красная граница

      Тонкая белоснежная спина надломом прогибается пронзительно, играет пошлая и заезженная музыка, черный шелк цепляется за металлический шест, глаза с поволокой, затуманенный алкоголем разум. Возбуждение, жар, грязь.       Комната наполнена этим отвратительным амбре. Прокушенные до крови пухлые губы, острая усмешка, цепкие паучьи лапы, гребущие деньги.       Аластор смотрит на все это с презрением. Отвратительно. Скучно. Пошло.       Энджел Даст резко покачивает бедрами, грудью — к обжигающе-холодному металлу. Наркотики, алкоголь и снова наркотики.       Вокруг запах пота и мерзости. Отвратительно. Как все это отвратительно.       Мальчишка заглядывают в самую пустоту — туда, где должна бы быть душа. Прошивает до самых костей. Аластор натягивают ярчайшую из своих улыбок. Энджел вновь прогибается, хватая ртом чьи-то грязные пальцы. Белоснежная задница, обтянутая карминовыми стрингами, вжимается в сверкающий металл.       Кровавые блики прожектора отчетливо ловят тонкую паутинку слюны, тянущуюся от губ Даста к чужим грязным пальцам.       Аластор смотрит скучающе на происходящее — демоны тают от одного только взгляда мальчишки, вытворяющего с шестом самые что ни на есть приличные по меркам Ада вещи. Музыка резко обрывается — истерика, кроваво-алый свет, падение, очередной прогиб.       Аластор бы сломал те самые пальцы один за одним, с наслаждением слушая отчетливый хруст и жалобные вопли мерзкого демона. Хотите ли вы увидеть настоящее веселье?..       Рядом стоит Чарли, смотрит с паникой, но — молчит. Звенят бокалы и стаканы, звенит смех, звенит у него в ушах. В его сторону летит чей-то окурок. Аластор морщится.       — Я думал, ты остановишь это, — он сам словно бы смотрит на Чарли с укором. Знала бы ее милая подружка, чему позволила твориться мисс Магне, чистка началась бы на пару месяцев раньше. Аластор не возражал. Это было бы… забавно.       — Ну, это же конкурс талантов, — Шарлотта криво улыбнулась, глядя на него огромными невинными глазенками. Подснежник, проросший в грязи. — Самовыражение — это очень важно на пути к исправлению, Ал.       Энджел Даст нетвердой походкой направляется в их сторону, по пути глотая виски из чьей-то бутылки и засасывая рот какой-то демонессы, попавшейся под его нетрезвую руку.       — …Поможешь мне их разогнать минут через десять? — Шарлотта выглядит жалко. Жмется к стене, стараясь опустить голову как можно ниже. Крепко сжимает в руке телефон, белеют пальцы.       — Сопровожу каждого до его номера лично, — Аластор сверкает желтой улыбкой, опираясь на хрипящий микрофон. В этом месиве и помех-то не слышно. Эфирное время истекает, демон разочарованно и как-то скорбно вздыхает. Никакого веселья.       — Идешь с кем-то трахаться, клубничный сутенер? — пьяным Энджел звучит еще более тонко и звонко. Глупый мальчишка. Ему бы учиться сейчас где-то на Земле или вдохновенно зачитываться заповедями в Раю, а не вдыхать дорожки и заниматься сексом за деньги. — Кто-то меня превзошел?       — Не торопи события, мой милый друг, — Аластор скрипуче смеется. — Меня подобное не интересует. Шарлотта, пожалуй, нашего дорогого паучка стоит вывести уже сейчас, не возражаешь?..       — Да… только, Ал, давай без кровопролитий, — Чарли смотрит встревоженно всего секунду, после ее отвлекают звон стекла и оглушающие звуки выстрелов.

