15. Наказание
18 марта 2020 г., 00:16
Может ли физическая боль быть сильнее душевной? В некоторых случаях именно так и бывает: страдания телесной оболочки отодвигают на задворки сознания все переживания и эмоции. Изменяется важность чувств, особенно если раны были получены именно из-за них. «Для чего я испытываю эти муки? Стоило ли оно того? А может быть, было лучше отступить сразу, не доводя до такого итога?» — пронесутся подобные мысли в разуме.
И в то же время, идя на поводу своих эмоций, люди совершают поистине невероятные поступки. Создают шедевры искусства, свергают королей и создают новые государства, делают невероятные открытия и изменяют мир. Становятся лучше, меняясь для любимого человека или падают в бездну, не способные смириться с отказом. И как много граней у одной только любви! И может ли боль от потери возлюбленного быть сильнее страданий тела физического?
Может. Ещё как может.
***
Два нефрита ордена Гусу Лань, две гордости Лань Цижэня, стояли на коленях перед своим наставником в ожидании вынесения приговора. Они оба полностью его разочаровали. И пусть Сичэнь действующий глава клана, но для Цижэня он так и остался его маленьким племянником, которого всё так же требовалось учить уму-разуму. Он столько лет взращивал достойных наследников клана Гусу Лань, но в одно мгновение все его усилия рассыпались прахом. В одночасье они забыли все правила ордена, все законы, попрали многовековые устои, что клялись свято соблюдать. «Как они могут продолжать быть примером для других адептов клана? Как я сам теперь могу утверждать, что воспитал лучших из лучших заклинателей? Благопристойных и верных своему клану. Я не справился. Не смог уберечь даже своих племянников. Как можно теперь доверять мне обучение детей других кланов?» — мысли по кругу проносились в разуме Лань Цижэня. Многолетний труд оказался бессмысленным, правила клана ничего не значащими, если даже Ванцзи и Сичэнь не способны их соблюсти. — Сичэнь, твои действия я ещё могу как-то понять и дать им объяснение, но Ванцзи… Твоим деяниям нет ни оправдания, ни прощения… Я даже в кошмаре не смог бы увидеть, что ты поступишь так. Как? Как так получилось? Как подобное вовсе возможно? Ты словно забыл обо всем, чему я тебя учил. Ответь мне: он околдовал тебя? Применил темную магию? Я не вижу иного объяснения твоим поступкам, — гневно проговорил Лань Цижэнь. — Вэй Ин никак не воздействовал на меня. Всё, что вы видели, всё, что я сделал, именно такое, каким и является. Я готов принять любое наказание, но не отрекусь от этого человека, не изменю своего отношения ни к нему, ни к произошедшим событиям. Всё это было моим осознанным выбором, — спокойно ответил Ванцзи. Гневно блеснули глаза Цижэня — он всё еще надеялся, что увиденное им в ту снежную ночь было лишь бредом охваченного пылом битвы сознания. Но нет, Лань Ванцзи только что при всех признал свою вину. Он обратил меч против своих же, нанес серьезные раны многим старейшинам клана. Согласно правилам ордена, за подобный проступок виновник получает один удар дисциплинарным кнутом за каждого человека, которому он причинил физический вред. От рук Ванцзи пострадали тридцать три адепта Гусу Лань. Следовательно, он получит такое же количество ударов кнутом. — Лань Сичэнь, пятьсот ударов ферулой, год уединенной медитации, и ты три года не увидишь эту женщину. Если после всего этого у тебя останутся к ней чувства, то я разрешу ей жить здесь без права выхода за пределы Облачных Глубин. Сичэнь лишь согласно кивнул в ответ. Невзирая на предстоящее наказание, его глаза зажглись радостью, но, стоило ему взглянуть на брата, как собственные чувства отошли на второй план. От Лань Чжаня осталась одна тень. Его потухший взгляд был устремлен в никуда, в каждой черточке лица, что прежде казалось лишь холодным, словно снег, сквозила обреченность. — Ванцзи, — тяжело выдохнул Цижэнь, — ответь мне, неужели ты не