Where are you...

Пять лет. Прошло чертовых пять лет стабильности. Пять лет с тех пор, как два ученых решили создать машину времени и отправиться в прошлое, а в итоге судьба сыграла с ними такую злую шутку, что до сих пор дух захватывает. Они попали не в эпоху динозавров или рыцарей, а в мир Омегаверса. И нашли здесь — как это дико ни звучало бы для их прежних «я» — своë счастье, своих мужей и свой дом. А помните, как всё начиналось? Май. Прекрасный май. Один из самых теплых весенних месяцев, когда солнце пахнет молодостью, птички поют о свободе, а душа рвется ввысь, за облака, прямо в космос. Хочется жить, дышать полной грудью и верить, что весь мир лежит у твоих ног. Когда тебе двадцать четыре, ты молод, здоров и чертовски хорош собой, чего хочется от жизни? Всего и сразу. Не пустой кошелек, а полный. Не просто угол для ночлега, а крутую квартиру с холодильником, забитым не дешевым раменом, а чем-то повкуснее. Море модных шмоток, бесконечные тусовки в самых модных клубах Сеула с друзьями и, конечно же, внимание. Особенно женское внимание. И секса. Много-много необременительного, веселого секса. У Ким Тэхёна когда-то было именно это. А сейчас у него есть муж, маленький трехлетний сын, который обожает виснуть у него на ноге, и вечная легкая запарка с готовкой ужина, потому что «отец» (тот самый муж) сегодня задерживается на работе. Двадцатидевятилетний Тэхён на удивление мало жалеет о прошлом. Он родился в Тэгу(в другом мире) в самой обычной семье со среднестатистическими корейскими традициями. Окончил школу, поступил в престижный университет в Сеуле и выбрал… Ну, не самую обычную специальность. Что, впрочем, вполне соответствовало его натуре. Ким Тэхён — ученый-физик. Его специализация — теоретические основы создания космических двигателей. Почти как у его закадычного друга и соавтора всех безумных проектов — Мин Юнги. Такой же чудак, помешанный на теории струн и квантовых колебаниях. Их свела судьба еще в песочнице в родном Тэгу, и с тех пор они не разлей вода. Мальчишками они грезили о великих открытиях: построят машину времени, рванут в прошлое, проведут грандиозные исследования и покорят мир. Годы только укрепили эту дружбу, основанную на общем бреде, а их детская мечта постепенно, упорным трудом, начала материализовываться в чертежах, формулах и прототипах в университетской лаборатории. Была только одна, крохотная, но фундаментальная проблемка. Родились и выросли они в мире, где все просто: есть мужчины и женщины. Два пола. Точка. А живут теперь в мире, где правят альфы, омеги и беты, и редкостью — гаммы. И где Ким Тэхён, бывший завсегдатай ночных клубов и любитель красивых девушек, с удивлением обнаружил в себе признаки гаммы. А его друг и коллега Юнги, к всеобщему (и своему собственному) шоку, оказался омежкой. Их великий эксперимент по перемещению во времени оказался успешным. Слишком успешным. Он перенес их не через века, а через реальности. И закрутил так, что обратного пути, кажется, нет. Вернее, есть. Но хочет ли его теперь кто-нибудь из них?

🔥🔥🔥

Но вот спустя пять лет тишины и спокойной семейной рутины, на работе грянул гром. Главный шеф, профессор Ким Намджун, собрав их в лаборатории, похлопал ладонью по корпусу «Детки» — и объявил с деловым видом: — Так, ребята. Пять лет наблюдений, стабильных показателей. Пора бы протестировать «детку» в полевых условиях. Я тут кое-какой апгрейд провел, стабилизаторы новые. Надо бы наведаться в ваш родной мир, собрать калибровочные данные. Контрольный выстрел, так сказать. В лаборатории повисла тишина. Не та, рабочая, а напряженная. Все знали подводные камни. Самого Намджуна, альфу с железной волей, в такую авантюру не пустят. Его мужья, Джин и Чимин, при всей своей кажущейся мягкости, имели на него стопроцентное влияние. «Яйца оторвут, если даже подумает об этом», — прошептал кто-то из лаборантов, и Тэхён мысленно с ним согласился. Семейный статус профессора был его главным и нерушимым ограничителем. — Юнги-то готов! — бодро предложил сам Мин Юнги, но его энтузиазм тут же был прибит к полу тяжёлым взглядом Тэхёна и тихим кашлем Намджуна. Маленькая проблемка. Большая, если честно. Юнги и его муж, Хосок, ожидали второго ребенка. Юнги был на сносях уже пятый месяц, и его округлившийся живот под лабораторным халатом был самым красноречивым аргументом против. Отправлять его в потенциально нестабильный временной портал? Это было не просто опасно. Это было немыслимо. И тогда взгляд профессора Намджуна, а следом за ним и всех коллег по кафедре квантовой физики, медленно, но неумолимо повернулся в сторону Ким Тэхёна. На него. На того, кто недавно вышел из декретного отпуска по уходу за первым сыном. Чей организм уже прошел через одну беременность и восстановился. У кого дома был надежный альфа-муж, способный на пару дней остаться с трехлетним сорванцом. В тишине лаборатории это молчаливое давление было оглушительным. «Давай, мол, «детка», твой черед. Твой проект в конце концов. Юнги не может. Работай». Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха перед машиной — он верил в их расчеты. А от осознания. Он должен вернуться туда. В мир, который когда-то был его всем. Мир без сладких запахов омег, без животного магнетизма альф, без этой глупой, прекрасной, всеобъемлющей системы. Мир, где он был просто Ким Тэхёном, а не гаммой Ким Тэхёном. Он медленно выдохнул, глядя на мерцающие огоньки панели управления их «Детки». Дома его ждал муж с ужином и сын, требующий новой сказки. А здесь — призрак его старой жизни и научный долг. — Хорошо, — прозвучал его голос, тихий, но отточенный, будто лезвие, рассекающее гулкое молчание лаборатории. — Окей. Я готов. Он поднял взгляд и встретил десятки глаз: от профессора Намджуна с его скрытым беспокойством до Юнги, в чьих глазах читались вина и облегчение одновременно. — Но, — Тэхён сделал паузу, заставляя всех затаить дыхание, — я должен сначала