Стирая чувства

Действия зелий стали более кратковременны. Как бы сильно я этого ни хотел и как бы ни старался избежать, это произошло. Двух приёмов в день недостаточно, полученный эффект выветривается буквально до обеда, а не до вечера, как было раньше… По моим расчетам, привыкание такой степени должно было быть еще месяца через два. Хоть я и понимаю из-за чего именно так усугубилась ситуация, все равно как-то горько… Я оказался не готов… «Легкого дыхания» осталось только одиннадцать штук, а «Левиации», которая действует почти мгновенно, но вызывает жесточайшее привыкание и побочки — только пять. Ситуация кажется совсем патовой еще и от того, что у меня куда-то исчезли все перья авгурея — главного ингридиента, но я точно помню, что набил ими весь магический мешочек! В срочном порядке попытался связаться с банком Гринготтс, но на мой вызов никто не откликнулся ни в первый раз, ни в седьмой; отправил письмо — сова даже двадцати метров не пролетела, как развернулась, скинула его мне на подоконник и, с громким хлопком, исчезла. Трясущимися руками достал палочку из рукава и попытался зажечь огонек на её кончике, произнося «Люмус». Но моя магия не откликнулась. Я не чувствовал потоков энергии, проходящих из самых глубин моего тела к кончиками пальцев; не ощущал откликов волшебной палочки… Самые страшные мысли я гнал прочь, но это было бессмысленно — опасения сбылись. Болезнь поразила окончательно магическое ядро и ни моих сил, ни моего желания не хватало даже для самых простейших заклинаний. Волшебная палочка стала простой деревяшкой в руках некогда могущественного волшебника, а сам ее обладатель теперь вряд ли мог бы назвать себя даже слабейшим сквибом. Обычный человек, каких миллионы. Так больно стало внутри… Защемило где-то за ребрами… Непрошенные слезы покатились по щекам, обжигая. Как же так? «Такой вот парадокс: мы совершаем подвиги для тех, кому до нас нет никакого дела, а любят нас те, кому мы нужны и без всяких подвигов…» Что делать теперь, без магии, я слабо представлял. Стало невыносимо горько и обидно от осознания собственной глупости; оттого, что растратил всего себя на чужих по самой своей сути людей… Теперь совсем ничтожен…

