декабристы и алена швец

Ему снится огонь. Обжигающий, яркий, безумный огонь, безудержным пламенем охватывающий все вокруг, не щадящий вообще ничего. Но его он не трогает, лишь окружает, захватывает в свой душный плен, забирается дымом в легкие, лижет кончики пальцев. Рылееву одновременно страшно и спокойно. Разглядеть за огненной стеной ничего не получается, хочется кричать, но красно-желтое марево словно поглощает все звуки. Он здесь один, однако Кондратий буквально физически ощущает чужой холодный взгляд. И этот взгляд прожигает спину, преследует его до того момента, пока Рылеев не откроет глаза. Просыпаясь, он чувствует запах гари от ночной рубашки, почти видит наяву рассеивающиеся облака густого сизого дыма. Жена говорит за завтраком, что ночью он кашляет и хрипит и что надо бы вызвать лекаря – простуда разбушевалась еще сильнее. Кондратий лишь молча кивает, пытаясь душистым чаем стереть горький привкус изо рта. Сны не отпускают его ни через день, ни через неделю, ни через месяц: стоит только прикрыть глаза, как под веками тут же расцветают сотни огненных вспышек, будто распускается целое поле опасно красивых цветов. И их яркие, как у маков, бутоны дурманят, уносят с собой в свою раскаленную страну.

О, как ты могла меня променять? О господи, как тебя понимать? Твои синие глаза - чудеса! Умираю третий день, Кто сказал так нельзя? Отстань! Ты болезнь - ты есть, меня нет.

Все меняется в ту ночь, когда он засыпает на диване после собрания, сморенный температурой. Все ушли пару часов назад, оставив после себя одиноко стоящие на столе бокалы с чашками и сладкий виноградный запах. Трубецкой покинул его позже всех: все норовил остаться, дабы не бросать друга в таком состоянии одного – сидел рядом с ним на стуле, приносил чай с кухни, разговаривал и смотрел. Смотрел своими льдистыми синими глазами, невозможными, словно нечеловеческими. И Кондратий видит их, как только проваливается в сон. Эти глаза горят ярче огня, пробиваются сквозь языки пламени ровным голубым светом. Они манят, притягивают, заколдовывают, завлекают к себе, в жаркий, беснующийся ад цвета летнего заката. И он идет, влеченный необъяснимым желанием, прямо туда. Туда, где рассыпаются острые искры, где танцует огонь, где блестят холодные глаза, словно что-то чужеродное в этом мерцающем пожарище. Пламя ползет по его рукам, обхватывает за пояс, душит, плавит. Он сгорает заживо, а кажется будто покрывается многолетним льдом, смотря в эти чудесные синие бездны. Ему тяжело дышать, кислород кончается, но Рылеев не может противиться такому колдовству: незримыми нитями его тянет, засасывает глубже, и вот уже виден костер, видны полыхающие даже не красным, а синим, таким же синим как те глаза, пламенем деревянные столбы. Кондратий просыпается, резко садится и судорожно глотает воздух, будто вынырнул из-под воды. Взгляд мутный ото сна и от, кажется, неосознанных слез, горло дерет, словно бы его вешали и веревка оборвалась, оставив после себя алеющий след и хрипы. Что же его разбудило? - Вы кричали во сне, Кондратий Федорович. Дорогой мой, у вас все в порядке? – Рылеев поднимает голову и испуганно застывает под насмешливым ледяным взглядом из его кошмаров.

Пощади меня, пощади меня, Девочка-рассвет, капелька нектара, капелька - в яд. Пощади горят, площади горят, Ведьм у нас сжигают, видимо на этот раз забыли тебя. Тебя, ведьм у нас сжигают, видимо забыли тебя.