способен различить, где черное, а где белое? Где добродетель, а где зло? — Дядя, ответь мне, как различить, где черное, а где белое? Где добро и где зло? Где находится грань, отделяющая одно от другого? И что есть добродетель? — бесцветным голосом спросил Лань Чжань. В ответ на эти вопросы Лань Цижэнь лишь раздраженно взмахнул рукой и вынес приговор: — Лань Ванцзи, тридцать три удара дисциплинарным кнутом. Три года уединённой медитации. Три года запрет игры на гуцине с использованием духовной силы. Приступить к наказанию! — отдав приказ, он развернулся и ушел. Сичэню вдруг стало страшно. Страшно за брата. Получить один удар дисциплинарным кнутом адски больно, а Ванцзи предстояло выдержать больше трех десятков. Слабый заклинатель после подобного не выживет, но Ванцзи сильнее многих, вот только это понимание не уменьшало переживания за него. Это наказание нельзя ни заменить другим, ни взять часть вины на себя. Виновный должен принять его сам. Взглянув в очередной раз на брата, Сичэнь не увидел никаких изменений в его лице. Полная обреченность и равнодушие к собственной участи, словно он готовился отправиться вслед за Вэй Усянем. Это понимание пугало, но Сичэнь не мог ничем помочь. Через этот ад его брату предстоит пройти в одиночку. Это ужасало. И ко всему прочему, из-за наказания самого Сичэня, Ванцзи останется один на целый год.***
Наказание. Сичэнь принял его с достоинством — не издал ни одного болезненного стона, не позволил себе даже шипеть от боли. Сейчас он страдал, чтобы в будущем стать счастливым. Эта боль была ничтожной платой за возможность любить и быть любимым, получить право создать семью с женщиной, которую полюбил, а не которую ему выбрали старейшины, руководствуясь полезностью для клана. Они успели совершить три поклона, и никто из Гусу Лань не посмеет причинить ей вред. Оставалось просто подождать. Чего не скажешь о Ванцзи. Кнут со свистом рассекал воздух, оставляя на белоснежной спине страшные раны, шрамы от которых не сойдут никогда. Эти шрамы станут напоминанием о совершенной ошибке. Они будут болеть до конца жизни, чтобы виновник помнил о своем грехе, не забывая ни на мгновение. Плеть попадала не только по спине, но задевала и плечи, оставляя глубокие длинные раны, обильно сочащиеся кровью. Каменные плиты под коленями Ванцзи из белых стали красными. Он прокусил губы — по подбородку и шее потекла кровь, а ногти глубоко вонзились в ладони, сжатые в кулаки. Сичэню тоже было больно, но эти синяки сойдут, а целебные зелья и духовная сила исправят все последствия. Не пройдет и двух месяцев, как он будет в полном порядке. А с братом так не получится. Раны от дисциплинарного кнута заживают очень и очень долго, тем более от такого количества ударов. Лань Чжань присутствовал в реальности лишь частично. Его сознание всё еще пребывало на той заснеженной поляне. Он всё еще видел перед собой Вэй Усяня, шепчущего признание в любви. И самое последнее его слово, словно приказ, отпечаталось в его сердце: — «Живи». Вэй Ин никогда ничего у него не просил, не требовал. Ванцзи должен выполнить его последнюю просьбу, как бы ему самому ни хотелось отправиться вслед за возлюбленным, чтобы в следующей жизни вновь его найти. Он бы обязательно вспомнил всё и нашел его, кем бы они ни родились. Но Вэй Ин попросил его жить. И он будет жить, как бы ему тяжело ни было. Будет жить и позаботится об этом мальчике, которого Вэй Ин любил, словно собственного сына. Ванцзи поклялся, что обязательно вырастит из него достойного человека, такого, которым Вэй Ин смог бы гордиться. Боль от ударов кнутом обжигала не хуже пламени. Вот только боль душевная была сильнее физической. Смысла жизни Лань Ванцзи больше не было в этом мире. Вэй Ин исчез, словно и не было его вовсе. Сейчас Ванцзи казалось, что все эти годы, все встречи были дивным видением. Длинным сном, что приснился однажды зимней ночью. Холодные снежинки