Two three. No, four, and what is this, a new world?

Эра 3. Сегмент 4. Цикл 12. Денвер. Сектор Долли-0. Крио-лаборатория. Здесь не было места чудесам. Воскрешение оказалось грязным, тошнотворным и абсолютно индустриальным процессом, попирающим законы термодинамики и оскорбляющим саму суть человеческой природы. Это была не магия, а агрессивная, бескомпромиссная биохимия, помноженная на фанатизм. В центре стерильного зала, залитого мертвенно-холодным, режущим светом бестеневых хирургических ламп, глухо пульсировал колоссальный промышленный Био-Реактор. Внутри трехметрового цилиндра из армированного поликарбоната, в тяжелом, вязком янтарном растворе гипероксигенированного перфторуглерода и синтетической амниотической жидкости, плавало обнаженное тело. К нему тянулись десятки силиконовых катетеров, подобных уродливой искусственной пуповине, ритмично вкачивающих в формирующуюся венозную систему протеиновые коктейли, иммунодепрессанты и гормональные стимуляторы. Тридцать долгих, мучительных месяцев инженеры Империи вываривали генетический экстракт из криогенно замороженного костного мозга оригинальной Долли. Они выщелачивали некротизированные ткани в высокоскоростных центрифугах, прогоняя уцелевшие цепочки нуклеотидов через агрессивные ретровирусные катализаторы и амплификаторы ДНК. С помощью полимеразной цепной реакции и химических ингибиторов, подавляющих естественный клеточный апоптоз, они заставили плюрипотентные стволовые клетки делиться с чудовищной, неконтролируемой онкологической скоростью. Мертвый биоматериал превратился в органический принтер: в кислотных ваннах заново сплетались мышечные волокна, наращивался хрящевой каркас, а спирали уцелевшей ДНК слой за слоем воссоздавали внутренние органы, формируя пугающе безупречную, лишенную шрамов реплику. Но пока это был лишь пустой кусок мяса. Идеальный, бледный до синевы, слепой биологический сосуд с бьющимся, но абсолютно стерильным сердцем. Чтобы зажечь в нем свет, Архитектору предстояло совершить акт жесточайшего цифрового изнасилования высшей нервной деятельности. Дэймон стоял у стального пульта управления, впиваясь побелевшими от невыносимого напряжения пальцами в его холодный край. Его глаза, превратившиеся в две бездонные, маниакальные черные дыры, неотрывно смотрели сквозь толстое стекло на затылок клона. Там, в основании черепа, пробивая мягкую, еще не до конца кальцинированную затылочную кость и проникая сквозь мозговые оболочки прямо в продолговатый мозг, был безжалостно вживлен инвазивный массив из семидесяти двух вольфрамовых микроигл. От этого блестящего металлического венца, утопающего в бледной коже и пузырьках питательного геля, тянулись толстые, экранированные кабели оптоволокна. Они уходили прямо к серверам Цитадели — гудящим, раскаленным машинам, в которых на магнитных накопителях томилась оцифрованная, расщепленная на терабайты бинарного кода человеческая душа, готовая под напряжением хлынуть по проводам, чтобы выжечь этот чистый, девственный разум своей кровавой памятью. — Инициировать нейро-импринтинг, — голос Дэймона сорвался на сухой, надломленный хрип. Это был первый раз за три года, когда в его тоне прозвучал первобытный, парализующий страх. — Запуск протокола «Коннектом», — отозвался старший инженер. По его серому лицу катился ледяной пот. — Электрохимическая стимуляция синапсов активна. Давление цереброспинальной жидкости на пределе. Это была трепанация без скальпеля. В пустую, гладкую кору головного мозга клона под напряжением в триста милливольт начали вбивать эксабайты данных. Нейросеть прошивала аксонные связи, насильно заставляя синапсы замыкаться, выстраивая архитектуру её памяти. Звук её голоса из старых записей, оцифрованные воспоминания Дэймона о том, как она курила на крыше, как смотрела на него в том блядском гараже — всё это превратилось в концентрированный электрический ток. Тело в реакторе страшно выгнулось. Вязкий гель пошел