Внутривенно

Драко смотрел на огромную фотографию на первой полосе «Ежедневного пророка». На этой фотографии он и Гермиона сидели вместе на трибунах во время матча Гриффиндор-Слизерин. И ему даже не хотелось читать, что там пишут. Вторая газета, более новая, лежала рядом. На ней была их совместная фотография с Асторией, на которой между ними раз за разом растягивалась огромная трещина. Вот так, пресса теперь знает, что они развелись, а Астория уже выскочила замуж за Блейза. Теперь все об этом знают. Драко потер небритый подбородок. Ему пришлось взять небольшой отпуск за свой счет, потому что он знал, кто будет караулить его в коридорах министерства, и возле него, и везде теперь, куда бы он не пошел. Эта неделя отдыха будет полезна и нужна. Он жил теперь один. Астория увезла большую часть вещей, оставив лишь те, которые могут ей пригодиться в ее праздничные визиты. И те, что дарил ей Драко. С каминной полки на фотографиях ему улыбалась чужая семья, которой больше не существовало. Драко Малфой все это время «до» был лжецом, а теперь он мог, наконец, говорить правду. Грейнджер тоже могла. Ее святой Уизли теперь обо всем знал, но она предпочла больше не связываться с Малфоем. После этого квиддичного матча, как и до него, ни одного письма. Ни одного визита. Ни одной гребаной встречи. Чертовски сложно. Тоскливо. Больно. Так хотелось выдрать себе этот противный чувствующий ненужный орган из груди, снова назвать ее в своих мыслях грязнокровной шлюхой, поттерской подстилкой. Как тогда, как в школе. И обо всем забыть. Но они больше не были в Хогвартсе. Взгляд Драко соскользнул с газет вниз. На полу валялись письма: от его родителей, от родителей Астории. «Малфои никогда не разводятся». «Ты предал и опозорил наш род, тебе никогда не смыть этого стыда». «Связался с грязнокровкой, променяв чистоту на это отвратительное маглорожденное отродье». «Тебе должно быть стыдно, потому что для твоего сына навсегда будут закрыты двери всех приличных семей Англии и Америки». Драко никогда еще не было так плевать на то, что говорили в его адрес. Слишком многое изменилось. Теперь уже слишком многое, ничего не вернуть назад. Ему этого даже не хотелось. В руках у него было письмо от Астории. Оно было единственным, что грело ему душу. «Драко, не удивляйся, что я пишу тебе. Мне нужно выговориться, чтобы между нами никогда не было этой недосказанности, раз уж мы решили начать все заново и друг без друга. Когда мне сказали, что я выйду за тебя замуж, я очень обрадовалась. Мне было восемнадцать, я была счастлива и влюблена. И я не хотела видеть, что тебе на самом деле плевать на меня и на наш брак. Я пыталась сделать все, чтобы заслужить твое расположение, твое доверие, твою любовь. Я не хочу никого обвинять, но я смогла родить ребенка, зная, что могу не выжить после этого. Все ради твоей благосклонности, которую я не получила. Ты ни одной секунды нашей совместной жизни не любил меня и даже не пытался меня убедить в обратном. Я, правда, потеряла веру во что-то хорошее и уже не надеялась обрести хотя бы что-то похожее на семейное счастье. Но потом появился Блейз, и я поняла, сколько утекло воды, сколько времени мы потеряли зря. Ты можешь не поверить, но я была верна тебе каждую секунду, вплоть до того, пока наше свидетельство о браке не аннулировали. И я знаю, что ты думаешь обратное и уверен, что я спала с кем-то кроме тебя, но это не так. Я не изменяла тебе, даже зная, что тебе не нужна. Даже чувствуя любовь Блейза и его терпение, он был очень настойчив, но я не посмела тебя предать. Я не знаю, кто натолкнул тебя на идею о разводе, пусть даже и Грейнджер (она навсегда для меня будет носить эту фамилию), но я благодарна тебе за это. Я впервые за долгое время чувствую себя счастливой и свободной, рядом со мной человек, который дарит мне любовь. И я не жалею о браке с тобой, в конце концов, у нас есть замечательный сын, которого мы очень любим, и который, уверена, любит нас. Я знаю, что мы сделаем все, лишь бы с ним все было хорошо. Ты не подарил мне свою любовь, но я благодаря тебе познала счастье материнства и почувствовала любовь Скорпиуса, которая стала заменой всему. Он похож на тебя как две капли воды, но я рада, что он растет другим человеком, не таким, каким были ты и я в школьные годы. Очень надеюсь, что ты в итоге встретишь кого-то, кто будет греть твое сердце, как Блейз греет мое (а может, ты уже нашел, я ведь видела все эти газеты). Искренне желаю тебе счастья. С любовью Астория З.» Драко улыбался. Он сделал по-настоящему правильный выбор едва ли не за всю свою жизнь, что заставляло его чувствовать себя хорошо. Пусть он навлек на себя проклятия всех чистокровных семей в мире. Ему хотелось только лишь снова поступить правильно, забирая Гермиону себе. Он был уверен, и это был совсем не малфоевский эгоизм, что нужен ей, что она хочет быть рядом, а ее рыжий муж это просто еще одно препятствие, от которого нужно как-то аккуратно избавиться. Но не ему, а ей. Нужно лишь только дать ей небольшой пинок, потому что Гермиона, по сути, была очень осторожной и даже боязливой. Она, наверное, с ума сходит, смотря на эти фото в прессе. А ее рыжий устраивает ей кучу сцен, потому что не понимает, как его любимая жена, всегда правильная до жути Гермиона Джин Грейнджер, выбирает не его, героя войны и выдающегося аврора, а его, Драко Малфоя, бывшего Пожирателя, предателя, того, кто все школьные годы ее задирал и называл грязнокровной ведьмой, не заслуживающей даже держать в руках волшебную палочку. Мир может перевернуться. Сознание может перевернуться в один момент. Драко чувствовал ноющую боль в груди, потому что ему физически хотелось ощутить Гермиону рядом. Чтобы она сидела у него на коленях, склонив голову ему на грудь. Чтобы он накручивал ее пряди себе на пальцы. Он судорожно вздохнул, поднимаясь из кресла. Черта с два, он оставит ее в гадюшнике-министерстве. Черта с два он бросит ее бороться с прессой одну. Даже если ему придется взять ее за руку и поцеловать перед дюжиной папарацци, он это сделает. «Ты должен перестать позорить свою фамилию и сказать всем журналистам правду», – писал его отец. Только вот Люциус не знал, какой была правда у Драко. Для Драко Малфоя самым правдивым была Гермиона Грейнджер и ее руки, обвивающие его шею. Ничего больше. Только ее руки. Она.