сказать мужу. Обсудить. В воздухе видимо вздохнули. Это было не просто разумно — это было вопросом выживания. Все знали Чонгука. Альфа тихий, сдержанный, с кофейными глазами и улыбкой, от которой теплело на душе. Но все в их узком кругу также знали, что под этой мягкостью скрывается стальная воля и сила, способная одним взглядом укротить буйного кабана. Ученые рисковали не только профессиональным бойкотом, но и вполне реальными физическими увечьями. «Иначе Чонгук им всем яйца оторвет», — это было не фигуральное выражение, а практически аксиома, подтвержденная годами наблюдений. Вечер того же дня. Кухня пахла жареным мясом и детским шампунем. Их сын, Хëнджин, уже сладко сопел в своей кроватке, утомленный играми. Тэхён, вертя в пальцах чашку с остывшим чаем, изложил все как есть: проект, необходимость, опасения. Чонгук слушал, не перебивая, его лицо было невозмутимым полотном. Когда Тэхён замолчал, в тишине кухни щелкнул только холодильник. — Я разрешаю, — наконец сказал Чонгук. Его голос был спокойным, как гладь озера перед бурей. Тэхён чуть не поперхнулся. Это было… слишком легко. — Но, — продолжил муж, и в его кофейных глазах вспыхнула сталь, — есть условие. Я лечу вместе с тобой. Тэхён уставился на него, мозг отчаянно пытался переварить информацию. — Что? Чон… Ты же… Ты никогда… Ты даже не физик! — выпалил он наконец. — Я — твой муж, — отрезал Чонгук, как будто этим было сказано все. — Твой альфа. Моя работа — быть там, где тебе может понадобиться защита. Особенно в мире, о котором я ничего не знаю. Особенно в мире, где нет таких, как я. В голове у Тэхёна пронесся вихрь картинок: его Чонгук, идеально вписанный в ландшафт Омегаверса, сильный, инстинктивный, читающий запахи и жесты как открытую книгу… в обычном мире. В мире метро, офисов, дезодорантов и социальных конвенций, где понятия «альфа» не существовало. Где его естественное доминантное поведение могли принять за агрессию. Где его животная, почти мистическая связь с Тэхёном не имела бы никакого контекста. Это был честный треш. Абсурдная, сюрреалистичная, пугающая идея. — Ты представляешь, — тихо начал Тэхён, — что там всё… по-другому? Нет инстинктов, как здесь. Нет запаховых меток. Люди… они реагируют на слова, на поступки, а не на… на химию. — Значит, буду учиться, — невозмутимо ответил Чонгук, доедая свой ужин. — И буду рядом. Это не обсуждается, малыш. Или мы оба летим, или проект ждет, пока Юнги родит и выкормит. Выбор за вами. Но я неуверен, что Хосок его вообще отпустит. Тэхён понял, что потерпел сокрушительное поражение. И, странным образом, в глубине души, под слоями тревоги и паники, затеплилось теплое, почти идиотское чувство облегчения. Он не полетит один. В неизвестность его сопровождает его личный, слегка гиперактивный, смертельно серьезный и бесконечно преданный хранитель. Он вздохнул, потер виски. — Ладно, — сдался он. — Готовь чемодан. Но только, ради всего святого, оставь дома свой любимый ароматизатор «Горный Альфа-Утес». В том мире он пахнет, как химическая атака.

🔥🔥🔥

Лаборатория была наполнена привычным гулом «Детки», готовящейся к прыжку, но воздух в ней казался густым и тяжёлым. Не от озона, а от тихого, невысказанного прощания. Хёнджина оставили дядям — Хосоку и Юнги. На прощание трёхлетний сорванец, зарывшийся носом в округлившийся, тёплый живот дяди Юнги, лишь небрежно махнул ручкой, уже полностью поглощённый куда более важным делом — блестящей новой игрушкой от дяди Хосока и обещанием немедленно начать строительство космопорта с кузеном Даниэлем. Его мир в эту секунду был совершенен и полон, ему не нужны были папы, которые всё равно скоро вернутся. И это обыденное детское спокойствие ранило сильнее любых слёз. Чонгук стоял, выпрямившись во весь рост, но его руки были сжаты в бессильные кулаки за спиной. Он смотрел на сына, впитывая каждую чёрточку — взъерошенные волосы, родинку на запястье, яростную сосредоточенность в маленьких бровях. — Смотрите за ним хорошо, — его голос прозвучал низко и строго, как приказ, но тем, кто знал его, было слышно, как под этой броней дрожит что-то беззащитное. — Если что-то случится… хоть малейшая царапина… Он не договорил. Не смог. В его глазах, устремлённых на Хёнджина, светилась неподдельная, почти болезненная нежность, смешанная с ужасом отца, который впервые добровольно отпускает своё сердце блуждать по миру без своей непосредственной защиты. Хосок, державший своего Даниэля за руку, лишь мягко улыбнулся своей солнечной, всепонимающей улыбкой. Он подошёл не к Чонгуку, а к Тэхёну, который стоял, бледный и безмолвный, словно вырезанный изо льда, и обнял его. Обнял так крепко, что, казалось, пытался передать всю свою устойчивость, всё своё «всё будет хорошо». — Не волнуйтесь, — прошептал он прямо ему в ухо, и его голос был тихим причалом в бушующем море тревоги Тэхёна. — Посмотри на него. Он в полной безопасности. Он счастлив. У нас тут… — Хосок с лёгким смущением погладил свой живот, — отличная практика перед своим вторым. А вы… Он отстранился, положив руки на плечи Тэхёна, и посмотрел на него, а потом на Чонгука, тем самым включая и альфу в круг своего внимания. — …вы отдохните немного. Наконец-то. Вдвоём. Побывайте там, где ваша история началась. Это важно. В этих простых словах — «отдохните», «вдвоём» — была не просто бытовая забота. Это было разрешение. Благословение. Намёк на то, что у них, поглощённых родительством и долгом, украли что-то очень важное — просто быть друг для друга Тэхёном и Чонгуком, а не только папой и аппой. Тэхён кивнул, не в силах выговорить благодарность. Он сделал последний шаг к сыну, опустился на одно колено и просто прижался губами к его макушке, вдыхая этот единственный в мире запах — печенье, детский пот и безграничное доверие. Он ничего не сказал. Все слова остались в этом прикосновении: «Я люблю тебя. Мы вернёмся. Будь умницей». Когда дверь капсулы уже начала медленно закрываться