пузырями. Глаза под полупрозрачными веками начали бешено вращаться. Мозг буквально закипал, формируя два десятилетия человеческого опыта за несколько минут. Из ушей и носа клона в янтарную жидкость брызнули тонкие струйки черной крови — капилляры лопались от внутричерепного давления. В лаборатории дико завоняло озоном, горелым кератином и сырым, парным мясом. — ЧСС триста сорок! — заорал техник, с ужасом глядя на красные графики. — Архитектор, мы теряем её! Кора не выдерживает термической нагрузки, начинается некроз тканей! — КАЧАЙ, СУКА! — взревел Левиафан. Он одним прыжком оказался рядом с инженером, впечатав его лицом в монитор. — Всю её! До последней ебаной секунды на том ранчо! Качай, пока она не вспомнит, как пуля пробила ей ребра! Система взвыла на пределе мощностей. Тело в колбе забилось в судорогах такой силы, что титановые крепления на запястьях до кости содрали бледную кожу. Последний электрический импульс — воспоминание о собственной смерти — ударил по её амигдале. Кардиомонитор издал пронзительный, сплошной писк. Прямая линия. Клиническая смерть от болевого шока. — Дефибрилляция! Прямо через гель! Десять киловольт! — рявкнул Дэймон, отшвыривая техника и сам остервенело вбивая команду в терминал. Удар тока прошил толщу жидкости. Тело подбросило. Еще удар. И еще. Внезапно реактор с глухим, утробным звуком раскрыл дренажные клапаны. Десятки галлонов янтарной слизи, смешанной с сукровицей и кровью, выплеснулись на стерильный белый кафель водопадом. Титановые замки отщелкнулись. Сорок килограммов мокрого, дрожащего мяса с влажным, тяжелым шлепком рухнули на пол. Она лежала в этой луже, слепая, голая, опутанная оторванными датчиками, как выброшенный на берег выпотрошенный дельфин. Дэймон рухнул на колени прямо в эту слизь. Он не замечал ни вжавшихся в углы техников, ни Эбигейл, застывшую у дверей. Он полз к ней на четвереньках, скользя в геле, сдирая кожу на коленях, задыхаясь от невыносимого, разрывающего грудь предвкушения. Её грудная клетка дернулась. Один раз. Второй. И вдруг из её горла вырвался хриплый, булькающий звук — она выкашляла на кафель сгусток розовой жидкости и сделала первый, судорожный, жадный глоток отравленного воздуха. Она открыла глаза. В этих огромных, черных глазах не было пустоты клона. В них за долю секунды пронеслась вся оцифрованная, вбитая током память. В них с грохотом обрушился весь пиздец старого мира: холодная грязь ранчо, оглушительный треск полицейских рупоров, чавкающий звук пули, разрывающей её живот, и его удаляющаяся спина. Миллиарды искусственно спаянных нейронов прямо сейчас орали от фантомной боли. Она вспомнила всё. И она осознала, что он сделал. Она была мертва. Она спала в идеальной, теплой пустоте, где не было ни страха, ни вины. А он выскреб её оттуда своими грязными руками и засунул обратно в этот воняющий химикатами морг, просто потому, что, сука, не мог вынести своего собственного одиночества. — Долл... — прошептал Дэймон. По его серым, изрезанным собственными ногтями щекам текли настоящие, человеческие слезы. Он протянул к ней дрожащие, перемазанные в геле руки. — Я вернул тебя. Я всё исправил, слышишь... мы дома... Долли сфокусировала на нём взгляд. Её лицо, искаженное спазмом первых секунд жизни, внезапно превратилось в маску чистой, неразбавленной, хтонической ярости. В ней не было слов. Связки еще не могли сформировать звук. Её новые, выращенные в реакторе мышцы сработали на голом животном инстинкте и всепоглощающей, черной ненависти. Она резко, по-змеиному подалась вперед, опираясь на одну скользкую руку, и с чудовищной силой впечатала кулак прямо в лицо Архитектора. ХРЯСЬ. Звук ломающейся носовой перегородки эхом отскочил от кафельных стен. Дэймона отбросило назад. Брызги его густой, темной крови веером разлетелись по безупречно белому полу. Он оперся на руки, судорожно глотая воздух и сплевывая кровавые сопли. На его лице, перекошенном от удара, медленно расплывалась