосок… Лихван касается его плеча. Глаза у него красные, губы дрожат, а пальцы до тошноты пахнут кровью. Хосоку дурно. — Он жив, кровотечения нет, но придет ли он в себя?.. — Придет, — Чон кивает болванчиком. — Возьми Тэяна на ночь, он с ума сойдет от запаха крови. Лихван берет брыкающегося волчонка на руки и прижимает к себе, поглаживая шерсть. Им остается сейчас надеяться лишь на то, что Юнги привычно выкарабкается, что он такой же сильный, как и в детстве. Когда он родился, никто и не думал, что он дотянет до лета. Холодный март, перед ним — скупая даже на урожай осень, чего уже говорить о лекарственных травах. Да и новорожденных спасали тогда только в последнюю очередь. Юнги тоже болел, но каждый раз отходил. Доен тогда укладывал его спать возле печи, купал в болотных травах, хоть детям и не особо можно, а еще смазывал кожу смальцем и медом. Доен выхаживал сына, хоть и не верил, что такого кроху можна спасти всеми лекарствами мира. Но Юнги выживал и сейчас они могут только надеяться, что и в этот раз он справится. — Хосок, — Лихван говорит уже альфе в спину, — двойняшки живы, но после рождения они сразу же обратились в волков. Новорожденных волков. Хенсан кое-как накормил их молоком, но ты сам понимаешь, что мы не можем забрать их от Юнги, — Лихван всхлипывает, не зная, что еще он вообще может сказать и просто надеется удержать Тэяна в дрожащих руках. — Все хорошо, я понимаю, — Хосок кивает. — Я присмотрю за ними до… — он внезапно отсекается. — Это?.. — Запаха нет, скорее всего, беты, но запах Юнги тоже ни капельки не проявился, — омега закусывает нижнюю губу. — Когда будешь заходить в дом, прикрой нос, чтобы не свалиться. От одного запаха… Хосок только кивает. Он заходит в дом и всеми силами пытается не обращать внимания на запах крови, сталкивается с Хенсаном и даже не слушает то, что он говорит, смотрит больше ему за спину, где в постели, уже на чистых простынях спит его бледный муж. Ему плевать о чем говорит жрец. Юнги жив, но это еще, ровным счетом, ничего не значит, он не пришел в себя, а значит еще рано выдыхать, еще рано думать, что все кончено и опасность миновала. Еще ничего не кончено. Еще ничего не ясно, и было бы очень глупо уже радоваться. Опасность все еще над их головами, боль над их головами и смерть над ними кружит тонким жидким туманом, холодной чернотой, которая заставляет их захлебываться своими рыданиями каждый раз, захлебываться горем и забыть о тех светлых деньках, когда они еще были. После стольких ошибок они жили надеждой, что все будет хорошо, что они будут хорошей семьей и рождение Тэяна только еще больше их сблизило. Двойнята их почти разделили, хоть и сами они вот-вот умрут… Жрец прощается, понимая, что от Хосока глупо сейчас требовать хоть какой-то реакции. Альфа погружен в себя и из погружения этого его вряд ли хоть что-то вытянет, вряд ли существует вещь, способная отвлечь живое существо, когда его семья умирает. Нет, Хенсан бы и сам, случись такое с Лихваном, не посмел бы отвлечься, не посмел бы даже думать о хорошем, потому что вот он, его любимый муж, бледный и чертовски холодный, лежит и почти не дышит, одно только сердце через силу стучит. В пустой комнате все ощущается совсем по-другому. В углу горит лучина, волчата пищат, но альфа на них даже не особо обращает внимание. Альфа подходит к постели, пытаясь не обращать внимания на усиливающийся запах крови, садится на край и касается холодных сухих пальцев своими и легко улыбается. — Ты выжил, любимый, осталось только эту жизнь не упустить. Ты справишься, я в тебя верю, — он пытается задушить слезы всеми силами, пытается не плакать, но теплые дорожки уже стекают по лицу, пачкают солью щеки. Он придет в норму, но немного позже, сейчас ему хочется это все залпом выплакать. Спустя несколько часов волчата уже не скулят, Хосок не слышит их дыхания и тут уже не ясно: спят они или