с лёгким шипением гидравлики, Юнги сделал шаг вперёд. Его рука легла на холодный корпус «Детки-2» почти с нежностью, но взгляд, который он устремил на Тэхёна через сужающуюся щель, был острым и совершенно серьёзным. — Эй, Тэхён! — его голос перекрыл нарастающий гул двигателей. — Эту «Детку» не угробь, ясно? Я тут пять лет мозги ломал, как довести до ума твои каракули. Угробишь — я тебя потом по винтикам разберу и соберу заново. Будешь ходить и чай мне подавать. И тут его суровое выражение смягчилось, дрогнув в уголках губ. Он сунул руку в карман халата и сделал вид, что проверяет, есть ли там что-то. — И… — он выпалил быстро, будто стесняясь собственной сентиментальности, — если будешь там, в своём старом Сеуле… Привези мне каштанов. С Мёндона. Всё-таки в этом нашем мире они какие-то… чаще горелые попадаются. Не те. Тэхён, уже пристёгнутый в кресле, не смог сдержать улыбку. — Мои каракули, ага… Без них ты бы до сих пор на грифельных досках расчёты чертил! — крикнул он в ответ. — И каштанов привезу! Целый мешок! Но только если не скормишь моему сыну всю твою лабораторную химию, пока нас нет! Пауза длилась долю секунды, пока дверь сближалась. И в эту последнюю щель, в этот последний момент, когда уже не было места для шуток, Тэхён выдохнул то, что говорил нечасто, но что всегда было правдой: — И Хён, я люблю тебя! Дверь захлопнулась с окончательным металлическим щелчком. Но Юнги услышал. Он стоял, глядя на сомкнувшийся шов капсулы, и улыбка, медленная, ленивая и безмерно счастливая, растеклась по его лицу. Он не ответил вслед. Не нужно было. Сквозь толщу брони и пространства-времени это и так было ясно. Я тоже тебя люблю, дурак, — подумал он, чувствуя, как тёплый комок подкатывает к горлу. Как друга. Как брата. Как самую большую головную боль и самое гениальное достижение в своей жизни. Тэхён был его семьёй. Такой же неотъемлемой частью, как Хосок, Даниэль и маленький комочек будущего, тихо посапывающий у него под сердцем. Они прошли через слишком многое вместе — от голодных студенческих ночей у чертёжной доски до безумного прыжка в неизвестность. «Детка» взвыла, и сияющий портал поглотил её. В гараже воцарилась тишина, пахнущая озоном и любовью. Юнги вздохнул, положил руку на живот и обернулся к Хосоку, который с улыбкой подносил к уху рацию, уже слыша первые данные с борта. — Ну что, — сказал Юнги, его голос снова приобрёл привычные насмешливые нотки. — Пойдём, пока наши космонавты не натворили дел. А то каштаны им потом некому будет привозить. И в этом простом предложении «пойдём» была вся их жизнь — общая, прочная и бесконечно дорогая, ожидающая возвращения своих самых бесшабашных пилотов.

🔥🔥🔥

Чонгук, наблюдавший за этим обменом, тихо фыркнул. — Он грозится тебя «сломать», — заметил он, проверяя показания. — Но про каштаны попросил. Интересная иерархия ценностей. — Это не иерархия, — Тэхён откинулся на спинку кресла, всё ещё чувствуя на ладони призрачный жар тех самых, идеально пожаренных каштанов. — Это код. Это значит: «Возвращайся. И не забывай, кто ты». Самый сложный код, который я когда-либо пытался расшифровать. И вселенная вокруг поплыла, унося их не в прошлое, а на свидание с самими собой — с теми, кто они есть, когда рядом нет трёхлетнего сорванца, требующего всего их внимания. Это было страшно и бесконечно важно. Именно так это и преподносилось. Папа и отец отправились на серьезное задание для работы Тэхёна — для блага науки и, в конечном счете, для будущего их сына. Для самих взрослых же это был почти что отпуск. Типа. Совсем короткий. Как если бы каждая обычная семья летала из одного пространства в другое. Ну знаете, как на море в Чеджу из Сеула — сел в портал, щелк, и ты уже на пляже. Только вместо купальников и солнцезащитного крема у них были скафандры из стабилизирующей ткани и приборы для замеров. Они даже, чтобы успокоить Хёнджина и самих себя, пообещали привезти всем сувениры. «Привезем что-нибудь с того света», — пошутил Тэхён, получив от Чонгука легкий тычок в бок. Когда они стояли в стерильной тишине лаборатории перед усовершенствованной «Деткой». Агрегат, напоминающий гибрид телепорта из фантастического фильма и очень сложного банкомата, тихо гудел, готовый к прыжку. — Это просто короткий скачок, — убеждал Тэхён Чонгука, его длинные пальцы порхали по сенсорной панели. На голографическом экране перед ними плавала, переливаясь синими и золотыми линиями, новая, идеальная схема. — Посмотри. Новая система навигации профессора Намджуна — это гениально. Раньше мы с Юнги падали, как слепые котята, куда кривая вынесет. Теперь… — Он увеличил изображение, выделив точку в сетке координат. — Теперь я могу выбрать с точностью до нанометра. Наша старая лаборатория в Сеульском университете. Временная метка — через пять минут после нашего с Юнги исчезновения. Мы просто… заглянем. Как в замочную скважину в наш мир. Войдем, сделаем замеры, возьмем пробы пространства и — щелк — обратно. К завтрашнему ужину успеем. Чонгук молча смотрел то на сложную схему, то на горящие чистым, почти детским энтузиазмом глаза своего мужа. Он знал этот взгляд. Это был не взгляд омеги, заботливого отца или уставшего домоседа. Это был взгляд Тэхёна-учёного, Тэхёна-мечтателя. Того самого безумца, который когда-то, три года назад, с такой же одержимостью в глазах, рассказывал ему, простому альфе, о квантовых колебаниях и сингулярностях. Того, кто заставил его, существо, живущее инстинктами и силой, поверить в невозможные формулы и хрупкую магию разума. Того, кто свел его с ума, перевернул весь мир с ног на голову и… заставил влюбиться. Безнадежно и навсегда. Чонгук медленно выдохнул, и уголки его губ дрогнули в едва заметной, сокровенной улыбке, которую он приберегал только для Тэхёна. — Ладно, профессор, — его голос прозвучал низко и мягко. — Покажи мне свою замочную скважину. Но если там будет хоть малейшая угроза… — Он не договорил, просто