Two three. No, four, and what is this, a new world?

Эра 3. Сегмент 7. Аналитическая справка. Внутренний контур Империи Пепла. Они не были созданы в пробирках, как Долли, и не были выращены в инкубаторах, как «Дети Гаража». Отряд 66 — это системный сбой старого мира. Шесть раковых опухолей Вавилона, которые Архитектор не стал вырезать, а просто накормил своим ядом и спустил с цепи. I. АЛЕКС. (Священная Бойня) «Не мир я принес вам, но меч». Полдень. Южный сектор Денвера. Температура за бортом +35 по Цельсию, но в старой, заброшенной автомастерской пахнет ладаном и гниющей медью. Алекс стоит на коленях на бетонном полу, покрытом толстым слоем черного мазута. На нем нет рубашки. Его тощая, жилистая спина сплошь исполосована старыми, кривыми шрамами от кнута — следами его собственного, рукотворного искупления. Перед ним, на перевернутой ржавой бочке, стоит покосившаяся икона Николая Чудотворца, найденная в развалинах какой-то церкви. Рядом с иконой, аккуратно, с маниакальной педантичностью, выложен его тесак. Металл тесака отполирован до зеркального блеска, но в глубоких зазубринах намертво въелась темная кровь корпоратов из Колорадо-Спрингс. Алекс молится. Это не тихий шепот верующего. Это агрессивный, лихорадочный, срывающийся на сип монолог безумца. — ...и прости нам долги наши, Господи, как мы прощаем должникам нашим... — шепчет он, раскачиваясь взад-вперед. Его зрачки, расширенные от «Омеги», бешено бегают. Внезапно он замирает. В его голове что-то щелкает. Он хватает тесак обеими руками, сжимает рукоять до побеления костяшек и с первобытным воем обрушивает лезвие на бетонный пол в миллиметре от собственных коленей. Снопы искр брызгают во все стороны. — ХУЙ МЫ ИМ ЧТО ПРОСТИМ! — ревет он в пустоту автомастерской, брызгая слюной. — Слышишь меня?! Мы их выпотрошим во имя Твое! Каждую гниду в пиджаке, каждую мразь с контрактом! Он подносит лезвие к лицу, нежно целуя холодную сталь, оставляя на ней кровавый след от порванной губы. — Архитектор — Твой гнев, Господи. А я — Твой мясник. Он снова падает на колени, утыкаясь лбом в грязный мазут, и начинает тихо, счастливо хихикать, пока химический туман за окном заволакивает мертвый город. --------- II. РАЙКЕР. (Фантомная Боль) «Русская рулетка — это когда в барабане шесть патронов, а ты всё равно жмешь на спуск». Глубокая ночь. Казармы Центральной вышки. В комнате темно, горит только тусклая красная лампа дежурного освещения. На узкой железной койке лежит Райкер. На тумбочке рядом — пустая бутылка из-под дешевого виски и заряженный «Глок». Он не спит и смотрит на потолок. Его левого плеча больше нет — только аккуратный, стянутый скобами багровый шов, который Моисей обрабатывает каждый день. Но мозг Райкера отказывается принимать реальность. Фантомная боль жрет его заживо. Ему кажется, что его отсутствующая рука прямо сейчас горит в огне взорванного дрона в Сиэтле. Пальцы, которых нет, сводит мучительной, рвущей судорогой. Райкер скрежещет зубами так, что хрустит эмаль. Он тянется здоровой правой рукой к тумбочке, берет пистолет. В его глазах нет страха перед смертью, там только дикое, невыносимое желание заглушить этот несуществующий пожар. Он приставляет холодный ствол к виску. Дыхание учащается. Палец ложится на спусковой крючок. — Ну давай, сука... — сипит он в пустоту. — Один щелчок. В этот момент дверь казармы со скрипом приоткрывается. На пороге возникает гигантский силуэт Даниэля. Украинец молча смотрит на Райкера с пистолетом у виска. Райкер не убирает ствол. Он косится на друга, и на его лице медленно растягивается та самая конченая, кривая ухмылка. — Че уставился, хохол? Проверяю, не заржавела ли пружина. Даниэль тяжело вздыхает, хромая подходит к койке, молча забирает у него пистолет, ставит на предохранитель и бросает на тумбочку. Затем он достает из бездонного кармана своей разгрузки смятую, наполовину полную фляжку со спиртом. — Пей, долбоеб. Завтра на работу. Райкер делает жадный глоток, обжигая горло. Пистолет остается лежать на тумбочке. Он знает, что завтра снова приставит его к голове. И Даниэль это знает. Но пока они живы, они будут играть в эту игру каждую ночь. -------- III. ДАНИЭЛЬ. (Мертвый Металл) «Броня крепка, и танки наши быстры». Подвалы Капитолия. Инженерный цех. Воздух звенит от визга болгарок и запаха плавящегося металла. Даниэль сидит на перевернутом ящике из-под снарядов, вытянув свою левую ногу. Нога — это шедевр инженерного пиздеца. Искрящийся, перемотанный армированным скотчем и проводами экзоскелетный каркас, вживленный прямо в простреленные, изуродованные мышцы. Перед ним на коленях ползает чумазый механик из паствы Пепла, пытаясь приварить оторванный в Сиэтле сервопривод. — Аккуратнее, блять! — рычит Даниэль, когда сноп искр обжигает ему голую кожу выше колена. — Ты мне сейчас яйца спалишь, криворукий! Механик дрожит, извиняясь, и продолжает варить. Даниэль смотрит на свою ногу. До конца света он