уже умерли (проверять даже не хочется). Сон не идет и было бы даже странно, если бы он все-таки шел, Хосок меряет шагами комнату, а потом резко останавливается в самом центре, глотая комок нервов и воздуха разом. Как он мог забыть?.. Альфа почти что подлетает к сундуку и открывает его, выбрасывает на пол всю одежду, чтобы вытащить старый ларец, украшенный медными цветами и лозой, на условном замке с защелкой большой янтарь. Это передается в семье от альфы к альфе, но не использовалось целых два поколения: сначала дед, которого за это казнили, потом его отец, бежавший из родного племени будучи еще ребенком, которого в семью принял вожак. Это нечто темное, нечто необузданное и нечто первобытное. Хенсан называет это черной магией, кочевники называют это настоящим колдовством. Настоящим в значении природным. Это колдовство не обременено условиями, не обременено богами и духами, но у него есть свои законы… Отец часто говорил о них, когда был жив, а Хосок запоминал, разговоры эти отпечатались в его памяти, выгорели клеймом и рассказать он их может даже спросонок. В основе молоко и кровь — в них вмещена жизнь. Вода и огонь — две высшие стихии, которые дают жизнь, поддерживают жизнь, но и отбирают ее, устраивая жертвоприношения, когда захочется. Воздух и другое живое — сопровождает тебя, изгоняет зло, если оно зацепилось за тебя. Янтарь — отпугивает черные тени. Медь — держит чистый огонь. Хосок шумно сглатывает и выходит из комнаты, но дверь не закрывает. Он ставит ларец на обеденный стол, смотрит на него долгие минуты и пораженно опускает голову. Его дед умер за это, отец не позволял даже слово прочитать в книге, а он сейчас просто все разрушит. — Простите, но у меня действительно нет выбора. Альфа опускает голову и кивает больше сам себе, чем кому-то. Он подходит к печи и открывает заслонку, огонь еще горит, а значит можно начинать. Хосок ополаскивает руки в плошке, а потом сушит их, держа рядом с открытым огнем. Этот ларец с гонором, к нему нужно относиться с большим почетом и уважением. Альфа открывает его, замечая внутри темную книгу без названия с медными уголками и две чаши того же метала. Он достает все и раскладывает на столе, берет в руки книгу и проводит ладонью по кожаной обложке. Главное не думать, с кого эта кожа была снята. От этой мысли его передергивает. Хосок открывает книгу, вчитываясь в бурые надписи на пожелтевших страницах.

«Колдовство течет по крови. Знания передаются от отца к сыну альфе, внуку или племяннику. Знания запрещено передавать омегам и бетам, чтобы не подвергать их опасности, потому что в них кровь и молоко смешиваются до конца жизни, колдовство может поглотить и убить их своею силой. Любой, кто смеет отказаться от Колдовства, платит живыми душами. Своими или чужими, но пересеченными по крови».

Хосок шумно сглатывает. Деда казнили, дедушка умер перед этим, отец умер, а теперь… Юнги? «Пересеченными по крови»… их кровь смешалась, когда Юнги впервые понес их сына, вылилась в их сына, и еще в двоих волчат, которые… Тошнит. Хосок сглатывает комок слюны, переворачивая страницу. Дальше просто содержание: лекарственные растения, лечебные животные, опасные яды, болезни и лечения. Он даже не знает, что конкретно нужно, но перечитывает описания некоторых по несколько раз и определяет истощение по молоку: у омег, усыхание, отсутствие запаха, слабые руки и тяжелые кости, бледность.

«Омега должен лежать, в голове стоит чаша с водой, а в ногах с огнем; воду менять три раза в день. Впускать живой ветер, каким бы ни был холод, только после захода солнца закрывать все. Пять раз на день поить молоком с желтками и солью из деревянной посуды — первые три дня. Следующие три дня поить молоком с кровью теленка. Дальше чередовать молоко с желтками и с кровью. На седьмой день отдельно поить бульоном из рыбьих голов и костей, на десятый — сменить на куриный.