положил тяжелую, теплую ладонь Тэхёну на плечо, и в этом прикосновении был целый мир: защита, доверие и безоговорочная готовность следовать за ним хоть на край света. Или на край реальности. — Это опасно, — констатировал Чонгук, но в его голосе не было запрета. Была лишь осторожность дикого зверя, приученного к очагу. — В миллион раз безопаснее, чем в первый раз! Клянусь! И мы вернёмся быстро. Хёнджинни даже не заметит. Просто… исчезнем и появимся. Он умолк, видя, как Чонгук задумчиво смотрит на играющего сына в мониторе радионяни. Тишина в капсуле была звенящей, нарушаемой только мягким гулом «Детки». Слова Тэхёна повисли в воздухе, острые и неожиданные, как осколок стекла. — Тебе тоже интересно, — тихо, почти медитативно констатировал Тэхён, не отрывая взгляда от экрана, его палец уже лежал на активационной кнопке. — Интересно, каков мой мир… без тебя в нём. Это был низкий удар. Точечный и безжалостно точный. Чонгук почувствовал, как в груди что-то сжалось — не боль, а странная, щемящая пустота. Он вздохнул, сдавленно, и этот вздох прозвучал громче любого слова. Интересно? Да. Бесконечно, жгуче интересно. Его разрывало любопытство, которое он тщательно прятал под маской альфийской уверенности и заботы. Ему хотелось увидеть, потрогать, вдохнуть этот параллельный мир. Увидеть улицы, по которым ходил его Тэхён, еще не знавший о существовании альф и омег. Заглянуть в те лаборатории, где рождалась безумная идея, изменившая их жизни. Узнать, что формировало того дерзкого, умного, прекрасного парня, который однажды материализовался в его реальности и перевернул всё с ног на голову одним лишь своим взглядом и запахом, которого раньше не существовало. Но в этой мысли таилась и тень. «Мир… без тебя в нём». Мир, где Чонгук был невозможен. Где не было его следов, его запаха на подушке, его тяжелой руки на плече Тэхёна по утрам. Где тишина в покоях его мужа (а были ли у него там покои? квартира? комната в общаге?) казалась бы не покоем, а… пустотой. Беззвучным, беззапаховым вакуумом. Мир, в котором их пути никогда бы не пересеклись. Он посмотрел на профиль Тэхёна, освещенного голубым светом голограммы. На его сосредоточенное, знакомое до каждой черточки лицо. И понял, что боится. Не физической опасности, не неизвестных законов физики. Он боится этой пустоты. Боится увидеть отражение жизни, в которой его не было и не могло быть. — Интересно, — наконец признал Чонгук, его голос прозвучал непривычно приглушенно. — Но я не хочу видеть мир, где тебе не нужна была моя защита. Я хочу увидеть мир, который сделал тебя тем, кто ты есть. И затем… — Он шагнул ближе, встал так, что их плечи почти соприкасались, а его тепло и знакомый, успокаивающий запах окутали Тэхёна. — Затем я хочу вернуть тебя в наш мир. Где ты мне нужен. Где я тебе нужен. И где эта «пустота», — он кивнул в сторону портала, — останется всего лишь точкой в координатах. Не более. Тэхён обернулся, и в его глазах, вместо научного азарта, вспыхнуло что-то теплое и безмерно нежное. Он положил свою руку поверх руки Чонгука, все еще лежавшей на панели управления. — В том мире, — сказал он четко, — не было тебя. Но в этом — есть. И это единственная координата, которая для меня имеет значение. Поехали? Чонгук кивнул, и его обычная уверенность вернулась, смыв тень тревоги. Вместе они нажали кнопку. Не профессор Ким и его телохранитель-альфа, а Тэхён и Чонгук. Две половинки одного целого, готовые прыгнуть в пустоту прошлого, чтобы еще крепче утвердиться в своем настоящем. Тэхён сиял. Оставив Хёнджинни под бдительным оком (и с десятью пакетами чипсов) у всё того же дяди Юнги, они стояли в чистой, сияющей капсуле нового поколения. «Детка-2» гудела ровным, уверенным гудением, а не трещала, как её предшественница. — Координаты заданы, — отчётливо проговорил Тэхён, поглаживая сенсорную панель. — набережная реки «Хан». Три года и пять минут назад. Пристегнись, дорогой. Это будет… плавно. Чонгук крепко взял его за руку — не из страха, а по привычке. По обещанию быть вместе в любом мире. — Поехали. Машина взвыла негромко, пространство вокруг сжалось в ослепительную, сияющую точку — и тут же растянулось в новый, незнакомый узор. Не было того дурацкого падения, как в прошлый раз, никакого удара о бетонный пол, едкого запаха гари от перегруженных конденсаторов. Был лишь мягкий толчок, будто приземлились на пушистый матрас, тихий щелчок размыкающихся полей и… …и запах. Знакомый. Горьковатый, электрический запах озонованного воздуха после пробоя, перемешанный с вечной пылью университетских вентиляций и… чем-то еще. Феромонами. Густыми, тягучими, откровенными. Феромонами острой, леденящей тревоги. Запахом паники и потери. Тэхён замер, чувствуя, как по его спине пробежал ледяной рой мурашек. Не туда? Рядом Чонгук напрягся всем телом, его инстинкты альфы, настроенные на считывание эмоций через запахи, зашкаливали от этой волны чужого, чистого отчаяния. Он непроизвольно шагнул вперед, как бы желая заслонить Тэхёна от этого зрелища, но остановился, поняв всю сюрреалистичность жеста. Мы приземлились на берегу «Хан», — пронеслось в голове у Тэхёна, и в этом была горькая ирония. «Хан» — это река в Сеуле. Но «хан» — это также глубокая, тихая печаль, сдержанная скорбь, которая пронизывает корейскую душу. Они приземлились в самый эпицентр этого «хана». Не в географическую точку, а в эмоциональную. «Детка» теперь не спорит, делает как сказал. Абсолютная точность. Идеальный апгрейд. Спасибо, Намджун, — мысленно, с горечью, поблагодарил Тэхён. Эта техническая безупречность обнажила человеческую рану с хирургической точностью. Он посмотрел на Чонгука, встретив его взгляд, полный немого вопроса и защитной готовности. В этом мире не было места для их обычных ролей. Здесь была только хрупкая ткань реальности, прошитая слезой их прошлого «я», и они стояли здесь, немые свидетели, дышащие воздухом, насыщенным собственной утратой.