был простым строителем. Таскал мешки с цементом, строил дома для тех самых богатых ублюдков, которых они недавно размазали по стенам бункера. У него была сила, но не было цели. Теперь он стал ходячим танком. Экзоскелет причиняет ему постоянную, тупую боль при каждом шаге. Титановые штифты трутся о кость. Но он никогда не снимет эту железяку. Потому что без неё он не сможет нести свой M249. Без неё он не сможет закрыть своей огромной тушей Райкера, когда тот снова решит поиграть в героя. Даниэль берет в руки раскаленный ствол своего пулемета. Он нежно, почти благоговейно протирает его промасленной тряпкой. — Ничего, моя девочка, — басит он, глядя на оружие. — Завтра мы им еще накидаем. Для него война стала единственным местом, где он чувствует себя целым. ------------- IV. ФИЛИП. (Ледяная Геометрия) «Математика смерти не знает погрешностей». Крыша заброшенного небоскреба. Внешнее кольцо Денвера. Филип лежит на парапете. Вокруг бушует химический шторм, но бывший офицер ЦАХАЛа одет лишь в тонкую тактическую рубашку. Он не чувствует холода. Микродоза «Омеги» в его крови выкрутила фокус на абсолютный максимум. Он смотрит в оптический прицел своей M2010. До земли — триста метров. Внизу копошатся фигурки лоботомированных рабочих. Филип решает уравнения. В его голове нет эмоций. Там нет страха перед смертью, нет сожалений о прошлом. Там есть только векторы, поправки на ветер, деривация и кинетическая энергия. «Ветер северо-западный. 4 метра в секунду. Влажность 80%. Цель движется со скоростью 3 км/ч. Упреждение — полтора мила». Он плавно, на миллиметр, сдвигает перекрестие прицела, наводя его на голову случайного рабочего внизу. Палец ложится на спусковой крючок. Выдох. Пауза между ударами сердца. Филип не нажимает на спуск и просто наблюдает. Для него этот мир превратился в идеальную, предсказуемую матрицу. Он — скальпель. И ему неважно, кого резать — натовского снайпера или корпоративного босса. Ему важна только безупречность разреза. Он отрывает взгляд от прицела и смотрит на серый туман. — Идеально, — шепчет он в пустоту. И в этом слове кроется его личный ад. ------ V. МОИСЕЙ. (Кровавый Портной) «Я не даю им жить. Я просто не даю им умереть». Медицинский блок Капитолия. Минус второй уровень. Моисей стоит над металлическим столом, залитым кровью. На столе корчится молодой гвардеец Пепла, которому оторвало половину лица осколком. Парень воет, захлебываясь. Арабский медик не проявляет ни капли сочувствия. Его лицо — маска из серого камня. Он работает быстро, жестко и без анестезии. Его пальцы, затянутые в латексные перчатки, уверенно орудуют зажимами и хирургической нитью, стягивая разорванные края кожи. До Апокалипсиса Моисей был полевым хирургом. Он видел тысячи смертей. Он пытался спасать людей, веря в клятву Гиппократа. Но Система научила его одной вещи: сколько бы ты ни зашивал людей, они всё равно вернутся на стол в виде фарша. Поэтому Моисей перестал спасать. Он стал штопать. Для него Райкер, Даниэль и Алекс — это не братья, а просто сложные, вечно ломающиеся механизмы, которые нужно поддерживать в рабочем состоянии, чтобы Левиафан был доволен. Он вгоняет иглу в шею гвардейца, фиксируя шов. Парень дергается и затихает, тяжело дыша. Моисей стягивает окровавленные перчатки и бросает их в мусорное ведро. Он подходит к раковине, тщательно, до скрипа моет руки с мылом. Он смотрит в зеркало над раковиной. На него смотрят абсолютно пустые, выгоревшие дотла глаза человека, который каждый день копается в чужих кишках и не чувствует при этом ничего. Абсолютно ничего. ----------- VI. НИК. (Симфония Разрушения) «Созидание — удел слабых. Истинное искусство рождается во взрыве». Подсобка Отряда 66. Ник сидит за столом, заваленным микросхемами, проводами, кусками С4 и шарикоподшипниками. В зубах зажата сигарета, пепел падает прямо на чертежи. Он с маниакальным увлечением собирает новый детонатор. Его пальцы, покрытые ожогами и мелкими шрамами, работают с ювелирной точностью. Ник — художник. Но его холст — это бетонные опоры, а его краски — это белый фосфор и пластид. До конца света он был инженером-взрывотехником в горнодобывающей компании. Он строил расчеты, чтобы аккуратно сносить старые здания. Система заставляла его работать в рамках правил, допусков и техники безопасности. Архитектор снял с него эти ограничения. Ник вспоминает, как сложилась дамба в Сиэтле. Как тысячи тонн бетона обрушились на головы европейской элиты. В тот момент, когда он нажал на кнопку, он испытал оргазм, который не сравнится ни с чем. Он берет в руки готовый заряд. Маленькая, смертоносная коробочка, способная превратить броневик в лужу расплавленного металла. — Красота... — шепчет подрывник, любовно поглаживая пластиковую оболочку. Он не верит в Бога, как Алекс. Он не ищет смерти, как Райкер. Он просто хочет видеть, как этот мир горит. Ярче. Громче. Эпичнее. И ради этого он готов взорвать самого себя вместе с ним.