красная граница

      Кап-кап. Кап-кап.       Темно, холодно и одновременно душно. Лезвие сверкает кроваво-алым. Улыбка. Острая, горькая, слепит.       — Аластор, нет, пожалуйста, — тонкий голос молит о пощаде, не хитрый прищур, как обычно, а в отчаянии широко распахнутые винного цвета глаза. Выколоть бы их.       Кап-кап — кровь стекает с короткого кинжала. Давно он не убивал собственными руками. Давно он не убивал. Шлюха жалобно скулит, а внутри поднимается что-то старое, слишком далекое — словно бы дикое возбуждение, жар. Сердце — если бы оно было — бьется стремительно, воздух рябит помехами, и он делает еще один надрез.       Лезвие — к беззащитному бледному хитину на шее. Пачкая девственную белизну кроваво-алым.       Мама смотрит неодобрительно огромными оленьими глазами откуда-то из глубин подсознания. Блядь.       — Проваливай, — сквозь механические потрескивания пробивается настоящий голос, он почти рычит, почти что-то чувствует.       Дверь резко захлопывается.       Аластор, вообще-то, не матерится. Мама с детства говорила, как это неприлично.       Блядь.

* * *

      — И что это было вчера, Клубничка? — Энджел Даст, пожалуй, впервые не скалится, смотрит осторожно, манерно растягивая гласные. — Быть может, тебе нужна помощь.       — О, твои услуги меня не интересуют, мой женоподобный друг! — улыбка ослепляет, буквально трещит на одной волне с помехами. Не придерешься. Хаск уныло бурчит что-то из глубин бара, Энджел, сидящий за барной стойкой, смотрит внимательно, подперев рукой пухлые детские щеки. Сколько лет этому ребенку?..       — Ох, дорогуша, ты просто еще не пробовал.       Этот мальчишка совершенно точно не знает, кто и что он. Знал бы — прятался, как Шарлотта Магне, стараясь попадаться на глаза как можно реже, или же, как Вагата, люто ненавидел за одни лишь слухи о нем.       Перед глазами — кровь. Перед глазами — лицо Энджела Даста. Самоуверенная маленькая шлюха.       — Пожалуй, и впредь не буду. Хаск, мой дорогой, будь добр выполнить мой стандартный заказ сегодня к вечеру.       — Да иди ты нахуй, Аластор. У меня после прибытия постояльцев клиентов жопой жуй, времени нихуя.       — Сегодня. К вечеру, — тихую ненавязчивую музыку прорезают дьявольские помехи. Аластор улыбается еще шире, разворачивается на каблуках классических туфель и чеканной походкой направляется куда подальше. Здесь становится слишком скучно.

