Two three. No, four, and what is this, a new world?

2018 – 2020 гг. (До терактов) Пригороды. Гараж. Всё началось задолго до того, как в сумке Долли щелкнул первый детонатор. Апокалипсис не рождается за один день. Он зреет годами, как гнойник под кожей гниющего города. Дэймону было пятнадцать, когда он впервые перешагнул порог старого кирпичного гаража на окраине. В воздухе густо пахло машинным маслом, сыростью и дешевым пивом. В углу, на продавленном автомобильном кресле, тихо похрапывал батя Арвида. Он был запойным, но удивительно добрым мужиком. Из тех, кто никогда не повышал голос, а просто медленно растворял свою жизнь на дне бутылки, позволяя пацанам сутками торчать среди ржавого железа, лишь бы не шатались по подворотням. В пятнадцать Дэймон не был Левиафаном, да и это очевидно, нн был пухлым, нескладным подростком, который предпочитал смотреть на мир из-под натянутого капюшона. Мог часами сидеть на перевернутом ведре, ковыряясь в старых платах, пока Арвид с Робертом спорили о какой-то ерунде. Роберт тогда был другим. Он был живым, громким, постоянно таскал какие-то идеи, как заработать деньжат на перепродаже старых телефонов. Роберт был тем клеем, который держал их троих вместе. Они были просто пацанами, предоставленными сами себе в мире, которому было на них насрать. Они видели, как их родители горбатятся за копейки, как город выплевывает людей на обочину, и внутри них медленно, капля за каплей, копилась глухая, невысказанная злость. А потом Дэймону исполнилось семнадцать. И в их школу перевелась Долли. Она появилась в середине осени. В безразмерной куртке, с темными, огромными глазами, в которых было столько холодной, взрослой пустоты, что об неё можно было порезаться. Она ни с кем не разговаривала. Просто садилась на заднюю парту и смотрела в окно так, словно этот мир уже давно умер. Для Дэймона мир перевернулся в одну секунду. Это не была смазливая школьная влюбленность. Это был физический, ломающий кости удар. Он смотрел на нее и видел свое собственное отражение. В ту первую неделю Дэймон перестал есть. Буквально. Его желудок скрутило спазмом от нервного напряжения, от первобытного ужаса и восторга, которые накатывали каждый раз, когда она проходила мимо. За семь дней он скинул десять килограммов. Мягкий, пухлый пацан исчез, сгорев в лихорадке невысказанного чувства. Лицо заострилось, скулы обтянуло бледной кожей, во взгляде появилась та самая ледяная, хищная резкость. Долли заметила его не потому, что он похудел, она заметила его, потому что он был единственным, кто не пытался её жалеть. Она просто пришла к ним в гараж вместе с Робертом в один из дождливых вечеров. Батя Арвида спал в своем кресле. Арвид ковырялся в карбюраторе. Долли молча подошла, достала сигарету и вставила в губы. Дэймон так же молча чиркнул зажигалкой. Их глаза встретились поверх огонька. И в этом секундном зрительном контакте было сказано больше, чем в тысяче признаний. Они никогда не афишировали свои отношения. Их любовь была темной, тяжелой, как вода на дне колодца. Она выражалась в том, как они сидели плечом к плечу на холодной крыше гаража, выкуривая одну сигарету на двоих. Они были двумя сломанными шестеренками, которые идеально совпали зубьями. Время шло. Ненависть к системе росла в них органично, как плесень. Они видели, как Роберт начал ломаться. Как его наивные попытки вырваться из нищеты столкнулись с бетонной стеной реальности, и он начал искать утешение в дешевой дури. Роберт угасал на их глазах, превращаясь из старшего брата в дерганого торчка. Дэймон никогда не призывал к насилию. Но его мозг собирал эти фрагменты — сломанного Роберта, спившегося старика, пустые глаза Долли — в одну гигантскую, уродливую картину мира. Мира, который заслуживал только одного. Быть стертым в порошок. И кто-то должен был чиркнуть спичкой.