декабристы и алена швец

На заре, на расстрел, От воды, от огня, Я умру, я умру, я умру за тебя, Я умру, я умру, я умру за тебя…

Единственным его желанием, о котором он готов был умолять до сорванного голоса, было иметь с Серёжей смежную камеру. Пусть даже не одну на двоих, а просто соседнюю, как угодно, лишь бы слышать его, видеть, знать, что он рядом и они оба ещё живы. Кондратий точно сойдёт с ума без него, в одиночестве съест и похоронит себя ещё до казни, но если Серёжа будет рядом, то сможет, как и всегда, вытащить его на свет, удержать, успокоить. Его милый Серёжа. Зачем же он послушал Кондратия, зачем без тени сомнений вышел за ним на верную гибель? Лучше бы он назвал его безумным, больным, отправил домой или вовсе поехал бы с ним. Рылеев никогда не простит себе свою слепоту, тогда, несмотря на все уговоры и просьбы Трубецкого, он был уверен в их победе, настолько, что рисковал не только своей жизнью, но и жизнью того, кто был на свете всего дороже. И вот куда в итоге их привело его помешательство и Серёжино доверие - в смежные камеры за ничтожно малое до казни время.

Выводишь маркером простые слова, Ты ими разрисуешь всё мое тело: «Держаться за руки , встречая рассвет, Держаться за руки, во время расстрела»

Они сидят на холодном полу, привалившись к решётке, которая их разделяет. Кондратий обнимает колени и кусает губы. Если прикрыть глаза, то можно представить, что он сквозь холодные прутья чувствует спиной тепло Серёжи в соседней камере. Воздух затхлый, густой, наполненный пылью и отчаянием, стены словно сужаются с каждой минутой, грозясь раздавить их раньше, чем наступит рассвет. Холодно. Дрожь проходит по всему телу, словно электрический разряд. Может им и не стоит сидеть сейчас на каменных плитах, но по большей части уже всё равно. В горле ком - Рылеев хрипит и утыкается лбом в острые колени. Он мог бы сидеть здесь один, если бы только Трубецкой не вышел тогда на площадь, остался в толпе, откуда его вывел Кондратий. Почти за руку ведь вывел, обрекая на смерть, как и всех, кто стоял в тот мороз перед Николаем. Тогда казалось, что без их диктатора нельзя, без него ничего не получится. Но и с Трубецким ничего не получилось, только боком вышло. - Душа моя, почему ты плачешь? - он и не заметил, как начал всхлипывать. Кондратий оборачивается, натыкаясь на блестящие в полумраке родные глаза. - Серёж, а что было бы, не пойди ты тогда со мной на площадь? - тонкие пальцы вцепляются в прутья решётки до побелевших костяшек. Неужели он простил его, не обидно ему за чужую ошибку умереть? Трубецкой улыбается и, просунув руку в соседнюю камеру, утирает бледные щёки. «Боже, как исхудал...» - Я пошёл бы в любом случае. Пусть даже сам Бог велел бы мне остаться на месте, все равно бы пошёл за тобой, - Кондратий не даёт убрать руку: перехватывает за запястье и сам прижимается к пальцам. - Ты бы выжил тогда, Серёж, - шепчет прерывисто, на грани слышимости. - На что мне жизнь, если там нет тебя?

Моя любовь, сегодня нам придётся умереть, А смерть придёт и будет в карие глаза смотреть. Мне небо давит на ладони, в невесомости, И если упадёшь, я буду на руках нести.

Рылеев не плачет, когда их один за одним выводят на площадь, лишь коротко отирает щёку плечом, перед тем как ступить на деревянную лестницу. Даже улыбается Сергею, обернувшегося на него с обеспокоенным взглядом. Сам Трубецкой был спокоен, на лице не было ни капли страха, но достаточно было посмотреть на закованные, сжатые в кулаки руки, чтобы увидеть их дрожь. Их ставят рядом, между Муравьёвым-Апостолом, который не отходит от Миши Бестужева-Рюмина ни на секунду, словно бы пытаясь оттянуть момент расставания, и Пестелем, заледеневшим изваянием смотрящим вдаль. Трубецкой прижимается боком к чужому, в немой поддержке, бодает головой в висок. На людей всё равно - пускай смотрят. Сейчас важно только то, как Кондратий жмётся ближе к тёплому телу, тычется лбом в скрытое белой рубахой плечо. У Рылеева до невозможности тонкие руки, кандалы сидят неплотно: он тянется, касается пальцами холодной ладони Сергея. Сустав вывернут почти до боли, но они переплетают пальцы, сжимая их так крепко, что палач не может их разделить. А может, просто не хочет. К обреченным другое отношение. Трубецкой скрывается под плотным мешком, слышно как звякает табличка на его груди, потом и Кондратий погружается в темноту. Теперь их разделят два слоя мешковины, и сантиметры между их неплотно сомкнутыми из-за кандалов ладонями ощущаются километрами. Дыхание сбивается, из лёгкий вырываются задушенные хрипы, плечо навязчиво ноет, но Кондратий ни за что на свете не отпустил бы руку Серёжи из своей. Опора под ногами исчезает слишком неожиданно: Рылеев теряет счёт времени, пока стоит на помосте с уже душащей петлей вокруг шеи. Боль просто ужасная, сил не хватает, рука, кажется, все-таки вывернута. Мокрые от пота пальцы почти выскальзывают из чужой руки. Но верёвка рвётся. У них обоих, с разницей в долю секунды. Они судорожно вдыхают такой чистый сладкий воздух, даже сквозь пыльный мешок. У Трубецкого рассечена губа и кровоточит нос, Кондратий не может идти сам – опирается на плечо Сергея, хромая на правую ногу, но на виселицу они возвращаются вместе. Все так же не разжимая пальцев. Ведь если погибать, так рука об руку.

На заре, на расстрел, От воды, от огня, Я умру, я умру, я умру за тебя…