та самая безумная, блаженная, больная улыбка. — Да... — булькнул он, глядя на неё снизу вверх. — Давай, Долл... покажи, что ты живая... Она вскочила на ноги, пошатываясь, скользя босыми ступнями в луже. В её глазах лопались капилляры. Она схватила с хирургической каталки тяжелый металлический лоток, сбросив на пол скальпели и зажимы, и с диким, срывающимся нечеловеческим воплем обрушила кусок медицинской стали на голову Дэймона. Угол лотка рассек ему лоб до самого черепа. Кожа лопнула с влажным треском. Кровь хлынула густым, почти черным потоком, мгновенно заливая левый глаз, ослепляя его, заливая воротник черной куртки. Он завалился на бок. Он даже не попытался поднять руки для защиты. Левиафан, по чьему щелчку пальцев сгорали штаты, просто развернулся к ней, снова встал на четвереньки и пополз вперед, оставляя за собой широкий, мокрый багровый след. — СУКА! ЕБАНЫЙ ТЫ ТРУС! — закричала Долли. Её голос рвался, неразработанные связки резало адской болью, изо рта брызгала кровавая слюна. Она бросилась на него. Оседлала его бедра, всем своим весом вдавив его спиной в жесткий, холодный кафель, и начала методично, исступленно вбивать кулаки в его лицо. — ТЫ БРОСИЛ МЕНЯ! — визжала она, нанося удар за ударом, вкладывая в них всю физику своего нового тела. — ТЫ БРОСИЛ МЕНЯ ТАМ ПОДЫХАТЬ, УБЛЮДОК! ЗАЧЕМ ТЫ МЕНЯ ДОСТАЛ?! ЗАЧЕМ?! Удар. Кожа на скуле Дэймона лопнула, обнажив белую кость. Удар. Его левый глаз мгновенно заплыл черно-багровой гематомой, превращаясь в пульсирующую щель. Удар. Нижняя губа Архитектора порвалась пополам, обнажая окровавленные десны и пару выбитых зубов. Он лежал под ней, захлебываясь в собственной крови, и... смеялся. Он смеялся, давясь кусками выбитых зубов, и тянул к ней свои трясущиеся, слабые руки, пытаясь просто коснуться её мокрого, голого, дрожащего плеча. Каждое её прикосновение, каждый глухой удар, дробящий его лицевые кости, был для него высшим экстазом, искуплением, которого он ждал пять лет. Это была не химическая трепанация. Это была её воля. Это была единственная реальная, настоящая вещь во всей его выдуманной, стерильной Империи. — Я... не отпущу... — сипел он сквозь кровавую пену, пузырящуюся на порванных губах. — Иди ко мне... Долл... обними меня... — СДОХНИ! СДОХНИ, ТВАРЬ! — она ударила его локтем в челюсть. Сустав жалобно щелкнул, смещаясь в сторону. Прошло десять минут. Двадцать. Пол в лаборатории превратился в скользкий, красно-желтый каток из амниотической жидкости, мочи и крови. Долли била его, уже не понимая, куда бьет. Она сдирала кожу со своих собственных костяшек о его череп. Белые хрящи на её фалангах уже просвечивали сквозь кровавое месиво, ногти были сорваны. Она избивала его за Гараж, за Арвида, за каждую секунду пулевой агонии, которую он заставил её пережить заново при загрузке. Она впивалась скользкими пальцами в его горло, пыталась выдавить ему уцелевший глаз, рыча, как дикое животное. А Дэймон просто подставлялся. Он стал для неё куском мяса, поглощающим её ненависть. Каждый раз, когда она, задыхаясь, сбивала его с ног или отшатывалась, чтобы перевести дух, он, шатаясь, харкая кровавыми сгустками, цепляясь за медицинские стойки, снова полз к ней. Это было жалкое, омерзительное зрелище. Бог Америки скулил, ползая в собственных соплях и крови. — Пожалуйста... — мычал Левиафан, цепляясь непослушными, скользкими пальцами за её лодыжки, пока она пинала его в грудь, ломая ребра. — Просто... дай мне... почувствовать тебя... ударь еще... только не исчезай... Эбигейл стояла у дверей, побелев как мел. Её рука на рукояти пистолета дрожала так, что лязгала кобура. Она видела, как голая девчонка в буквальном смысле забивает их Бога в фарш, но приказ Архитектора сидел в её отравленном мозгу намертво: «Что бы ни происходило — не вмешиваться. Иначе я сдеру с вас кожу». На тридцать пятой минуте биология взяла свое. Новые, только что выращенные в реакторе мышцы Долли, не имеющие