нашептали эту сказку с таким страшным концом. «Но ведь сказки должны заканчиваться хорошо? Почему… почему моя история такая печальная?» — вопрошали осколки сознания. Но никто мог дать ему ответ на этот вопрос. Никто. Ни он сам, ни Сичэнь и тем более — не дядя. Каждый удар кнута Лань Чжань перекрывал приятным воспоминанием. Свист плети — первая встреча, когда он утонул в бездонных серых глазах, лучащихся счастьем и весельем, в глазах, что с первого взгляда смотрели лишь на него одного. Удар — первый поцелуй во мраке беседки в окружении, искрящейся снегом и звездами ночи, сладкий вкус желанных губ и первые жадные прикосновения. Звук рассекаемой плоти — слова о том, что Вэй Ин будет ждать его в Пристани Лотоса. Боль — прохладная вода озера, заросшего розовыми нежными цветами; обжигающие касания, что сминают все запреты. Бегущая из ран кровь — жар тел, что льнут друг к другу, стараясь быть ближе, получить больше; дрожь от охватившей разум страсти. Прокушенные губы — поцелуи, что слаще меда и нежнее шелка. Ванцзи был в каждом из этих мгновений, впитывая наслаждение, что пропитало эти воспоминания. Он выжег их в своей памяти и ничто не заставит его забыть о времени, проведенном рядом с Вэй Ином. Отречься от этой любви? От этой страсти? От чувств, что прекраснее всего на свете? Ни одна боль, ни одно наказание не заставит его это сделать. Приговор вынесен. Наказание исполнено. Лань Ванцзи и Лань Сичэня унесли в их цзинши. Не скоро еще они увидятся.***
За Лань Чжанем ухаживали хорошо, да и его духовная сила способствовала скорейшему восстановлению. Вот только все целители и помощники ни слова не произносили в его присутствии, повинуясь запрету Лань Цижэня и условиям уединения. Кто-то смотрел осуждающе, кто-то с ужасом, были и те, от кого веяло жуткой ненавистью и отвращением. Нет одинаковых людей, разные их чувства и мировоззрение. Но и у него самого не было желания с кем-то общаться, ему нечего сказать этим людям. Оправдываться? Но он не считал, что совершил ошибку. Когда раны немного зажили, к нему неожиданно привели малыша А-Юаня. Хоть и считалось, что Ванцзи пребывает в уединенной медитации, по факту этот затвор подобным не являлся. А-Юань много плакал и просился к Лань Чжаню. Малыш сильно переболел и напрочь забыл о жизни до Облачных Глубин. В его памяти осталось только воспоминание о том, как Лань Ванцзи несет его по небу на руках. Мальчик запомнил заботливые прикосновения и красивое лицо этого человека и, излечившись, отчаянно начал проситься к нему. Для Лань Чжаня смотреть на А-Юаня, разговаривать с ним, было одновременно и радостно, и больно. Но у Ванцзи впервые за долгое время оживились глаза и исчезла печать безысходности с лица. Благодаря А-Юаню его эмоциональное состояние стабилизировалось, и он перестал скатываться в уныние и непроглядную тоску. Наблюдая за малышом, разговаривая с ним, обучая первым азам игры на гуцине, он словно вновь получил способность дышать. Дядя так и не пришел к нему ни разу. Брат же тайно передал письмо, в котором сообщил, что с ним всё в порядке. Все, кто приходили к Ванцзи помогать ему с бытом или наносить исцеляющие мази, не произносили ни слова. Три года он не выходил за порог цзинши, три года он не играл на гуцине мелодий с применением духовной силы. И все эти три года его не посещали ни брат, ни дядя. Лань Цижэнь запретил Сичэню даже приближаться к дому Ванцзи. Тому осталось лишь иногда передавать письма с описанием в них дел за пределами Облачных Глубин. Единственным исключением стал момент, когда к нему обратился другой адепт, когда впервые привели А-Юаня и адептка ордена, ухаживающая за ребенком, попросила написать имя, что будет дано малышу, как новому члену клана Лань. В это мгновение Лань Чжань ощутил себя молодым отцом, дающим своему чаду имя. Он ответил, что к следующему их приходу он напишет его и отдаст. Более к нему никто не обращался и лишь