Воды не давать, но три раза в день промакивать губы влажным платком. Обмывать тело настоем череды, раз в три дня менять постель на свежую. Если зима, то выдерживать постель перед этим на морозе, летом — в сухой проветренной кладовой, чтобы она охладилась».

Хосок закрывает книгу. Десять дней… Лишь бы только сработало…

***

— Хосок? У тебя все хорошо? — Чимин отряхивает от снега меховой плащ, когда заходит в дом, который уже две недели стоит с распахнутыми дверями среди январской стужи. У него в руках корзина с теплой едой, которую он всеми силами кутал в полотенца и старые шарфы мужа, а в ногах дурачится щенком Тэян. Вообще это произошло случайно… Когда Тэяна забрал Лихван от родившего Юнги и братьев, сам Чимин, не имея терпеливости, как черты характера, решил выяснить причину своего плохого самочувствия и чуть не свалился, когда оказалось, что он снова беременный, а маленький альфочка, кажется, это учуял и принял его тогда за папу, прижимаясь к животу, скулил и терся. Чимин, по правде сказать, не знает, но других мыслей у него на этот счет нет, поэтому пока так. Конечно же он хочет к родителям. Хосок забирает его на ночь, укладывает рядом с Юнги спать и сначала даже удивлялся тому, какой Тэян спокойный, утыкается только носом в бледную ладонь и наслаждается хоть так присутствием родного папы. Хосок всеми силами пытается восполнить все, но он просто не успевает и не вытягивает. Он заметно осунулся, похудел, скулы выделяются на его лице слишком сильно с впалыми щеками, тонкие ребра проступают на груди. Чонгук ругается с ним почти каждый раз и уже просто требует нормально поспать и поесть, оставить Юнги на Лихвана и отдохнуть, но альфа упертый, он и слышать ничего не хочет, уходит в другую комнату или молча продолжает что-то делать. — Хосок? — Чимин стучит по дверному косяку и облегченно вздыхает, когда альфа все же выходит к нему. — Как ты? — Я в порядке, все хорошо, — он шумно выдыхает, а потом ловит в объятия сына, целует его в лоб, прижимая к себе. В ребенка он так еще ни разу не перекинулся. — Как Юнги? — Все так же… Не скажу, что ему становится хуже, он слегка поправился, но этого все еще слишком мало, чтобы он смог проснуться. — А дети? — Как дети, — Хосок хмурится, что-то обдумывая, а потом шумно выдыхает и садится на лавку за столом. — Я назвал их… Не знаю, мне кажется, я уже не в себе, но как-то не могут же они быть просто волчатами. Я тоже кормлю их этим всем и они тоже пытаются немного расти, хоть все еще малыши… — Как ты их назвал? — Чимин садится напротив, ставит корзину рядом и берет альфу за руки. Он почему-то уверен, что ему нужно. — Тот, что меньше — Чанхи, крупнее — Енкюн. Может, Юнги не понравится, но мне ничего лучше на ум уже не пришло… Хосок опускает голову и плечи, он начал сильно сутулиться и сейчас с ровной спиной его очень трудно увидеть. Он даже не ходит на охоту и с остальными охотниками почти не контактирует. Его можно понять, он хочет видеть своего мужа, хочет спасти его жизнь, хоть он и совсем не привык быть чьим-то спасителем. Пришлось стать. Сонхва рвал и метал, когда узнал, что сын взялся за книгу, грозился сжечь ее, жалел, что когда-то отговорил от этой идеи мужа, а Хосок просто смотрел в одну точку тогда и даже кивком головы не отреагировал. Его папа часто перегибает палку, слишком часто из желания опекать любимого сына. Но зато он помогает, хоть и возмущается, моет Юнги, стирает постель и ухаживает за волчатами, чтобы они не подцепили какой-нибудь заразы. Сам он справляется с этим во много раз хуже. — Все в порядке, я думаю, что он будет рад, не стоит беспокоиться, — Чимин улыбается и только чуть сильнее сжимает его пальцы в своих ладошках. — Привет, — Чонгук заходит в дом с легкой улыбкой и предпочитает больше ничего не говорить, потому что обычно у них с Хосоком это перерастает в скандалы. Альфа садится рядом с мужем, обнимает