Шел второй день как Кондратий не спал нормально: на ногах стоять было тяжело, поэтому весь день он проводил в постели, изредка доползая до ванной. Температура никак не спадала, под тремя одеялами его бил такой озноб, что слышно было, как стучат друг о друга зубы. Это сводит с ума. В его снах, в постели, в голове, даже внутри него – везде был чертов огонь. В ушах день и ночь стоял треск горящих дров, от горелого запаха нигде не было покоя. Трубецкой не приходил с того вечера, когда разбудил сгорающего спящего на диване Рылеева. Кондратий гнал от себя мысли, что именно его глаза вели его в самое пекло, именно их он видел во сне. Ведь если бы это был действительно Сергей, то зачем он спас его? Засыпать теперь было страшно: казалось, что он вспыхнет в тот момент, как закроет глаза. Прямо на месте превратится в пепел. Но организм просто не выдерживал такой пытки, и Кондратий вырубался на пару минут, а затем в ужасе подскакивал, несся в ванную, чтобы умыться холодной водой и сбросить сонливость. Доктора были бессильны. Ведь никто еще не умел бороться с колдовством.

Я вижу во сне красивую смерть, Где синим огнём ты будешь гореть. Твои синие глаза - чудеса! Умираю третий день, Кто сказал так нельзя? Отстань! Ты болезнь - ты есть, меня нет.

Все-таки он засыпает. Проваливается в сон в начале четвертого дня, не в силах больше бороться с этим. Рылеев все осознает и понимает, что увидит сейчас. Но сон отличается. На заснеженной площади никого нет, лишь одиноко стоит посреди пустоты объятый огнем столб с небольшим деревянным помостом. И на нем кто-то сидит. Кондратий узнает его фигуру сразу, но не хочет верить глазам. Почему он? Зачем? Трубецкой поднимает голову и улыбается, сверкая синими глазами. Он спрыгивает с помоста навстречу Рылееву и пламя перед ним расступается. - Кондратий Федорович! А я вас уж заждался. - Сережа, что все это значит? – руки и ноги отказываются двигаться, тело словно окоченело под ледяным взглядом. - А то и значит, господин литератор, то и значит. Вы как, не замерзли? - издевается, глумится над ним и подходит все ближе. - Так вы все же колдун? - Колдун – громко сказано, так сказочник на полставки, - Трубецкой останавливается на расстоянии вытянутой руки. – А вы все верить отказываетесь, да? - Зачем, князь? Где я вам насолил, какое зло сделал? - Понимаете, голубчик, все не так просто в нашей жизни. Ко мне приходят видения, дар как-то по наследству передался, и все они правдивы. Грех было всем этим не воспользоваться. И плоды наших собраний я там видел, и восстание, и то, что за ним последовало… - Мы победили?.. – Рылеев понимает, как глупо звучит его вопрос, но ответ узнать очень нужно. - Не хочу вас расстраивать, Кондратий Федорович. Так вот, после всего вы болтать много будете, мешать моим планам. Из-за вас вся моя жизнь оставшаяся под откос пойдет, не так как ваша должна была, но тоже не из приятных. Поэтому решил я опередить, так сказать, события. Вам все равно помирать, если ли разница – здесь или в петле, - Трубецкой склоняет голову к плечу, и непонятно от чего бегут мурашки по спине: от его слов или взгляда. Он подходит ближе, мягко берет под руку и ведет в сторону полыхающего костра. - Так вы предатель? Сергей неопределенно хмыкает. - Как хотите называйте. Вы уж простите меня, дорогой мой, обещаю, что ваша неожиданная смерть не повлияет на результат – вместо вас кого-нибудь другого пошлем, - пламя от костра греет заалевшие от мороза щеки. – И о семье позаботимся, не беспокойтесь. - Тебя же не простят никогда, Сереж, одумайся, - огонь принимает его в свои объятья, привычно ползет по телу, забивает легкие дымом. - Некому потом будет прощать, - слышит он в ответ. Из последних сил Кондратий разворачивается, чтобы напоследок посмотреть в льдистые глаза, смотрящие на него сквозь языки пламени. Вот только сейчас он по другую сторону огня.