* * *

      Аластор позволяет мальчишке повиснуть на себе, цепляться тонкими и ломкими руками за лацканы пиджака, дышать отвратительной смесью ароматов в лицо. Радио-демон представляет, как сдирает с него кожу живьем и подумывает, что это было бы неплохим завершением бессмысленной и скучной ночи.       В какой-то момент Энджел Даст резко толкает его к стене — Аластор не замечает подвоха, погруженный в собственные мысли. Мечтательная улыбка сменяется обычной кровавой. Ему жарко, горько и мерзко.       А еще безмерно, безмерно скучно.       Аластор бы с удовольствием медленно отрывал, одну за одной, руки этого наглого мальчишки, посмевшего к нему прикасаться. Хитрый прищур, мягкие прикосновения, алый, алый, алый — демон буквально видит, как из нежного белоснежного горла хлещет артериальная кровь.       Энджел Даст раздражает. Заинтересовывает.             Аластор бы с удовольствием оттолкнул его, виском — о кафельную стену, но… мама говорила, расстраивать тех, кто тебе дорог, — плохо.       Убивать, наверное, тоже.       А мальчишка постепенно становится дорог — с умильной улыбкой помогает Чарли совершать ежевечерний обход, за завтраком обсуждает свежие сплетни, постоянно смеется. А еще расписывает кровью Аластора стены в его же номере, пока радио-демон отходит от регенерации. Смотрит огромными винными глазами и молчит.       Пухлые щеки надуваются от злости, сверкают в алом лунном свете клыки, и Энджел сопит, помогая демону подняться. Укладывает в кровать, как мама в далеком детстве, и даже не претендует на свободное место рядом.       — Смотришь, будто я полное дерьмо, — мальчишка смотрит сверху вниз, покачиваясь на шпильках, полуголый, жаркий, безумный, пьяный. — Отец всегда мне говорил, что я полное дерьмо. А я не верил. Наверное, зря, да?..       — Если ты сейчас же не отойдешь, я вырву твои паучьи лапы, все восемь, — Аластор шипит зло, хрипит радио. Микрофон нервно мигает красным.       — Давай, — Энджел хитро улыбается вдруг. — Я об этом хотя бы не пожалею.       И прикусывает клыками его губы, пытаясь засунуть верткий язык в чужой рот. Влажно, жарко, мерзко. Аластора почти закоротило, волосы электризуются, воздух потрескивает.       Чарли просила без кровопролития…       Когти оставляют кровавые борозды на белом меху, и Энджел Даст стонет в его рот, закидывая тонкую ногу, закованную в высокий сапог, ему на талию. Жмется ближе.       Аластор смотрит скучающе. Временно позволяет.       Его это не интересует. Может, мальчишка наконец это осознает и бросит свои глупые затеи?       Аластор не двигается. Чужие когти путаются в его коротких волосах, одна из лап небрежно смахивает монокль. Радио-демон даже не пылает яростью — глупо, скучно и пошло. Типично. Никак не удивляет.       Даже мать Шарлотты ничем удивить не смогла. Так что же может жалкая шлюха?       Энджел вдруг отпускает его, смотрит прямо в темные глаза, хватает за острые плечи. И крепко обнимает.       Глаза Аластора удивленно распахиваются.       Тепло. Тишина пустынного коридора, редкий кровавый лунный свет, пробивающийся сквозь витражи, легкие и нежные поглаживания меж его рогов и чужое слабое дыхание где-то около оленьего уха.       Непростительно для Преисподней.       — Что ты творишь, глупый мальчишка? — через помехи отчетливо пробивается его настоящий голос, тихий, почти мелодичный, с п о к о й н ы й. Даже улыбка сползает с губ — Энджел Даст не смотрит. Никто не смотрит.       Непривычно. Неловко. Жутко.       — Проявляю заботу, — почти шепчет Даст. Почти трезво. Почти осознанно. Почти… приятно.       — Забота? От порно-звезды и проститутки? — вежливо уточняет Аластор. Легкие поглаживания не прекращаются. Пальцы легонько почесывают за ухом, когти подцепляют алый мех. Тепло. Тепло. Тепло. Аластору и сравнивать не с чем, но, возможно, так баюкает мать своего ребенка — неправильно, жутко. Хочется сломать эту атмосферу, вырвать сердце Энджела Даста, перед этим не спеша раздробив грудную клеть. Почувствовать горячую горько-соленую кровь на губах, уничтожить-уничтожить-уничтожить. Взгляд застилает алая пелена, отчетливо потрескивает старое радио, смешивая уродливые крики множества людей, у который демон когда-либо брал интервью.       — Каков джентльмен, такова и дама, — усмехается мальчишка, устраивая свой подбородок меж его рогов.       — Ты не дама.       — Для тебя стану кем угодно, сладкий, — хмыкает Энджел Даст.       И Аластор… верит.

