Two three. No, four, and what is this, a new world?

Эра 3. Сегмент 6. Цикл 17. Трасса I-70 — Внутреннее кольцо Денвера. Искореженный, дымящийся остов трофейного броневика «Кугуар», угнанного у растерзанного картеля, не просто ехал — он с предсмертным, лязгающим воем прогрызал себе путь сквозь плотный химический смог Невады, оставляя на потрескавшемся асфальте жирные полосы вытекающего антифриза. Его лобовое бронестекло было выбито шквальным огнем, переднее колесо с визгом скрежетало голым ободом, высекая фонтаны ослепительных искр, а на помятом бампере намертво запеклись куски плоти и внутренностей тех неудачников, что посмели встать на пути этой стальной колесницы смерти. Внутри этой движущейся могилы, наглухо пропитанной едким амбре сгоревшего кордита, пролитого дизельного топлива и густой, железистой вонью свежей артериальной крови, разворачивался поистине сюрреалистический акт полевой хирургии. Моисей, чье абсолютное, вымороженное хладнокровие граничило с чистейшей социопатией, сидел на корточках посреди трясущегося десантного отсека, сжимая в зубах тактический фонарик. Его залитые по локоть в чужой и своей крови руки с механической, безостановочной скоростью заливали медицинским клеем и стягивали толстыми хирургическими скобами то месиво из разорванных мышц и раздробленных ребер, которое осталось от левого бока Райкера, потерявшего руку в самоубийственном прыжке на роторный пулемет. Русский штурмовик лежал на ребристых стальных полах, вцепившись побледневшими пальцами уцелевшей правой руки в пустой патронный ящик, и вместо того чтобы биться в агонии от шока, лишь истерично, надрывно смеялся, сплевывая розовую пену прямо под ноги нависающему над ним Даниэлю. Двухметровый украинский гигант, чья простреленная нога была наспех закована в искрящуюся экзоскелетную шину, готов был голыми руками задушить этого однорукого ублюдка за его выходку, но в его потемневших глазах плескалась такая монументальная, первобытная братская преданность, которую не смогла бы выжечь ни одна доза синтетического яда. Алекс, с маниакальным религиозным упоением стирающий куски чужого серого вещества со своего зазубренного тесака, беспрерывно бормотал псалмы, перемешанные с отборным матом, пока Ник и Филип, словно две абсолютно бесстрастные машины смерти, контролировали сектора через пробитые бойницы, охраняя покой своей израненной, но непобежденной стаи. Микродозы «Омеги-Ультра», ритмично впрыскиваемые встроенными в их затылки помпами, превращали боль в отдаленный, глухой статический шум, разгоняя их пульс до запредельных скоростей и превращая шестерых выброшенных на обочину мигрантов в Абсолютных Хищников разрушенного мира. Когда дымящаяся, изрешеченная пулями туша броневика, наконец, ворвалась на внутренний гранитный двор денверского Капитолия, с размаху врезавшись в мраморную клумбу и окончательно издав предсмертный хрип заглохшего двигателя, сотни выстроенных в идеальные шеренги лоботомированных гвардейцев Пепла даже не шелохнулись, не в силах своими выжженными мозгами обработать этот концентрированный сгусток первобытного хаоса. Они вывалились на безупречные гранитные плиты, оставляя за собой широкие, грязные кровавые следы. Даниэль и Моисей тащили на своих плечах полумертвого, но продолжающего грязно шутить Райкера, в то время как Алекс, поигрывая окровавленным тесаком, громко приветствовал застывшие статуи охраны истошным, издевательским воплем, провозглашающим триумфальное возвращение Ублюдков Вавилона. На вершине центральной лестницы, словно высеченная из черного обсидиана богиня тотальной войны, их ждала Эбигейл. Её форма была безупречно чистой, а взгляд ртутных глаз, заблокированный циркулирующей в венах «Омегой-Блэк», оставался ледяным и пустым, когда она молча приняла из рук Филипа взломанный криптоключ от дамбы, даже не поморщившись при виде висящего на волоске от смерти русского штурмовика. Для нее они были лишь расходным материалом, выполнившим свою функцию, но для существа, сидящего в глубине Тронного зала, они представляли собой нечто гораздо более ценное. Тяжелые дубовые двери с глухим, раскатистым стоном разошлись в стороны, впуская израненный отряд в пропитанный запахом озона и гнетущей тишиной монументальный мрак зала. Элитная стража, закованная в тяжелую броню, инстинктивно напряглась, услышав шаги этих грязных, пахнущих бойней чужаков, которые, вопреки всем законам Империи Пепла, даже не подумали опуститься на колени перед своим создателем. Они стояли прямо, тяжело опираясь друг на друга, бросая дерзкие, налитые кровью взгляды прямо в лицо Левиафану, потому что в их венах не было ни грамма рабской покорности — лишь чистый, звенящий адреналин выживших победителей. Дэймон Смит, облаченный в свой вечный, покрытый прахом тактический плащ, плавно поднялся с Трона, заставив призраки Долли и Арвида, с интересом разглядывающих эту кровавую процессию, замолчать и раствориться в тенях. Архитектор медленно спустился по мраморным ступеням, его бесшумные шаги казались скольжением змеи, пока он не остановился вплотную к Даниэлю и истекающему кровью