***

За последнюю неделю я сильно похудел. Цифры на весах становились меньше с каждым днем; совершенно пропал аппетит и началась апатия — я списал это на резкий переход на маггловские таблетки. Добыть их было сложно, к слову… Мне пришлось посредством скайпа связываться с врачом из соседнего штата, договариваться с ним о доставке необходимых медикаментов. Доктор долго настаивал на моем приезде к нему, даже готов был сам приехать и провести необходимые анализы (еще бы, за те деньги, которые я ему заплатил, он должен был жить под моей дверью — целое состояние), но я отказывался; описывал максимально точно симптомы и прогнозы колдомедиков. По итогу он прописал мне целую дюжину всяких пилюль, оттягивающих момент кончины, но тем не менее, не делая жизнь беззаботной и красочной — меня рвало постоянно, выворачивало наизнанку все те несчастные крошки, которые я смог-таки запихнуть в себя; вечная сонливость и нежелание шевелиться вообще… Настаивать на химиотерапии врач не стал, грамотно рассудив, что уже слишком поздно для нее. Она, несомненно, оттянет момент встречи с Костлявой, но вот только жить мне после нее точно не захочется — множество неприятных последствий. Кожа побледнела, а кровотечения из носа, головокружения и боли в груди стали моими постоянными спутниками. Обезболивающие, конечно, делали свое дело, но после их приема я не чувствовал ничего. Вообще ни-че-го. Словно, все чувства и эмоции разом вырвали. Поэтому я принимал их, когда становилось совсем плохо и терпеть боль было уже невыносимо. Каллен стал замечать эти… Изменения, взгляд вампира теперь более цепкий, внимательный к мелочам. — Давай завтра съездим на обследование? — настаивал Эдвард, заваривая мне липовый чай. Я мерзну. Все время. Мне постоянно холодно. — Не стоит беспокоиться, — стараюсь улыбнуться, натягиваю рукава кофты по самые пальцы: — Всего лишь простуда. — Ты сильно похудел… Горячий чай приятным теплом разливается в груди, оставляя сладкое послевкусие на языке. Сегодня чудесная солнечная погода — редкость в Форксе. — Прогуляемся? — протягиваю вампиру раскрытую ладонь. У меня жуткая слабость. Солнечные лучи мягко прикасаются к волосам и лицу, немного щурясь от яркого солнца, я любуюсь своим вампиром: — Ты прекрасен… Словно играючи, солнце пробегается по лицу Эдварда, плавно переходя на открытую шею и участок груди. — Сияешь ярче солнца, — кажется, блеск его кожи ослепляет, оставляя после себя рябь в глазах. Вижу, что он хочет возмутиться — эта тема ему неприятна. Знаю. Он ненавидит свою сущность, считает это проклятием. Внезапно такая тоска нахлынула, такая грусть. Даже дыхание перехватило… Почему так? У меня совсем другие планы были. Я думал о будущем, размышлял как буду проводить выходным с дорогим мне вампиром. В конце концов, у меня в запасе было еще по меньшей мере полгода! Около шести месяцев простой человеческой жизни… Я хотел исчезнуть из жизни Эдварда, когда станет совсем невыносимо плохо… А сейчас я даже не могу самостоятельно выйти из дома. Тошно от собственной беспомощности. Ощущаю прикосновения холодных пальцев вампира к своей щеке и вижу его обеспокоенные взгляд. Сердце сжимается и, кажется, разрывается на куски. Я даже не заметил, как расплакался. Снова. Совсем плаксой становлюсь. До одури сентиментальным. На меня никто и никогда так не смотрел: обеспокоенно, с немым вопросом и огромной любовью на дне медовых глаз. Всхлипываю, прижимая его руку своей и подаваясь навстречу. Какой же я ублюдок. Не хотел ведь причинять ему боли, но и отпустить теперь не смогу. Больно даже не физически — морально. — Эдвард… Во рту сухо, говорить больно, каждое слово — лезвие. — Извини, я… — вижу, как вампир мрачнеет, на идеальном лбу прорезается тонкая линия морщинки. Хочется разгладить её большим пальцем, хочется дотронуться до гладкой холодной щеки; хочется расплакаться от несправедливости на крепкой груди, потому что я, черт возьми, так устал… Все мысли в голове мешаются в кашу. Так больно в груди, так гадко. Ноги больше не держат, и я почти опускаюсь на колени, когда сильные руки подхватывают почти над самой землей, прижимают. Слышу встревоженный лепет Каллена у себя над ухом. Этот взволнованный, обеспокоенный шепот будоражит, словно резкий вдох чистого хвойного воздуха. — Каждый день умирает так много людей, Эдвард… — нужные слова все никак не желают приходить в голову: — Я не хотел… Прости, я… Я правда не хочу причинять боль другим, — глаза вампира буквально горят беспокойством и волнением. Видно, что он в любой момент готов сорваться с места. Слушает внимательно, впитывает каждое слово с неподдельным испугом. Каллен — это первый человек… Вампир, неважно. Который искренне желает мне спокойной ночи. Может быть, именно поэтому после встречи с ним мне спится так хорошо, а кошмары почти не приходят. Эдвард хочет что-то сказать, но я обрываю его жестом руки и долгим взглядом — подожди. Он замолкает тут же. Даёт время. Я благодарен ему искренне. Но как же стыдно признаться в своем диагнозе дорогому человеку! Я просто ужасен! Самое страшное в неизлечимой болезни — реакция близких, их волнение, страх потери и беспомощность. Кажется, будто пока я не произношу это вслух, всё ещё можно изменить, поправить… — У меня… — и накрывает волной паники. В животе все переворачивается, потом леденеет, в горле образовался и застрял ком, удушая. Снова пытаюсь вдохнуть, набрать в легкие побольше воздуха, чтобы наконец произнести на одном дыхании: — У меня рак. На долгую минуты повисло молчание. Руки у меня тряслись так, будто у алкоголика. Горло пережало тисками, а поднять взгляд на Эдварда было страшно, и именно поэтому я старательно изучаю свои исхудавшие руки, переплетая пальцы, сжимая и разжимая сразу же. — Прости… Эдвард, прости. Я правда не хотел никому делать больно… — слезы-предатели снова подкатывают к глазам, но я делаю вдох носом и часто-часто моргаю, пытаясь их сдержать. — Ну что ты, не переживай. Я всегда буду рядом и не позволю тебе никого обидеть. Долго всматриваюсь в его взгляд и грустную улыбку, ищу жалость или… Брезгливость… Мне не нужно ничье сострадание, приободрение или слова поддержки. Простое молчаливое присутствие значит намного больше пустых слов. Наверное, если бы я увидел хоть ничтожную толику этого неприятного чувства, тут же сорвался бы. Но его нет. Лишь руки, словно закаменелые держат мое тело, а взгляд, полный любви и нежности, проникает в самую глубь подсознания. Слова Эдварда больно полосуют сердце, давая понять, что бросать меня он явно не собирается. Это не в его принципах. Такой правильный, порядочный. И я… Выброс адреналина прошел. Осталась только слабость во всем теле, вызванная нервами, голодом и… Болезнью. — Теперь понятно почему ты так похудел, — Каллен ласково поглаживает меня своей большой ладонью по выпирающим позвонкам: — Если ты продолжишь в том же духе, то мне скоро будет страшно тебя обнимать. — Прости, я не… — Все люди такие же глупые как ты? — с грустью спрашивает Эдвард: — Я ни за что в жизни тебя не отпущу… Всегда буду рядом, потому что люблю. Всегда буду любить. Если потребуется я тебя даже похищу и увезу туда, куда только захочешь. Только не отталкивай меня… Пойми, сокровище, вся моя жизнь принадлежит тебе, и я сделаю все возможное, всё на что только хватит моей фантазии, но ты будешь жить. Иначе… Иначе и моя жизнь без тебя не будет иметь никакого смысла…