🔥🔥🔥

Вечерний Сеул встречал их неоновым сиянием и непривычной для Чонгука свободой. Тэхён, сжимая руку мужа в своей, с удовольствием наблюдал, как тот впитывает мир, о котором раньше только слышал в полуфантастических историях. И тут Чонгук замер, голова повернулась, как на шарнире, провожая взглядом двух молодых женщин. Они смеялись, звонко переговариваясь, их обычные, ничем не примечательные платья и стрижки казались ему чем-то из ряда вон выходящим. Тэхён фыркнул, потом рассмеялся, тихо, но от души. — Ну что, солнышко моё? Понравились? — он потянул Чонгука за рукав, заставив того наконец оторвать взгляд. — Могу представить, если хочешь. Только вот беда: здесь они, в отличие от наших омег, не чувствуют твоих царственных альфийских феромонов за версту. Придётся обходиться обычным «здравствуйте». Чонгук обернулся к нему, и на его красивом лице читалась смесь виноватого смущения и неподдельного изумления. — Они просто... так громко разговаривают. И смотрят прямо. И если в этом мире женщины — омеги, они даже не опускают взгляд перед альфой.— прошептал он, как будто делал научное открытие. Его взгляд скользнул по тротуару. — И... будь снисходителен, я впервые вижу этот пол? — Он слегка притоптал подошвой кроссовка по асфальту, словно проверяя его реальность. — Это называется «равенство полов», дорогой. Добро пожаловать в мой мир, — ухмыльнулся Тэхён и снова потащил его за собой, чувствуя, как смех бурлит у него внутри. Его грозный альфа, покоритель миров, был сражен наповал самой обычной уличной сценой. — Да ты в нашем мире ведешь себя покруче их всех вместе взятых. Гамма, который командует альфой? — Усмехнулся Гук. Это здесь в голливудских фильмах наверное показывают. — Потому что это я! — ухмыльнулся Тэхён, подмигнув. В его голосе звучала та самая дерзкая уверенность, которая когда-то заставила Чонгука, властного и неприступного, увидеть в нем не просто омегу, а личность. — Я не «их всех». Я — твой. И знаю, что могу всё. Включая то, чтобы влюбить в себя самого крутого боксёра другой вселенной. Так что не сравнивай. Чонгук покачал головой, но на его губах дрогнула ответная улыбка. Он снова посмотрел на удаляющихся девушек, но теперь его взгляд был уже не растерянным, а аналитическим. — Они сильные, — констатировал он наконец. — Не физически. А так... изнутри. Без всяких феромонов и иерархий. Это интересно. — Вот видишь, — Тэхён потянул его дальше, к свету витрин. — Мир, где сила — в выборе, а не в биологии. Привыкай. Потому что наш сын растёт именно в таком. И он, между прочим, уже давно не опускает взгляд. Ни перед кем. Чонгук нахмурился, представляя трёхлетнего Хёнджинни, чей упрямый взгляд и в самом деле мог сверлить стены. — Это потому что он омега, — сказал он, и в его голосе прозвучала не обида, а странная смесь озадаченности и восхищения. — В нашем мире это… редкость. Для омеги. Такой взгляд. Тэхён рассмеялся, и звук был тёплым и гордым. — Ха! Это не потому что он омега, солнышко. Это потому что он — мой. И твой, конечно. Он берёт лучшее от нас обоих: мою наглость и твою непробиваемую уверенность. Смешай это в одном маленьком теле, которое общество по наивности считает «нежным» — и получишь самого дерзкого сорванца на два мира. Он ведь у дяди Юнги сейчас не мороженое ест, а наверняка что-нибудь паяет или требует чертежи «Детки» для школьного проекта. Мысль об этом — об их сыне, который впитывал самые свободные черты двух противоположных миров, — заставила Чонгука улыбнуться по-настоящему. Внезапно эти громко разговаривающие женщины, этот асфальт и это равенство перестали быть просто диковинкой. Они стали фоном, на котором вырос их мальчик. Тканью его нормальности. — Значит, всё правильно, — тихо сказал Чонгук, больше уже не оглядываясь по сторонам с прежним изумлением. Его взгляд стал спокойным, принявшим. — Если это мир, который растит его таким. Сильным изнутри. Тогда он… хороший мир. Тэхён сжал его руку, и в этом жесте была целая вселенная понимания. Они шли дальше, два отца, два первооткрывателя, нашедших в самом неожиданном месте не просто приключение, а зеркало, в котором отражалось будущее их сына. И это будущее было ярким, дерзким и абсолютно бесстрашным.