Райкеру, чей изуродованный бок и отсутствующая рука представляли собой наглядное пособие по анатомии разрушения. Взгляд Архитектора, вечно затопленный стерильной, непроницаемой пустотой, вдруг неуловимо дрогнул. Сквозь глухую, ледяную маску Левиафана на какую-то долю секунды прорвался извращенный, почти маниакальный восторг безумного творца, внезапно обнаружившего в своей выверенной химической лаборатории идеальную, непостижимую мутацию. Посреди целого континента, до краев набитого миллионами лоботомированных рабов и слепых культистов, монотонно бормочущих молитвы Пеплу, эта шестерка истекающих кровью, переломанных выродков возвышалась, словно ржавый, зазубренный мясницкий тесак, с размаху вбитый в белоснежный мрамор его Империи. В их истерзанных телах не было ни грамма слепой религиозной покорности, ни рабского трепета перед божеством — только чистый, концентрированный инстинкт выживания, черный юмор и первобытная, стайная ярость. Это была не послушная паства, а абсолютные, совершенные хищники, альфа-звери сгоревшего Вавилона, чья воля оказалась крепче любой синтезированной «Росы». И Дэймон Смит, самопровозглашенный бог мертвой Америки, стерший с лица земли целые государства, испытывал к этим наглухо отбитым психопатам искреннее, глубокое, почти братское уважение. Уголок его изорванных губ медленно пополз вверх, растягиваясь не в привычный оскал сумасшедшего диктатора, а в жестокую, торжествующую улыбку человека, оценившего смертоносную красоту своего лучшего оружия. — Вы — худший, самый непредсказуемый биологический мусор, который когда-либо ступал по этому паркету, — голос Дэймона, лишенный металлического эха громкоговорителей, зазвучал тихо, обволакивая отряд ледяным, пробирающим до костей бархатом. — В вас нет ни капли смирения. Вы грязные, шумные, и ваш инстинкт самосохранения ампутирован за ненадобностью. Вы вскрыли этот Юг, как гнойник, и заставили целый континент захлебнуться собственным страхом. Он выдержал паузу, позволяя абсолютной тишине Тронного зала впитать каждое произнесенное слово. — И именно поэтому вы — мои любимые ублюдки. По легкому, небрежному щелчку пальцев Архитектора Эбигейл, словно запрограммированный автоматон, шагнула вперед из тени колоннады, неся в руках тяжелый, покрытый многолетней пылью старого мира деревянный ящик. С глухим, сухим стуком она поставила его прямо к ногам исполинского украинца, и когда крышка с треском откинулась назад, глаза Алекса едва не вывалились из орбит, а Даниэль судорожно сглотнул скопившуюся во рту кровавую слюну. Внутри, заботливо уложенные в солому, тускло поблескивали двенадцать бутылок настоящего, коллекционного двадцатилетнего бурбона и чистейшей шотландской водки — жидкого золота ушедшей эпохи, реквизированного из личных запасов давно сгнивших в своих бункерах сенаторов, богатства, которое в этом мертвом мире стоило дороже любых человеческих жизней. — Вы сварили Юг в моем яде, и за это Империя платит тем ядом, который предпочитаете вы, — ровно и непререкаемо произнес Левиафан, грациозно разворачиваясь спиной к отряду и направляясь обратно к своему базальтовому престолу. — Моисей, заштопай этих мясников. Через двенадцать интервалов я отправлю вас туда, где даже мой газ бессилен пробить титановые стены. В горных недрах Колорадо-Спрингс засел последний корпоративный бункер, набитый крысами старого мира, которые наивно верят, что их деньги и гермодвери спасут их от моего правосудия. Дэймон опустился на Трон, его лицо вновь превратилось в бесстрастную, серую маску абсолютной власти, но черные провалы глаз продолжали гореть ледяным предвкушением новой бойни. — Я хочу, чтобы вы вскрыли этот бункер, как ржавую консервную банку, выпотрошили их иллюзии и принесли мне их страх. Идите и пейте. Вы заслужили свое право на это первобытное скотство. Райкер, не дожидаясь окончания аудиенции, здоровой рукой выхватил из ящика пузатую бутылку водки, одним звериным рывком сорвал зубами пробку и, запрокинув голову, сделал огромный, жадный глоток прямо из горла, позволяя обжигающему спирту ударить по его оголенным нервам и свежим швам. Зарычав от дикой смеси агонии и чистого, неразбавленного кайфа, он всучил бутылку Даниэлю, повиснув на его плече с маниакальным хохотом, эхо которого заставило гвардейцев нервно переступить с ноги на ногу. — Слышал, хохол?! — прохрипел русский, чья кровь уже смешивалась с градусами и химией. — Завтра мы идем открывать ебаные консервы! А сегодня... сегодня мы нажремся так, что небеса рухнут нам на головы! Оставляя за собой широкие, блестящие лужи крови и грязные следы на безупречном ковре, шестеро братьев по оружию развернулись и побрели во мрак коридоров Цитадели, унося с собой ящик с пойлом и громко кроя друг друга матом, абсолютно игнорируя сакральную, мертвую тишину резиденции Бога Пепла. Они были скальпелями Левиафана — грубыми, ржавыми, но заточенными до такой степени, что могли одним взмахом перерезать глотку самому дьяволу, и пока в их искалеченных телах бился пульс, они были готовы танцевать свой кровавый танец на руинах этого мира до самой последней секунды.