* * *

      Тусклый солнечный свет играет оттенками через очередной витраж, раздражая и отвлекая. Собранность, порядок, чистота — это успех, во всем необходимо быть идеальным. Беспорядочное движение и в жизни, и в посмертии ведет даже не к хаосу (это хотя бы в е с е л о), не к анархии, но к упадку, проблемам, страданиям.       Собственные страдания — это не так забавно, как чужие.       Аластор словно бы слышит, как трость стремительно, со свистом рассекает воздух. Мама с особым наслаждением проводила уроки этикета и хорошего поведения.       Спина — идеально-ровная, неестественно выгнутая, угол между согнутой рукой ровно тридцать градусов, мизинец отставлен прямо. Шери маман нашла бы, к чему придраться.       Как хорошо, что милая женщина находится в Пандемониуме, а не в Пентаграмм-сити и узнает о сыне только лишь из его собственной передачи.       Кофе из зерен средней обжарки, коньяк — горчит и плавится на языке, задавая настроение. Солнечный свет скользит по страницам книги и назойливо слепит глаза. Раздражение.       Все это вызывает лишь глухое раздражение. Давно он не испытывал других эмоций.       Быстрый, осторожный стук в дверь — улыбка вновь занимает лидирующую позицию.       — Ал? — юная мисс Магне смотрит беспомощно, жалобно закусывая нижнюю губу. Рубашка помята в районе локтевого сгиба, потеки туши у виска, брюки явно ношены не первый день — слишком неопрятно, принцесса. Аластор смотрит разочарованно.       — Да-да, милочка? — радио-демон ненавидит, когда его привычному распорядку мешают. Однако Чарли не раздражает до зубного скрежета. Она забавная, ее мировоззрение смешит — неплоха в качестве новой игрушки на некоторое время.       — Ал, я абсолютно не понимаю, что происходит со счетами за последний месяц. Благодаря твоей рекламе постояльцев все больше и больше, но денег нет совершенно. Я истратила уже почти все средства, выделенные отцом, хотя за бар и уборку отвечаешь ты. Я просто не понимаю.       Девчонка непосредственно запрыгивает рядом на подлокотник кресла, а когда Аластор начинает неторопливо пересматривать бумажки и делать тихие замечания, давать пояснения, слушает внимательно, быстренько делая в блокноте какие-то карандашные заметки. Они сидят так до самого вечера, и радио-демон почти не жалеет.       Аластор чувствует к этой невинной девчонке что-то родственное, отвратительно-теплое — в ней есть что-то безумное, горькое, яркое.       Злое. Родное.       Шарлотта, зевая, спешит делать обход по отелю, расспрашивая каждого посетителя о прошедшем дне, настроении и далее по списку. Аластора это смешило. Не плевать ли демонам на других?..       Вновь стук. Воздух начинает потрескивать, а Аластор злиться — что еще кому-то от него нужно?       — Специальная доставка для клубнички! — Энджел Даст улыбается ослепительно, держа одной рукой поднос, другой опираясь на дверь, третьей поправляя неугомонную челку, а четвертой — распахивая пиджак посильнее. Маленький паучок, по мнению Аластора, забавный тоже — слишком бесстрашный, невинный в своем разврате и беззастенчиво играющий на публику. Такого хочется сломать, снять маску с ебливой морды вместе с кожей, посмотреть, как юная проститутка стонет не от наигранного удовольствия, а от боли.       — Ты так много себе позволяешь, мон шери, — улыбка режет лицо пополам. — Еще немного и я заставлю тебя задуматься о собственном поведении.       — О, что ты, Аластор, я лишь подрабатываю помощником Хаска — терапия от Чарли, все такое, знаешь. Но если ты так предлагаешь, я весь твой, папочка, — Энджел соблазнительно облизывает губы и подходит к радио-демону, покачивая бедрами. — Накажи меня за плохое поведение.       — Прошу прощения, милый, тебе стоит обратиться за этим к кому-нибудь другому.       — Ох, ты разбиваешь мне сердце, но я, так уж и быть, отдам тебе твой заказ — вишневый ликер, настоянный на оленьей крови. Интересный выбор, Аластор.       Радио-демон стремительно выхватывает бутыль из руки паука и ровной походкой идет к столу. В одном из ящиков осторожно стоят пыльные бокалы — Аластор давно не принимал гостей. Никогда.       Энджел Даст — особый случай. Шлюховатый мальчишка все равно не отстанет.       — Бесплатное бухли-и-ишко, — радостно протягивает демоненок. Аластор смотрит свысока, изящно выгибая бровь. Энджел кажется ему стремительным, маленьким и глубоко-глубоко несчастным. Только в печали люди необдуманно совершают самые безумные поступки, чтоб забыться. Или по глупости.       Глупым же, Аластор, как ни странно, его не считал.       Мало кто удостаивался такой чести.       — Иди, протри от пыли, — скрипуче кидает радио-демон, даже не глядя на мальчишку. За окном раздается очередной взрыв, горят алым огни Пентаграмм-сити. Город, как обычно, просыпается к ночи, оживает. Аластор осторожно откладывает книгу на верхнюю полку, осматривает строгим взглядом голые стены и идеальный порядок, словно и не живет никто. То, что нужно.       Демон расправляет плечи и садится обратно в кресло. Энджел Даст звенит бокалами, разливая алую жидкость с приторно-сладкими вкусом, что аж выворачивает.       Аластор улыбается.       Оконный свет отражается в бокале, играя всеми оттенками рубинового. Кровь.       Яд. Боль. Страх.       — Зачем ты калечишь себя, Аластор? Одно дело разрушать все вокруг, но себя самого…       Радио-демон делает небольшой глоток.       Порез, еще один. Алая кровь тягуче стекает по коже, падая на кафель. Кап-кап. Кровавая дымка вокруг, заволакивает глаза — и на секунду он чувствует, чувствует тянущую боль, легкое пощипывание, когда порез стремительно заживает. Сверкает сталь — и вновь ослепительная боль прознает тело. Жаль, всего на секунду.       Почувствовать. Хоть что-то почувствовать, кроме глухого раздражения.       — Ты ежедневно разрушаешь себя, мой женоподобный друг. Ты истязаешь себя наркотиками, алкоголем, быть может, курением, непостоянным режимом сна, постоянным сексом и пытками ради денег. Денег на новые разрушения. Разве нет? — Аластор лениво покачивает жидкостью в бокале, закидывает одну ногу на другую, улыбка-укус, и он замыкается в себе вновь.       — Но это нормально для Ада, Аластор. Эти, как ты говоришь, разрушения приносят удовольствие.       — Мое, считай, тоже, — радио-демон противно смеется, немного запрокидывая подбородок. Мальчишка забавный, печется о нем, словно ему не похуй.       — Это неправильно, — смех Аластора пронзительно звенит в воздухе, изредка разбиваемый помехами. Энджел наконец садится прямиком на стол радио-демона, залпом допивая ликер.       Злость, сладкая, привычная, острая.       — Здесь все неправильное, милый ангел. Это Преисподняя, — Аластор запрокидывает голову. Привкус крови. Ядовитая злость.       Свет в номере мигает, и вот Энджел в какой-то момент оказывается у него на коленях. Аластор смотрит с интересом — что же ты будешь делать, глупый неосмотрительный паучишка?       — Если ты не хочешь говорить об этом, я сам выясню. Позже. Сейчас же можно было бы заняться чем-то более приятным, — Энджел елозит своей задницей на его ноге. Скучно. Вновь мальчишка ведет себя слишком предсказуемо, вызывая этим лишь раздражение. — Клубничка.       — Пожалуй, тебя все-таки стоит наказать, несносный мальчишка, — Аластор ослепительно улыбается, когда выворачивает паучью лапу. Бокал со звоном падает на паркет, а Энджел Даст воет от отрезвляющей боли.       Радио-демон губами собирает чужие слезы, пробует на вкус и с радостью слышит хруст чужих костей.