🔥🔥🔥

Бархатная ночь Сеула плавно перетекла в уютный полумрак маленькой кофейни. Тэхён, уставший от ходьбы, с облегчением опустился в мягкое кресло, Чонгук же сел напротив, выпрямив спину с привычной для альфы осанкой, но глаза его продолжали жадно ловить новые детали: бармена, взбивающего пену, пару за соседним столиком, держащихся за руки. К ним подошла официантка — молодая девушка с улыбкой во все лицо и фирменным фартуком. — Добрый вечер! Что будете заказывать? — её голос был звонким и дружелюбным. Тэхён уже открыл рот, чтобы заказать свой обычный американо, но замолчал, заметив состояние мужа. Взгляд Чонгука, который секунду назад изучал меню с сосредоточенным видом полководца перед битвой, вдруг застыл. Он поднял глаза на официантку, но они тут же, с чисто детской, нефильтрованной прямотой, опустились чуть ниже её лица. На вышитую маленькую эмблему на её груди кардигана. А потом просто... зависли. Его мозг, способный мгновенно на количество ударов противнику, чтобы свалить нокаут, дал сбой. В его мире декольте попросту не существовало как концепции. Это был не взгляд похоти, а взгляд археолога, нашедшего совершенно неожиданный, непонятный и оттого завораживающий артефакт. Его брови поползли вверх, губы слегка приоткрылись. Наступила пауза. Официантка вежливо перевела взгляд на Тэхёна. — Э-э... Чонгук-а? — тихо позвал Тэхён, кулаком прикрывая улыбку. — Ты хотел капуччино, кажется? Имя подействовало как щелчок. Чонгук вздрогнул, резко отвёл взгляд в окно, на внезапно показавшийся безумно интересным фонарь, а затем снова, уже с панической решимостью, уставился в меню, как будто впервые видел корейский алфавит. — Да! — выпалил он слишком громко и резко, отчего официантка слегка отшатнулась. — То есть, нет. Я... что это? — он ткнул пальцем в случайную строчку. Тэхён не выдержал и рассмеялся — тихо, срывающимся смешком, от которого дрогнули плечи. — Это смузи с авокадо и шпинатом, дорогой. Вряд ли это твоё, — он обернулся к официантке, сияя извиняющейся улыбкой. — Ему обычный латте, пожалуйста, и мне американо. Спасибо. Когда девушка, всё ещё с лёгким недоумением, удалилась, Чонгук облегчённо выдохнул, а потом провёл рукой по лицу. — Тэхён-а, — прошептал он с искренним ужасом. — У них... там... — Знаю, знаю, — Тэхён перехватил его руку на столе, сжимая в своей. Его глаза блестели от слёз смеха. — Это просто деталь одежды. Никакого социального подтекста. Она даже не заметила. — Я позорю тебя, — мрачно констатировал Чонгук, сжав веки. — Ты меня смешишь, — поправил Тэхён, поглаживая его костяшки пальцев. — И открываешь мне мой же мир заново. Чонгук только безнадёжно охнул, снова погрузившись в изучение салфетки, как будто в её текстуре были скрыты все ответы на вопросы этого безумного, прекрасного мира без правил.

🔥🔥🔥

Воздух в кафе, наполненный запахом кофе и их смущённым смехом, остался позади. Они вышли под уже густые сумерки, и Сеул зажёг все свои огни — холодные неоновые вывески и тёплые квадраты окон. Первые шаги: город как музей Первые несколько кварталов Чонгук шёл, словно в музее диковин. Его взгляд ловил всё: Рекламные щиты с улыбающимися женщинами в бикини, от которых он сначала отводил глаза, а потом смотрел с любопытством, пытаясь понять логику этого мира. Пары, держащиеся за руки или обнимающиеся прямо на улице — мужчина и женщина, две девушки, два юноши. Никаких предостерегающих взглядов, никакой оценки. «Здесь это… разрешено?» — спросил он тихо. «Здесь это никому не должно разрешать, кроме них самих», — ответил Тэхён, и в его голосе снова прозвучала гордость. Уличного музыканта, под чьи звуки не собиралась толпа омег, зачарованно внимающих альфе-исполнителю. Здесь просто бросали монетку и шли дальше. Поворот в тихий квартал: смена декораций Чонгук заметил перемену первым — его альфийские инстинкты, приглушённые ярким миром, снова включились в тишине. — Становится… тише, — сказал он, и его шаги стали более осторожными. — Мы почти пришли, — ответил Тэхён, и в его голосе появилась лёгкая, едва уловимая дрожь. Они свернули с широкой освещённой улицы в более узкий переулок. Шум машин стих, сменившись эхом их собственных шагов. Высокие, немного обшарпанные жилые дома отбрасывали длинные тени. Это был уже не блистательный, праздничный Сеул для туристов. Это был Сеул воспоминаний, простой и немного усталый. Узнавание: щемящая сердце ностальгия И тут Тэхён начал замедляться. Он не смотрел по сторонам — он узнавал. — Вот этот магазин… здесь продавали самый дешёвый рамен, когда я был студентом, — пробормотал он, кивая на закрытую ставнями витрину. — А в этой аптеке… я всегда покупал пластыри и энергетики перед авралами в лаборатории. Чонгук перестал смотреть на город и начал смотреть на него. Он видел, как лицо Тэхёна меняется, как в его глазах вспыхивают и гаснут отблески прошлой жизни. Он чувствовал, как рука в его руке становится холоднее, пальцы слегка сжимаются. Цель в виду: нарастающее напряжение И наконец, в конце аллеи, выросло знакомое по фотографиям здание. Ничем не примечательное, панельное, с потускневшей плиткой. — Вот, — выдохнул Тэхён, останавливаясь как вкопанный. — Дом. Чонгук поднял взгляд. Он оценивал подъезды, тени у входа, возможные углы атаки или укрытия — всё теми же глазами воина и защитника. Но сейчас он защищал не от видимых угроз, а от невидимых — от призраков прошлого, которые могли ранить его мужа. Он повернулся к Тэхёну и взял его за обе руки, заставляя встретиться взглядом. — Ты уверен? — спросил он без лишних слов. Ты готов встретиться с призраком самого себя? Тэхён глотнул воздух, кивнул. В его глазах была уже не растерянность учёного в новом мире, а решимость человека, идущего к порогу своей старой жизни. — Да. Мне нужно это сделать. И мне нужно, чтобы ты был там. Они подошли к парадной двери. Тэхён автоматически потянулся к карману, где когда-то лежал ключ-карта, и опустил руку, вспомнив. Вместо этого он нажал код — старый, отложившийся в мышечной памяти. 