его за талию и целует в щеку, но Тэян сразу начинает рычать. — Что? Снова? — Чонгук цокает языком и закатывает глаза, а Чимин только хихикает, прикрыв рот ладошкой. — Хосок, почему твой сын мешает мне проявлять внимание к собственному мужу? Что за воспитание?! — О, ты хочешь сказать, что мой малыш в будущем захочет бросить тебе вызов за сердце Чимина? — старший альфа легко ухмыляется. — Брось! Ты просто сам к нему не проявляешь любви и заботы, может, он хочет как-то поближе с тобой пообщаться? — Пообщаешься с ним… — Чонгук фыркает, но ладонь к волчонку все же тянет, чтобы тот, принюхавшись, укусил его за указательный палец. Хосок с Чимином смеются, а альфа только обиженно на них поглядывает. — Вот и знакомься поближе с такими кусючими детьми. А я говорил, что он на меня зуб точит! — О да, Чон Чонгук, с годовалым ребенком ты еще не соревновался! — омега цокает языком и закатывает глаза. — Хватает же ума такое сказать, а мог бы и побольше проводить с ним времени, чтобы он не смотрел на тебя, как на постороннего! — Мин-и, если ты не заметил, то я и с Чеюном не особо много времени провожу последний месяц, а он мой родной сын! — Чонгук хочет взбунтоваться против мужа, сказать, что приходится много помогать отцу с делами, но нарывается ровно на такого же бунтующего Чимина. — Да, что можно сказать, если ты и о родном сыне забыл… — Если вы пришли поссориться, то лучше уходите, — Хосок кивает им на открытую дверь, намекая, как младшие тушуются под его взглядом. — Прости, — Чонгук неловко откашливается и хмуро зыркает на Чимина. — Впрочем, нам действительно уже пора, Хосок. — Да, мы зашли всего на пару минут, — омега кивает болванчиком и улыбается, поглядывая на резвящегося Тэяна. Они прощаются и уходят. Дом снова погружается в морозную тишину, где один лишь ветер завывает. Волчонок запрыгивает родителю на колени и Хосок сразу же вкутывает его в свой плащ, прижимая к груди, чтобы он хоть так согрелся после улицы. Уже пятнадцатый день… В книге всего десять, но ведь и смерть не пришла, это уже хороший знак. Для Хосока так точно. Он старается все делать так, как в книге дальше, добавил только еще говяжий бульон и отвар с хрящей и костей, который нашел в книге, но уже для восстановления тяжелых болезней костей. Он всеми силами старается, чтобы в один прекрасный день Юнги очнулся, чтобы снова был рядом с ним и Тэяном, чтобы они снова были полноценной семьей. Он готов положить на это целые годы, готов выхаживать его ровно столько, сколько потребуется. Пятнадцать дней и при тяжких ранах — не самый большой срок, в книге описано лечение для начальных стадий болезни, а они с этим опоздали месяцев на шесть. На двадцатый день щенки открывают глаза. Хосок слабо на это реагирует, хоть для его папы это глоток свежего воздуха, где вокруг его сына есть хоть немного жизни. Сонхва аккуратно протирает им мордочки, кутает в корзине и ставит в укромное место за теплой печью, чтобы они не заболели. Он должен позаботиться о внуках, пока его сын упрямо спасает своего мужа, который продолжает просто лежать. За все время он не пошевелил даже пальцем, дыхание ни разу не сбивалось и состояние его больше похоже на очень глубокий сон. Юнги словно умер при жизни и, кажется, хочет затащить туда и его сына, но и Хосок ведь сам полез за книгой, сам открыл, прочитал, сам поставил в чаше воду рядом с изголовьем кровати, а у изножья чашу со свечью, сам начал кормить его и малышей, не добавляя детям только бульон, хоть и не думал, что они будут жить так долго. — Хосок, ночью, когда дом хорошо прогреется, уложи малышей к Юнги, — Сонхва завязывает плотнее шарф и накидывает на голову плотный капюшон. — Пап, — Хосок уже закатывает глаза, намереваясь высказать все, что он об этом думает, но мужчина перебивает его, прикладывая палец к губам. — Не спорь со мной, ты к ним тоже почти не подходишь, а ведь они такие