А-Юань, получивший имя Лань Сычжуй и принятый в орден как признанный сын Лань Ванцзи, стал единственным лучиком света в этом мире, потерявшим в глазах Лань Чжаня все свои краски со смертью Вэй Ина. Несмотря на всю свою злость и ненависть к произошедшему, Лань Цижэнь официально признал А-Юаня внебрачным сыном Ванцзи и женщины-заклинательницы из мелкого клана, которая погибла на ночной охоте. Все понимали, что это не так, но, боясь вызвать гнев старшего адепта, молчали. А с годами это и вовсе забылось за массой более важных дел и более интересных сплетен. Мало ли у именитых заклинателей внебрачных детей? Один Цзинь Гуаншань чего стоит. Так что, такому красивому мужчине, как Лань Ванцзи вовсе не грешно иметь внебрачного ребенка. Это, конечно, бросало тень на репутацию ордена, но он же его признал и принял в клан, когда мать погибла. Значит, молодец, значит, честный человек. Странным образом Сычжуй рос до невозможности похожим на Лань Ванцзи. Возможно, так сказывалось воспитание Лань Чжаня или желание самого ребенка копировать своего родителя во всем. А со временем стало проявляться больше схожих черт — не только поведение, мимика и движения, но и во внешности. Ванцзи даже однажды вспомнил, что, когда чужой ребенок живет рядом с людьми, любящими его, то становится на них похож. Он отмахнулся от этого, как от небылицы, но всё же радовался тому, что Сычжуй выглядит так, словно действительно его сын — это само по себе снимало множество вопросов. Сын и сын, что такого? Никто не должен узнать, что А-Юань из клана Вэнь, до сих пор рьяно всеми ненавидимого.***
Минуло три года. Под скрип стираемых в крошку зубов Лань Цижэня в Облачные Глубины приехала возлюбленная супруга Лань Сичэня, чтобы поселиться вместе с ним, став настоящей, признанной всеми женой главы клана. Цижэнь метал глазами молнии, много и долго орал на своих учеников за каждый малейший проступок, обходил десятой дорогой дом старшего племянника, но ничего с этим поделать не мог, он сам выставил такие условия, надеясь, что эта блажь у Сичэня за три года пройдет. Но этого не случилось. Молодой глава не забыл целительницу из клана Вэнь и ввел ее в орден Гусу Лань, как свою спутницу на стезе самосовершенствования. Да и не признать ее непревзойденный талант целителя Цижэнь не посмел. Лекари ордена не могли на нее нахвалиться. Никто, кроме Цижэня и Ванцзи, не знал, что она из клана Вэнь и сколько усилий пришлось приложить Сичэню, чтобы выкрасть ее из темницы ордена Ланьлин Цзинь, куда ее поместили в ожидании казни. Сам орден Ланьлин Цзинь не мог сказать всем, что девушку украли, поэтому вместо ее праха перед людьми развеяли пепел совсем другого человека, умершего своей смертью. В Гусу Лань Вэнь Цин представили, как одинокую целительницу, лишившуюся во время войны своей семьи. И, по сути, даже не соврали. Что до ее фамилии, то, дабы избежать пересудов и лишних вопросов, Вэнь Цин всем отвечала, что взяла фамилию супруга, чтобы забыть о своем болезненном прошлом и никто более не докучал ей, признав право носить фамилию Лань. Поприветствовав прибывшую в Облачные Глубины Вэнь Цин, Лань Чжань, прихватив с собой пару адептов, отправился на ночную охоту. Первую охоту, спустя три года. Это был лишь предлог. Разделившись с адептами, что вовсе не возражали и даже были рады избавиться от него, Ванцзи отправился на место своего последнего боя. Он добрался туда лишь к ночи. Как и чуть более трех лет назад шел снег. Мелкие снежинки тонким ковром укрыли землю, одев ее в белоснежные одежды. Цвет ордена Гусу Лань. Цвет траура. Луна еще не взошла, но и под светом звезд искрился снег, на котором Лань Ванцзи оставлял следы, медленно подходя к той самой поляне. Сейчас здесь было пусто, тихо… Белоснежное, девственно чистое пятно в окружении частокола высоких тонких деревьев. Не было пышущих гневом, израненных и окровавленных заклинателей, не было пламени факелов, озаряющих