09-03-93. День рождения Юнги. Замок щёлкнул. Тяжёлая дверь открылась, впустив их в знакомый запах подъезда — чистящего средства, пыли и влажного бетона. Этот запах был последним шлагбаумом. За ним уже не было «мира Тэхёна». Там была его прошлая жизнь. Они вошли. Дверь захлопнулась, отрезая их от вечернего города. Теперь оставался только путь наверх, к квартире №307, и телефонный звонок, который разорвёт пятилетнее молчание. Воздух в квартире был неподвижным и густым, как в гробнице. Три года пыли лежали на знакомых очертаниях дивана, стола, книжных полок. Чонгук стоял посреди гостиной, осторожно, как будто боялся разбудить воспоминания, которые спали под этим серым слоем. — Это всё ты, — тихо сказал он, и в его голосе не было осуждения, только констатация огромного разрыва между жизнью, которая здесь остановилась, и той, что у них была. Тэхён не ответил. Он прошёл в спальню, к прикроватной тумбочке. Его руки слегка дрожали, когда он выдвинул ящик. Там, под стопкой старых журналов, лежал он — простой, уже давно устаревший смартфон. Зарядное устройство валялось рядом. А вдруг… Он воткнул кабель в розетку у кровати. Прошла вечность в несколько минут, пока на экране не загорелся красный индикатор, а потом — логотип компании. Чудо. Он включился. И, что ещё невероятнее, в углу экрана появились две заветные палочки сети. Сердце Тэхёна заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он вышел из спальни, держа телефон в руке, как священную реликвию. — Они думают наверное, что я мёртв, — голос его сорвался. — три года. Мама, папа… — Он поднял на Чонгука полные паники и надежды глаза. — Я не могу просто прийти. Это будет шок. Я… я должен сначала позвонить. Чонгук подошёл к нему и взял его за плечи, крепко, по-своему, по-альфийски, вкладывая в это прикосновение всю свою устойчивость. — Тогда звони. Я рядом. Я — твоя правда сейчас. Они должны это услышать в твоём голосе. Тэхён кивнул, судорожно сглотнув. Он опустился на край запылённого дивана. Прокрутил список контактов. Остановился на самом первом, самом главном. «Мама❤️». Палец завис над экраном. Вся его научная смелость, все прыжки сквозь временные разломы меркли перед этим простым действием. Он сделал вдох и нажал. Три гудка. Каждый как удар молотом по стеклу тишины. Щелчок. — Алло? — голос его матери прозвучал приглушённо, будто она была в соседней комнате. Устало, автоматически. Так, будто она поднимала трубку, уже не веря в чудо. Тэхён не смог вымолвить ни слова. Из его горла вырвался лишь сдавленный, похожий на стон звук. — Алло? Кто это? — в её голосе зазвучала лёгкая тревога. — ТэТэ… — прошептал он, и это слово разбилось о тишину комнаты, влажное от слёз, которых он ещё не чувствовал на щеках. — Это… это я. На другом конце что-то грохнуло. Потом — резкий вдох, который обернулся сдавленным криком. — Нет… Нет, это… Тэхён?! Сынок?! Тэхён-а, это ТЫ?! Теперь он слышал и отца, который, должно быть, вырвал трубку. — Где ты?! Что случилось?! Ты в больнице? В участке? ГОВОРИ! — Папа, я… я дома. В старой квартире. Всё хорошо. Я цел. Я… я не один. — Он потянулся к Чонгуку, который без слов опустился рядом на колени, положив свою тёплую, тяжёлую ладонь ему на спину, между лопаток. Эта опора дала Тэхёну силы выговорить самое главное. — Со мной мой муж. Его зовут Чонгук. Это он… он всё это время был со мной. Мы скоро приедем. Я всё объясню. Обещаю. На том конце началась буря — рыдания, вопросы, наложенные друг на друга, беспорядочные восклицания. Тэхён уже почти не разбирал слов. Он смотрел на Чонгука, который сидел перед ним на полу, не отрывая от него своего тёмного, безмерно твёрдого и преданного взгляда. Этот взгляд говорил: Я здесь. Ты справился. Мы справились. — Да, мама, — перебил он наконец поток вопросов, и в его собственном голосе впервые за весь разговор появилась слабая, но настоящая улыбка. — Он очень хороший. Самый лучший. Прости. Ждите нас. Тэхён опустил телефон. Звонок был окончен. В тишине квартиры, нарушенной только его собственным прерывистым дыханием, стоял гул — не звуковой, а эмоциональный. Он только что сбросил пятилетний груз молчания прямо в сердца самых родных людей. И теперь его колени подкашивались не от слабости, а от этого внезапного, оглушающего облегчения. Он сидел на краю дивана, не в силах пошевелиться, глядя в пыльную пустоту перед собой. Слёзы, наконец, высохли, оставив на щеках лишь стянутые, солёные дорожки. И тут его поле зрения заполнило другое лицо. Чонгук, который всё это время стоял на коленях перед ним, не сводя с него глаз. Он не спрашивал, не говорил банальных слов утешения. Он просто смотрел. Его тёмные, непробиваемо-верные глаза были якорем в этом шторме. Медленно, словно боясь спугнуть хрупкое спокойствие, Чонгук поднял