выносливости, окончательно отказали. Молочная кислота затопила ткани, сжигая последние крохи АТФ. Её легкие горели, словно в них залили кислоту. Её кулаки превратились в бесформенные, пульсирующие куски мяса. Она попыталась замахнуться еще раз, чтобы ударить его по изломанной шее, но её рука бессильно, как перебитая плеть, упала вниз. Ярость выгорела дотла. Кончилась. Внутри не осталось ничего, кроме бесконечной, парализующей пустоты, дикой физической боли в разбитых руках и удушливого, железистого запаха крови. Долли с тяжелым, надрывным, свистящим стоном осела на пол рядом с ним, завалившись на бок в красную лужу. Её грудь судорожно ходила ходуном. Она больше не могла пошевелить даже мизинцем. Она смотрела на ослепительные потолочные лампы, и по её щекам, смешиваясь с брызгами его крови, текли слезы абсолютного, черного отчаяния. Ей некуда было деться. Она была заперта в теле, которое ненавидело само себя. Рядом с ней раздался влажный, чавкающий шорох. Дэймон, чье лицо превратилось в бесформенный, освежеванный кусок отбивной, медленно подтягивался к ней на локтях. У него было сломано три ребра, челюсть висела неестественно криво, левого глаза не было видно из-за раздувшейся фиолетовой гематомы. Он оставлял за собой широкую, жирную багровую полосу. Он полз к ней с маниакальным, пугающим упорством мертвого насекомого. Сантиметр за сантиметром. Хрипя и задыхаясь. Наконец, он оказался вплотную. Он протянул трясущуюся, липкую от крови руку. Долли слабо дернулась, инстинктивно пытаясь отползти, вжаться в ножку металлического стола, но сил не было. Она просто зажмурилась, ожидая удара, ожидая, что он отомстит. Его изувеченная рука мягко, почти невесомо легла на её голое, скользкое от геля и пота плечо. Дэймон медленно, с животной осторожностью, словно боясь, что она снова растворится в воздухе, подтянул своё изломанное тело и прижал её к своей избитой, хрипящей груди. Долли замерла. В нос ударил резкий запах его крови, ледяного пота и того самого, едва уловимого запаха озона и дешевых сигарет, который прошивал её нейроны фантомами из 2018-го года. Она лежала в объятиях чудовища, чье лицо было разорвано её же руками, в центре стерильной лаборатории, построенной на костях миллионов людей. Он не душил её. Он просто уткнулся разбитым в кашу лбом в её макушку и начал тихо, прерывисто выть — не от боли, а от того, что под его пальцами бился настоящий, живой пульс. И когда его руки, слабые, дрожащие, но такие до одури, до тошноты знакомые, крепко сжали её, закрывая от холода этого вымороженного, искусственного мира, её истерика внезапно сломалась. Весь этот кошмар, вся эта химическая утопия вокруг них, мертвый континент, Арвид с простреленной головой — всё это схлопнулось. Мир действительно сгорел. Остались только они вдвоем, запертые в этом подвале, в луже собственной крови и геля. Внешнего мира больше не существовало. За дверью были только лоботомированные рабы и яд. Ей некуда было идти. Она медленно, неуверенно подняла свои стертые до костей, кровоточащие руки. Её пальцы, скользя по мокрой тактической ткани, вцепились в его промокший, грязный плащ на спине. Она сжала ткань так сильно, что её порванные костяшки снова закровоточили. — Какой же ты конченый... больной уебок, Дэйм... — прохрипела она, утыкаясь перемазанным лицом в его разбитое, хрустящее при каждом вдохе плечо. Её голос сорвался, и она залилась тихими, горькими, смиренными слезами. Слезами человека, который понял, что из этого гаража они так никогда и не вышли. Дэймон зарылся изуродованным лицом в её мокрые от геля волосы, пачкая их своей кровью. Его асимметричная, страшная улыбка, обнажающая выбитые зубы, была сейчас самой искренней и пугающей эмоцией, которую эта планета видела за последние пять лет. — Я знаю, милая... — просипел Архитектор, задыхаясь от боли и абсолютно больного, невыносимого счастья. Кровавая слюна пузырилась на его губах. — Я знаю. Но я больше никуда не убегу.