маленькие, к тому же в обращении. Дай им хоть шанс почувствовать папину кожу, не будь таким паршивым, они такие же дети, как Тэян! Хосок пристыженно опускает голову. Что он может сделать? Он их не особо ждал и даже не думал, что они так долго проживут. Он к ним не привязывался, а они каким-то чудом даже умудрились выжить. Сонхва уходит, награждая его хмурым взглядом, от которого альфе только и остается, что тяжело вздыхать. В конце концов, ничего такого ведь не случится. Он раздумывает об этом еще дней десять, пока волчата не начинают хорошо видеть и различать конкретно его среди других лиц. Кажется, они смотрят с осуждением. Может он, конечно, и сам растерял рассудок, но смотреть на собственных детей с каждым днем все сложнее и сложнее, заглядывать в их глаза слишком больно и невыносимо. У них взгляд Юнги. Такой же сильный, волевой, такой же уверенный, он сдается под этими взглядами и уже ночью несет их в постель к омеге. Тэян, который лежит под боком у Юнги, громко тявкает и любопытно смотрит на двоих других щенков. Он сам еще ни разу не видел своих братьев, слышал только и, быть может, чувствовал слабый запах новорожденных волчат. Они принюхивается друг к друг, Тэян подползает к ним ближе и укладывается так, будто хочет обвернуть их своим телом. Они все еще слишком слабые, все еще слишком маленькие, и, быть может, что Тэян даже братьев в них не чувствует, а у него просто инстинкт защитника так проявляется. Хосок садится на край постели и привычно берет Юнги за руку. Этот месяц — самый долгий в его жизни, самый мучительный в его жизни и конца-края уже нет месяцу этому. Он скучает по Юнги, по его издевкам, ядовитому языку и даже шуточным перепалкам, скучает по его улыбке и мягким рукам, даже по разговорах об охоте скучает, хоть и не очень близки и понятны методы людей. — Вернись, пожалуйста, я не могу без тебя… Альфа шумно выдыхает, замечая, что дети смотрят на него блестящими глазами, и наконец-то легко им улыбается. Он уже и забыл, как был счастлив, когда Юнги впервые забеременнел, когда он носил их ребенка, когда ребенок родился. Двойняшки были как-то мимо него, находились на краю сознания и он даже не придавал особого значения им, не старался привязываться, потому что точно знал, что они сразу умрут. Не умерли. Да, обратились после рождения, но не умерли каким-то чудом и Хосок на чудо это даже внимания не обратил, будто и не его дети. Енкюн и Чанхи, а не безликое «двойнята». Прав был все-таки папа, когда говорил ему их всех вместе уложить в одну постель, дети — не причина болезни Юнги, дети это просто дети. Их маленькие милые дети, которые, родившись, уже показали насколько они сильны, как они сопротивляются смерти и жаждут жизни. Слезы выступают на глазах Хосока, но это не от печали, а, скорее, от радости и осознания того, что его дети живы, Юнги жив и, судя по тому, что он уже достаточно поправился, а его кожу тронул румянец, он обязательно очнется. Его семья вместе, здесь и сейчас, все хорошо, теплота укутывает промерзший дом и скоро Юнги обязательно поворчит по этому поводу. Альфа подносит ладонь мужа к своему лицу и уже губами чувствует, как от его дыхания вздрагивают тонкие пальцы. Он вскидывает голову, следит за дрожью чужих ресниц, а потом глаза, его любимые глаза, открываются. Это самый счастливый момент в его жизни. Юнги слепо рассматривает комнату, смотрит на Хосока, а потом и на троих волчат, которые изучают его с не меньшим удивлением. — Хосок… — голос совсем охрип и осип, но его хватает, чтобы альфа не выдержал и сгреб его в объятия, прижал к себе так крепко, как только мог прижать. — Ты жив, любимый, жив! Вы все выжили… Слабыми руками омега обнимает мужа и тихо плачет сам, понимая, что наконец-то их страдания закончились. Через неделю запах Юнги полностью возвращается и дети перекидываются в людей. Через три месяца Енкюн и Чанхи проявляются, как омеги.