Two three. No, four, and what is this, a new world?

2016 г. (За два года до гаража) Муниципальное кладбище. Пригороды. Мерзлая земля стучала по дешевой, покрытой хреновым лаком крышке гроба с методичностью метронома. Тук. Тук. Тук. Этот звук не вызывал слез. Он вызывал лишь глухую, пульсирующую тошноту. Кладбище было практически пустым. Пара дальних родственников, кутаясь в дешевые пальто от пронизывающего ноябрьского ветра, то и дело поглядывали на часы. Священник, которому заплатили по минимальному тарифу, монотонно бубнил заученные слова о царствии небесном, даже не пытаясь изобразить сочувствие. Для Системы это были просто очередные похороны. Очередная галочка в муниципальном реестре убыли населения. Четырнадцатилетний Дэймон стоял у края ямы. На нем была слишком большая, мешковатая куртка, в карманах которой он до побеления костяшек сжимал кулаки. Он смотрел на гроб своего отца и не чувствовал ничего, кроме брезгливой, ледяной пустоты. Всё началось полгода назад, когда рак начал жрать бабку — мать отца. Дэймон почти не помнил эту вечно недовольную, сухую старуху, но для отца она была центром вселенной. Здоровый, сильный мужик превратился в жалкую, скулящую тень. Он влез в чудовищные долги, продал всё, что имело хоть какую-то ценность, чтобы оплатить её счета из хосписа. Система с радостью выдоила из них каждый цент, а потом старуха всё равно сдохла, захлебнувшись собственной кровью на больничной койке. Дэймон думал, что после похорон бабки всё закончится. Что отец наконец-то посмотрит на него. На своего живого, родного сына, которому нужно было что-то жрать и как-то жить. Но отец на него так и не посмотрел. Через две недели после смерти старухи Дэймон вернулся из школы, бросил рюкзак в коридоре и услышал скрип. Тяжелый, ритмичный скрип старой потолочной балки на чердаке. Опрокинутая табуретка валялась на пыльных досках. Дэймону не нужно было закрывать глаза, чтобы вспомнить ту картину. Посиневшее лицо. Вывалившийся язык. И толстая нейлоновая веревка, глубоко, до мяса, впившаяся в шею человека, который должен был быть его защитником. Отец не оставил записки. Он просто не смог жить без своей мамочки. Ему было настолько плевать на то, что будет с его сыном, что он даже не потрудился запереть чердак. Работники морга постарались на славу. Сейчас, на дне ямы, на отце была рубашка с неестественно высоким, жестким воротником, а багровая странгуляционная борозда скрывалась под толстым слоем дешевого тонального крема. Но Дэймон знал, что она там. Он сам перерезал эту веревку кухонным ножом, пока ехали копы, и сам смотрел, как тяжелое, мертвое тело рухнуло на доски. Глядя, как могильщики равнодушно закидывают гроб лопатами, подросток сделал самое страшное открытие в своей жизни. Привязанность — это патология. Взрослые — это слабые, сломанные куски мяса, готовые бросить тебя в любой момент ради собственных психозов. Его собственный отец выбрал болтаться в петле из-за мертвой старухи, оставив сына гнить в этом сером, равнодушном аду в полном одиночестве. Священник захлопнул свою книжечку. Социальный работник, стоявшая неподалеку, уже держала наготове бумаги для отправки Дэймона в систему детских приютов. Подросток стоял у свежего холмика мокрой земли. Ветер швырял в лицо колючую ледяную крошку, но Дэймон не чувствовал холода. Внутри его грудной клетки стремительно кристаллизовался абсолютный, мертвый лед. В этот день он понял главное правило этого мира. Никому нельзя верить. Ни на кого нельзя опираться. Люди — это просто расходный материал. И если этот мир работает по законам бездушной мясорубки, где всем друг на друга плевать, значит, нужно стать тем, кто крутит ручку. Наивный, испуганный мальчишка остался лежать в этом дешевом гробу вместе со своим слабым отцом. А от могилы медленно, засунув руки глубоко в карманы куртки, уходил человек, внутри которого только что был заложен первый фундамент Империи Пепла.