поляну. И не было Его… Только заснеженная земля, темные деревья и звездный купол над головой. И тихие шаги по снегу, нарушающие это безмолвие. Подойдя к месту, где ему тогда пришлось оставить Вэй Ина, Ванцзи уселся прямо на землю в позу лотоса. Погрузился в медитацию. Он долго слушал этот мир, осматривал его. Но ничего. Ни следа. Словно тот взрыв стер саму память мира. Это место ничего не помнило. Тишина и безмолвие природы, погрузившейся в зимний сон. Успокоив разум, начавший было метаться от нахлынувших воспоминаний, Лань Чжань извлек из цянкунь гуцинь и приготовился играть расспрос. Более трех лет он этого не делал. Вернее, не так. Он играл музыку расспроса, но не вкладывал в нее даже капли духовных сил. Сегодня Лань Чжань сделает это правильно и лишь с одной целью. Попробовать дозваться до Его души, если она не ушла на перерождение. Но почему-то в его сердце теплилась уверенность в том, что этого не случилось. Запорхали пальцы над натянутыми струнами, взвилась над поляной музыка, сплетаясь с духовной силой человека, её игравшего. Вверх, выше, она вознеслась в иные сферы, проникла за грань миров, чтобы призвать оттуда душу. Чтобы человек, чьи пальцы её выводят, смог поговорить с этой душой. Но металась музыка в поисках. Не оказалось среди сонма душ именно той, что так жаждал услышать музыкант. Спрашивали струны: «Вы видели его? Вы знаете его? Где он? Что с ним?» Не было ответа на эти вопросы за пределами мира живых. Души лишь смеялись, услышав эти вопросы, ведь им уже чуждо всё — человеческие чувства, страхи. Они терпеливо ждут своего часа, чтобы вновь воплотиться, а до этого момента нет для них ничего важного. Дела живых остаются в мире живых. И душам нет дела до этого человека и его вопросов. «Почему так? Почему он не отвечает? Почему нет и следа его души? Неужели она разбилась в ту ночь, рассыпалась вместе с телом на миллионы искр? Это невозможно!» — Ванцзи отказывался верить в самый страшный исход. «Я люблю тебя. Живи», — произнес тогда Вэй Ин. «Вэй Ин, если бы не эти слова и не А-Юань, я бы ушел вслед за тобой. Что мне делать в этом мире без тебя? Зачем мне этот мир, если в нем нет тебя?» — в полубреду прошептал Лань Чжань. Ванцзи так ждал момента, когда сыграет расспрос. Он надеялся услышать душу Вэй Ина, поговорить с ним. Или узнать от других ушедших, что его любимый уже вновь родился в этом мире. И тогда бы он отправился на поиски, чтобы защищать его на этом пути. Новая жизнь, новая судьба, но Лань Чжань хотел бы оберегать его, и неважно, в качестве кого — друга, названного брата и не обязательно возлюбленного. Лишь бы быть рядом. Долго в эту ночь играл Ванцзи расспрос. Но ответ был лишь один — тишина. Надо бы было ему смириться, но он не мог. Его сердце билось учащенно, не верил разум в то, что душа Вэй Ина исчезла безвозвратно. «Такого не может быть. Я не верю. До конца своей жизни не поверю», — подумал Лань Чжань прежде, чем покинуть поляну.***
Множество раз Лань Ванцзи возвращался на ту поляну играть мелодию расспроса. И всегда была ответом тишина. И лишь однажды ему ответила проходящая мимо душа. Оказалось, что этот человек умер совсем недавно. Его аура показалась Лань Чжаню смутно знакомой — чувствовалась злость на кого-то, непримиримый характер и несгибаемая воля. И эта душа словно знала его, Ванцзи, но не представилась. Она лишь рявкнула: «Он спит, либо зови лучше, либо не тревожь вовсе». Когда Лань Чжань в тот раз вернулся в Облачные Глубины, узнал, что от искажения ци умер Не Минцзюэ. Сичэнь пребывал в трауре, но вместе с этим присутствовала и радостная новость — Вэнь Цин была беременна. Лань Цижэнь радости по этому поводу не показывал, но выглядел довольным. Лишь обращаясь на Ванцзи, его взгляд вновь становился холодным и разочарованным. Лань Ванцзи же в этом мире радовал только А-Юань, чьи успехи в заклинательстве превосходили всех в его поколении. Гуцинем