декабристы и алена швец

Это романтика, где нет букетов, цветов. Живем на тысячу в месяц, друг друга любим без слов.

- Миш… Миша..,- просыпаться откровенно не хочется, так тепло и уютно, что открывать глаза и прерывать сладкий сон кажется невероятнейшим кощунством. – Мишель, солнце мое ясное, пора вставать и освещать этот день своей чудесной улыбкой! - Боже, меня сейчас стошнит. Слышь, Бестужев, если ты не встанешь, и твой благоверный продолжит размазывать эти розовые сопли, я клянусь, мне будет не лень подняться и вылить на тебя ведро воды, - угроза со стороны пытающегося доспать законные минуты Пестеля звучит крайне убедительно, поэтому Миша все-таки разлепляет глаза. Сережа, одетый и немного мокрый от снега, смотрит на него в ответ бесконечно нежно и ласково. Он сидит в расстегнутом пальто на краешке его кровати и гладит по плечу, терпеливо выжидая, когда Миша загрузится и сможет нормально анализировать реальность. - Ну что, проснулся? – говорит уже тише, видимо, лишний раз тревожить Пашу не хочется и ему. И в голосе его столько теплоты, столько заботы, что у Миши щемит в груди, остатки дремы спадают, но пока его хватает только на хриплое: - А ты чего приперся то так рано?

Хожу в твоей рубашке в свой универ, Я ненавижу его, лучше бы он сгорел. И где-то в три ночи, в парадной босиком Два ненормальных человека танцевали рок-н-ролл.

- Миш? - Ммм?.. - Я не смогу снять с тебя куртку, если ты хотя бы не попытаешься мне помочь. Руки не слушаются. Он не так уж и много выпил, но усталость сыграла свою роль, и Миша чувствует себя ни больше ни меньше вареной картофелиной. На попойку в квартире Кондратия Сережа прийти не смог, но был вызван как служба спасения, чтобы транспортировать безвольное тело Бестужева-Рюмина в (почти)законное место жительства, то бишь, в комнату в общагу. Почему этого не мог сделать Пестель, который, по сути, обитал там же, Сереже так никто и не ответил. - Это что, мой? – под курткой оказался серый свитер с горлом, который был явно не по размеру Мише, но, надо отдать ему должное, выглядел он отпадно. Сережа заценил. - Ну, ты забыл его у меня в какой-то момент. И я оставил его себе в качестве моральной компенсации за ранние подъемы. Возвращать его я, кстати, не собираюсь – он все еще пахнет тобой, и если я соскучился, то надеваю его на пары. Он такой теплый, почти как ты, - под конец фразы Миша окончательно выдохся и стек Сереже на плечо, начиная, кажется, уже проваливаться в сон. Муравьев-Апостол хмыкает и смыкает руки на чужой спине, немного покачиваясь, будто бы убаюкивая. Мерное горячее дыхание на шее ощущается по-домашнему уютно и привычно, как и тяжесть головы на плече. - Миш? - Ммм? - Давай потанцуем? Бестужев-Рюмин даже голову приподнимает. И как будто немного трезвеет. - Смеешься что ли? Какие, например, танцы ты хочешь потанцевать, м? Рок-н-ролл? - Ну нет так нет, че ты начинаешь сразу… - Сергей фыркает и, аккуратно уложив пальцы на чужую щеку, приподнимает мишину голову. – Тогда поцелуемся? Миша согласно угукает и трется носом о нос, ласкаясь. В какой-то момент все вокруг перестает существовать, все, что теперь имеет значение – сухие обветренные губы с привкусом искристого шампанского и мятной жвачки и холодные руки, оглаживающие поясницу под толстовкой. Они теряют счет времени: Миша его не находил последние часа четыре в принципе, а Сережа просто растворяется в неспешных поцелуях и игривых покусываниях. Поэтому открывшуюся дверь они замечают, только когда слышат возмущенный возглас Паши: - Табличку хотя бы вешайте. Или переселитесь в конце концов в одну комнату, - дверь захлопывается, а бурчание Пестеля доносится даже сквозь нее. – От одних голубков ушел, а тут другие. Развели тут не пойми что. Господи, пошли мне гетеросексуальных друзей…