* * *

      Светает в Пентаграмм-сити поздно. Аластор стоит у окна, попивая ароматный эспрессо, собранный, правильный, застегнутый на все пуговицы, острый. Ослепительная, яростная улыбка-укус, посвященная пустоте и спящему на его кровати мальчишке.       Энджел уснул лишь под утро, баюкая сломанную руку — слишком низкого он ранга, чтобы регенерировать так же стремительно, как радио-демон.       Аластор, глядя на это, чувствует что-то кислое, неприятное, оставляющее осадок — зависть. Мерзкое ощущение.       Демон свысока наблюдает за разбредающимися после бурной ночи по домам демонами. Многие ползли в сторону его отеля. Через час проснется Чарли, вместе с ней — никому не нужный остывший завтрак, после — новые сделки, новые посетители, множество дел, внесенных в список на сегодня.       На кровати сопит новая помеха в его идеальном распорядке. Аластор чувствует, как воздух вокруг электризуется от злости.       Да уж, Энджел Даст не отвяжется.       Щелчок — и микрофон загорается красным.       — Доброе утро, Пентаграмм-сити! Впереди нас ждет очередной день, наполненный увлекательными муками и страданиями, а в программе — интервью с увлекательно-утомительным гостем, проституткой Энджелом Дастом, а также послеобеденные откровения Шарлотты Магне о ее неудачах и, конечно же, вечер джаза… Ха! Те, у кого вечером не будет играть джаз, совершенно точно достойны смерти…