мальчик овладел лучше всех, летал на мече выше всех и сражался с тварями тоже лучше всех. Его ум был цепок, выводы он делал быстро и мог их обосновать. Рос красивым до умопомрачения и свято соблюдал правила ордена. Правда, только перед старейшинами и представителями других орденов. Ванцзи, в обход всех правил и законов, научил Сычжуя думать в первую очередь головой, а не безоговорочно полагаться на правила ордена. И юноша превзошел всех, чем даже вызвал одобрение старика Цижэня. А-Юаня признали истинным сыном Ванцзи даже те, кто в этом сомневались. Что ж, это было к лучшему. Если бы ещё Он хоть раз ответил на призыв Ванцзи. Жаль, что ответом каждый раз была лишь тишина.***
Музыка… такая знакомая… такая красивая… будто она уже слышал её не раз. Надо проснуться… проснуться… Но спится так сладко… Здесь нет тревог и печалей, нет смерти и ненависти. И нет любви. Здесь нет ничего. Одна пустота. «Где я? Кто я?» — вопрошает одинокая душа. «Вэй Ин… Вэй Ин… ответь мне», — доносится знакомый голос вместе с музыкой. «Кто этот Вэй Ин?» Почему ей знаком этот голос… это имя. «Ответить мне… прошу тебя… хотя бы раз», — взывает голос, полный тоски и печали. «Но что мне тебе ответить? Кто ты? Кто я?» — спрашивает сонная душа. Спать так сладко. Она так устала. Но, вновь и вновь слышит душа эту музыку и этот голос. И она была уже готова ответить на зов. И даже некие воспоминания проскользнули о той жизни, что она прожила там, в мире людей. Такие нежные чувства. Такая обжигающая страсть. Что она помнит о той жизни? Что заберёт с собой в новую? Любовь. Преданность. Нежность. Боль от потери? Нет, забыть… забыть эту боль… Вдруг сонную дрему души нарушил новый голос. Требовательный, не терпящий неподчинения. И одновременно отчаявшийся… Просящий… «Вэй Усянь! Приди и отомсти за меня! Я больше не могу терпеть! Я дарую это тело в обмен на свершение мести! Приди же дух, невероятной ярости и мощи!» — из мира людей взывал человек. «Невероятной ярости и мощи? Это не ко мне… я не желаю никому зла», — успела подумать душа, прежде чем ее призвали в мир живых.***
Вдруг сердце сбилось с размеренного ритма. Ванцзи встрепенулся, а Сычжуй удивленно посмотрел на своего отца, что расширившимися глазами уставился в стену напротив. — Господин! — донеслось с улицы, — Господин, новая просьба о помощи. Сказали отдать Вам, — пролепетал юный адепт, останавливаясь у входа в библиотеку, где Ванцзи с А-Юанем занимались в этот утренний час. — Что случилось? — спросил Сычжуй, что уже много раз с такими же молодыми, как и он, адептами отправлялся на помощь, уничтожая тварей разного уровня. — В деревне семьи Мо творятся странные вещи. Твари сбегаются туда, словно их что-то или кто-то манит. Хозяева поселения просят помощи и как можно быстрее! — произнес адепт. — Хорошо, — ответил Ванцзи, — Сычжуй, уведоми Цзинъи и других своих приближенных о том, что сегодня мы отправляемся на ночную охоту. Я пойду с вами. Но разбираться с нежитью будете сами, я лишь проконтролирую. Вам всё ещё нужно набираться опыта. — Да, отец, — ответил Лань Сычжуй. — Передай семье Мо, что адепты Гусу Лань прибудут для оказания помощи не позднее завтрашнего дня, — обратился Ванцзи к адепту, что принес эту просьбу. — Я передам. Вас будут ждать, — ответил тот и удалился. Сердце всё так же трепетало, словно в предвкушении долгожданного… чего? Чего он так долго ждет? Неужели? О… Ванцзи бы был счастлив… Это было бы словно в сказке с грустной концовкой, в которой писатель всё же решил изменить финал. «Но нет… нельзя позволять себе надеяться, ведь вновь будет так больно… больно из-за того, что все надежды бессмысленны», — подумал Ванзци. — Отец? — услышал Лань Ванцзи обеспокоенный голос Сычжуя, — с Вами всё в порядке? — Да. Всё хорошо, — ответил Лань Чжань. Но его сердце не переставало биться часто, а душа вдруг затрепетала, словно о ней там… где-то далеко кто-то думал… думал и любил.