руку. Он не стал вытирать следы слёз — он коснулся пальцами виска Тэхёна, провёл по линии скулы, к подбородку, как бы заново очерчивая контуры самого дорогого в мире лица. — Всё, — тихо сказал Чонгук. Это было не утверждение, а констатация факта. Самого главного факта. — Самое страшное позади. Ты сделал это. Тэхён кивнул, не в силах выговорить ни слова. В горле стоял ком — не от горя, а от той огромной, беззвучной любви, что читалась во взгляде Чонгука. И тогда Чонгук наклонился. Это не был порывистый или страстный поцелуй. Это было медленное, безмерно нежное соединение. Он коснулся его губ своими — легко, почти воздушно, как бы запечатывая ту клятву, что дал по телефону. Это был поцелуй-обет. Поцелуй-благодарность. Поцелуй, который говорил: «Я здесь. Ты не один. И я горжусь тобой так, что у меня нет слов». Тэхён ответил на прикосновение, его веки дрогнули и закрылись. В этом мгновении не было ни прошлого, ни будущего, ни разорванных миров. Была только эта точка соприкосновения — тёплая, живая, настоящая. Якорь, который наконец-то лег на дно после долгого дрейфа. Когда Чонгук отстранился, он не ушёл далеко. Он просто прикоснулся лбом ко лбу Тэхёна, и они остались так, дыша одним воздухом в тишине старой квартиры. — Они ждут нас, — прошептал Чонгук, его губы почти касались губ Тэхёна. — Да, — выдохнул Тэхён, и в этом слове впервые за весь вечер не было страха. Была решимость. И бесконечная благодарность. — Тогда пойдём. Пора идти домой. Окончательно. И этот тихий поцелуй стал тем мостом, который соединил тяжесть прошлого с надеждой на будущее. Они встали, чтобы идти — уже не как беглецы, а как семья, наконец-то готовая к воссоединению. — Поехали представлять тебя родителям? Только приготовься… мама, наверное, будет плакать. И, возможно, попытается накормить тебя тоннами еды. Чонгук встал, поднял за собой Тэхёна и аккуратно стёр большим пальцем оставшуюся слезу у него под глазом. — Пусть плачет. И пусть кормит. У меня есть долг в четыре года заботы о её сыне. Я готов его отрабатывать всю жизнь. Тишина после разговора была густой и звонкой. Слова, пролетевшие сквозь три года тишины, всё ещё висели в пыльном воздухе квартиры. Тэхён сидел на диване, беззвучно глядя на потухший экран телефона в своей руке, будто только что выпустил живую птицу, которая улетела, оставив в ладонях лишь тепло собственного сердцебиения. — Тэхён-а, — его голос прозвучал в тишине не громче шороха, но с такой незыблемой твёрдостью, что пыль, казалось, осела. — Я хочу познакомиться с ними. Не по проводам. Не как голос. Тэхён поднял на него глаза, красные от слёз, которые так и не пролились до конца. — Я хочу увидеть руки твоей матери, — продолжил Чонгук, его слова были медленными, выверенными, как обет. — Хочу понять, какие черты в твоём лице — от неё, а какие — от твоего отца. Хочу почувствовать запах их дома. Запах твоего детства. Запах, который сделал тебя тем, кто ты есть. Он поднялся с колен и сел рядом, не отпуская его взгляда. — Ты рассказывал мне о формулах, о машинах, о звёздах. Но ты никогда не рассказывал, как учился ходить. Кто лечил твои разбитые колени. Кто пугал тебя сказками про призраков под кроватью, которые оказались просто скрипом старых труб. Я хочу знать всё. Каждую секунду. Чонгук положил ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, которое колотилось, как пойманная птица. — Потому что ты — мой. Всё твоё — моё. Твои раны — мои раны. Твои воспоминания — мои воспоминания. Твои родители… — он сделал паузу, подбирая самое точное слово, и нашёл его, — они теперь и мои корни. Они — начало твоего пути, который привёл тебя ко мне. Без них не было бы тебя. А без тебя — нет меня. Тэхён зажмурился, и наконец по его щекам скатились две тяжёлые, чистые слезы. Это были не слёзы боли или страха. Это было облегчение от того, что кто-то наконец-то понял. Понял, что его разорванная надвое жизнь — это не две отдельные истории. Это одна книга, и Чонгук хотел прочесть её с самой первой страницы. — Твой мир, — Чонгук стёр слёзы большим пальцем, и в его глазах горела та же решимость, с которой он когда-то вёл армии или принимал судьбоносные решения, — с его пробками, бикини, фраппучино и громко говорящими женщинами… Он сложный. Странный. Но он — твой. А значит, он и мой. Я не буду в нём гостем. Я буду в нём… твоей половиной. И для этого мне нужно начать с самого начала. С них. Он взял безвольную руку Тэхёна и прижал её к своим губам, запечатывая клятву не поцелуем, а этим жестом преклонения. — Мы пойдём к ним. Не как беглецы, приносящие извинения. А как семья, которая наконец-то возвращается домой. И в этот момент Тэхён понял, что Чонгук говорит не просто о встрече. Он говорит об исцелении. О том, чтобы собрать все осколки его жизни — учёного из этого мира, омегу из того, мужа, отца — и склеить их в одно целое. И начать этот путь нужно было с двух самых главных людей. С тех, кто дал ему жизнь. Он кивнул, не в силах выговорить ни слова. Но в этом кивке было всё: «Да». «Пойдём». «Спасибо». Чонгук улыбнулся — не той властной ухмылкой альфы, а той тихой, редкой улыбкой, которую он хранил только для него и для Хёнджинни. — Тогда встань. Вытри лицо. И веди меня к ним. У меня для них есть долг в три года благодарности. И целая жизнь, чтобы его выплатить. И они вышли из квартиры призраков, чтобы наконец-то вернуться в мир живых. Вместе!