* * *

      Писчее перо изредка поскрипывает на свежей бумаге, оставляя небольшие бороздки. Мелкий убористый почерк тщательно заполняет собой уже третью страницу чужих отчетов. Чарли сидит рядом, уронив голову на скрещенные руки. Зевает, смотрит сонно.       Комната пропахла дешевыми сигаретами Энджела Даста — Аластор морщится. Мальчишка убирается прочь лишь под утро, так и не добившись от радио-демона никакой реакции. Прихватывает с собой одну из книг и забывает свои сапоги рядом с креслом. Босой и полуголый бредет на свой этаж.       — Правила этикета говорят, что мне стоит извиниться за вчерашнее, — мисс Магне смотрит странно, внимательно и вдруг едва улыбается.       — Ничего. У Хаска в баре закончился выделенный тобой алкоголь, и все разошлись самостоятельно. Самых отчаянных мы заставили, — Чарли почти шипит, едкая улыбка растягивает тонкие губы в нить, что вот-вот — и порвется.       Аластор делает глоток уже остывшего кофе, осторожно поправляет серую рубашку, случайно задевая ладонью пепельницу. Хмурится. Беспорядок.       Глупый мальчишка привносит в его существование лишь беспорядок.       Это раздражает.       Улыбка растекается обжигающей патокой на губах, его волосы пропахли Энджелом, все вокруг пропахло Энджелом — маленький паучок ненавязчиво плетет свою паутину, загоняя его в опасные сети. Опасные. Для самого Даста.       — Это отчет по тратам на еду и алкоголь в этом месяце, — Аластор подписывает новый чистый лист. — Уверен, здесь не хватит и стопки бумаги, но большую часть расходов я покрою. Остальное можешь отправить Люциферу.       — Спасибо, Ал, — благодарно выдыхает принцесса Ада, немного съезжая по стулу вниз. — Все эти планы и отчеты такие ску-у-учные.       — Как и ты. Ха! — Аластор смеется почти раздраженно, но Чарли даже лицом к нему не поворачивается. Задумчиво залипает взглядом куда-то в угол.       — Это сапоги Энджела?..       — Мальчишка был настолько пьян, что просто не мог идти. Я ему немного помог.       — Хорошо, что только сапоги, а не ноги, — хмуро усмехается Шарлотта, сгребая к груди исписанные радио-демоном бумажки.       — Хотелось, — легко кидает Аластор, не отвлекаясь от монотонной работы. Мисс Магне вздрагивает и спешит покинуть чужие покои. Щелчком пальцев демон призывает Ниффти для уборки, подходит к большому шкафу, вытягивая один из фраков.       Идеально-выглаженный, рубашка, застегнутая под горло, аккуратная бабочка-удавка — острый, звонкий, пугающий. Жуткая улыбка растягивает потрескавшиеся губы. То, что надо.       Ах, дела-дела.       Жалкий демон, задолжавший ему парочку невыполненных приказаний, стремительно мчит по улицам Пентаграмм-сити, словно пытаясь добежать до самого Лимбо. Аластор хохочет, глядя, как по щелчку пальцев тот бесполезно барахтается в алой дымке.       Ну, а еще эта падаль способствовала грязи, творившейся вчерашним вечером. Лезла своими грязными пальцами мальчишке в рот, пачкая.       Аластор вдавливает демона туфлей в разломанную асфальтную крошку, втирая того в дорожную пыль, где ему самое место.       Его убийство даже не приносит должного удовольствия — это дежурно, это привычно. Когти распарывают грудную клетку, теплая кровь течет сквозь пальцы. Отчаянные крики служат отличным музыкальным сопровождением к сегодняшнему эфиру.       Металлический вкус наполняет рот, Аластор смеется, запрокинув голову, и наполнявшее его весь день раздражение вдруг отпускает. Он смотрит серьезно, не снимая улыбки с лица.       Возвращается в номер устало, снимает фрак, осторожно вешая в шкаф, расстегивает первые пуговицы рубашки, стягивает растрепанные короткие волосы в хвост и снимает монокль, надевая взамен обыкновенные очки. Мягкие подушки окутывают, с тихим шорохом перелистываются страницы книги, на языке горчит чистый спирт.       Хочется словно бы избавиться, очиститься от этого всего.       Свобода, спокойствие, приятное одиночество. Привычный распорядок.       Через полчаса где-то приходит Энджел. Рушит все.       Конечно же.