декабристы и алена швец

Трудно дышать, грохнусь вот-вот, Когда проволоки кнут Прямо в живот. Ты - мой худший кошмар, Демоны врозь. Ты как солнечный луч - Ранишь насквозь.

Дышать тяжело. Легкие горят адским пламенем, горло раздирает кашель. Рылеев спешно прижимает платок ко рту, сгибается пополам, чуть не падая на застеленный ковром пол, и пытается нормально вдохнуть. На платке вместе с каплями крови остаются мелкие желтые лепестки. Кондратий фыркает, втягивает носом воздух и без сил стекает вниз по стене. - Милый, ты в порядке? – слышится из другой комнаты голос жены. Нет, он абсолютно точно не в порядке. Какой же это порядок – быть вроде как заботливым, любящим мужем и отцом, но вместе с этим задыхаться от любви к своему другу. Почему все так вышло? Он был счастлив со своей прекрасной женой, безмерно обожал доченьку. Чем он заслужил такие муки? Неужто своими революционными деяниями? Это их и свело - любовь к Родине и желание все поменять. Сергей появился в его жизни, принеся с собой разговоры обо всем на свете до утра, сладкий запах яблок, которые Трубецкой никогда не кусал, а неизменно разрезал ножом, теплые взгляды и трепетные прикосновения. Все было прекрасно, пока в один момент не схлопнулось. Появились они. Одуванчики. Сначала Кондратий списывал все на простуду – кашель одолевал его не первый раз. А как-то на утро он выплюнул в раковину отвратительно слипшееся желтое соцветие.

Я вижу в тебе всё плохое - Среди сплошного счастья, я выбрала горе, Я выбрала горе. Ошиблась я что ли? Ошиблась?..

- Кондратий Федорович? – Рылеев вздрагивает и разворачивается, прикусывая изнутри щеку, зная, кого он сейчас увидит. Трубецкой как всегда великолепен. Эти его чуть вьющиеся волосы, раскрасневшиеся от мороза щеки, милейшая ямочка на подбородке, когда он улыбается… - Голубчик, у вас все хорошо? - хочется крикнуть рвущееся изнутри «нет!», но Кондратий трясет головой и кивает, пропуская гостя в комнату. - Простуда замучила, совсем теряюсь в мыслях, - смешок выходит нервным и ненатуральным, и Сергей хмурится, явно недовольный состоянием друга. - Лечиться вам надобно, господин литератор, - Трубецкой прикладывает прохладную ладонь, и Кондратий не сдерживает судорожного вздоха. – Да вы горите! Какие вам собрания, сейчас же разгоню всех и вас в первую очередь загоню в ваши покои. Зачем же себя так изводите? - Я абсолютно уверен в своих силах, князь, не разгоняйте никого. Если вам будет спокойнее, сегодня я лишь послушаю обсуждение будущих действий. Трубецкой смотрит недоверчиво, но все же кивает, напоследок оправив чуть сползшую с плеча Кондратия накидку. Только он скрывается за поворотом, Рылеев чувствует такую жуткую боль, словно что-то разрывает его легкие изнутри. Он хрипит, закусывает край рукава, чтобы не закричать, и бежит в ванную. Его тошнит яркими желтыми бутонами и зелеными листочками, они все перепачканы кровью, слюной и белым соком стеблей одуванчиков. Подумать только, цветы, которые издавна имели только целебные свойства, сейчас убивают его изнутри. Так же, как и Сергей - такой нужный другим, но смертельный для него.

Все завершилось победой Твоей, так несмело Меня под прицелом Держи, ведь я так опасна, Твой враг номер один, Помечен пылью и краской.

Трубецкой узнает случайно. Оказывается не в то время, не в том месте. Когда Кондратий судорожно глотает воду в кухне, его вновь настигает приступ, и он сплевывает окровавленные тонкие лепестки прямо в раковину. А потом замечает чужой, полный неверия и шока взгляд. - Кондратий, не говори мне, что это то, о чём я думаю. Скажи, что просто сильно болен простудой, и мы забудем об этом, - голос его звучит непонятно и глухо, режет по ушам и неприятно отдаёт в ноющих висках. Молчание длится несколько секунд, хотя прошла будто целая вечность. Рылеев жмурится, пытается сдержать рвущихся наружу кашель, и упускает момент, когда Сергей оказывается слишком близко, забирает из его пальцев стакан, стирает капельку крови с уголка губ, и ласково проводит вниз по рукам. - Кто она? Расскажи мне, я смогу помочь, - кажется Кондратий перестаёт дышать. - Не сможешь. - Кондратий Федорович, голубчик, не глупи. Что случилось? – глаза его глубокие, чистые раздирают изнутри сильнее чертовых одуванчиков. Насквозь протыкают истерзанную душу. В груди снова колется и ноет, его сгибает пополам, Рылеев падает на пол, словно приклоняясь перед Сергеем. Перед его худшим кошмаром и перед его спасением. Трубецкой опускается рядом, придерживает за дрожащие плечи, протягивает свой незапятнанный платок. - Ты случился, Сереж. Ты не поможешь мне, потому что я тебя люблю. Люблю без памяти, с того момента как увидел, и сделать, как видишь, ничего не могу с этим, - говорить сложно, во рту мерзкий привкус крови и млечного сока. - Если ты шутишь, то у тебя плохо получатся, - руки с плеч пропадают, Сергей поднимается на ноги. - Я похож на человека, способного сейчас шутить?! - Кондратий кричит, раздирая и без того больное горло, и оседает на пол, отползает к стене. – Уходи, Сереж. Уходи, если не хочешь видеть меня. Знаю, я не друг тебе теперь. Но если уйдешь, то уходи навсегда. В комнате слышно только его тяжелое со свистящими хрипами дыхание, да, кажется, оглушающий стук сердца. Каждый шаг тяжелых ботинок по кухонному полу отдаются в голове ударами отбойного молотка. Лучше бы он его пристрелил, но не оставлял вот так сидеть на холодных досках с осознанием, что с каждым шагом от него сейчас уходит его жизнь. Кондратий запрокидывает голову и смотрит в потолок, сжимая в руках Сережин платок.