Закрой глаза

В день последней солнце, не реви колодцем. Не души любовь, даже если вновь Вместе не проснёмся, ночью пусть вернётся Вся моя любовь…

      Аэль, по прибытию к родному, такому любимому хранителю под прекрасным древом, нёс подарок. Вырезанный своими руками цветок маргаритки. Цветок вечной и невинной любви, столь ярко выражающей все те чувства, что переполняют всякий раз, стоит вспомнить того, кому он готов отдать свою душу. Как хочется увидеть в ответ на это светлую, такую искреннюю улыбку. Увидеть этот нежный сиреневый румянец, когда неуверенно примут из его рук принесённое, наклонят вбок смущённо голову, будто не веря что принесли именно ему. И после с нежностью обнять, прижать к себе это светлое и милое создание. И до вечера говорить, обо всё на свете, находясь вдвоём. Может, сегодня не будут против вновь посмотреть на звёзды. Мастер по дереву сегодня закончил раньше, ещё утро было, так что теперь мог подольше побыть с возлюбленным.       Но цветок, так бережно хранимый, столь тщательно вырезаемый долгими ночами, сейчас выпал из его рук.       Найт, его милый и прекрасный хранитель, был покрыт кровью, что выливалась из трещин на фарфоровых костях. Лицо залито слезами, но он не останавливался, прикрываясь ладонями, двигаясь. Незнакомцы, их было слишком много, заставляли его бежать по кругу, отгоняя от Древа камнями и палками. Трава вся истоптана, кроме самой границы. Линии дозволенного побега. Слишком много крови было на изумрудной траве. Изо рта скелета вырывалось хриплое, будто в преддверии рыданий, дыхание.       Аэль быстро пересёк холм, напролом летящим камням, в мгновенье прижав к себе хрупкого скелета. Поднял на руки, укрыв рукавами от своего кафтана, и яростно, со всей злостью, на которую была способна душа, зарычал на замерших монстров и людей. Не подходя к ним с целью отомстить лишь из нежелания оставлять спину скелета, ещё неприкрытые участки, для нападения.       Нападавшие уже не раз получали от него. Знали, как крепки рога и какое оружие хранится с недавних пор в сумке, что вечно перекинута через его плечо. И отступили, нагло ухмыляясь чужим страданиям, украдкой же позорно поджимая хвосты, пятясь от холма. Странно-покорно, без плевков вслед и без обыденных насмешек.       Негативный, стоило лишь оказаться в его руках, расслабился, позволив ногам подогнуться, а боли проступить на лице. Зашипел, когда прижали к себе и понесли к гнезду. Древо принялось странно водить корнями по траве, пытаясь избавиться от чего-то. И стоило им посмотреть назад, на окроплённую кровью и усыпанную камнями площадь капкана, осознали чудовищную правду.       Найт, когда пришли монстры, первое время усмехался, прикрыв ствол дерева пледом, убегая от снарядов. Казалось, что пришедшие были глупцами — они гоняли его по кругу, не додумавшись обойти или же хотя бы сузить площадь побега. Их много, сделали бы все по шагу вперёд — и не смог бы убежать. Они огибали Древо, но не шли к плодам, создав тоннель, по которому он свободно перемещался. Но теперь пришло понимание.       Вся притоптанная трава, изорванная и приподнятая снарядами и его бегом, выделялась чёткой, чистой и нетронутой линией. Не дальше, не ближе. Теперь они увидели очерчивающую кругом границу. Но как… Откуда они узнали о том, что они не могут покинуть свой пост, а не просто ответственно подходят к своей роли, сторожа по очереди днём и ночью без передышки и на прогулки вдвоём Древо? Что физически больно переходить этот несчастный круг? Что… Они не могут покинуть это место? Об этом знает лишь он, Дрим, и… — Ты… Не можешь? Но почему? Дрим всегда гуляет по разным деревушкам, играет с детьми за холмом, почему ты не можешь, не знаю, хотя бы пойти к реке? — Древо отпустит от себя одного стража. Второй должен быть рядом с ним. Дрим не сможет защититься от подобных нахалов, которых ты увидел сегодня…       — Потому что мы стали слабы и не сможем держать оборону как раньше…       Нет. Он не стал бы говорить. Аэль… Нет, он не говорил это другим. Все их секреты остаются у Древа. Иначе бы он не злился сейчас так сильно на нападавших, если бы сам им рассказал о слабости хранителей и о самих границах. Не может же тот, кто столь трепетно сейчас прижимает к груди, так ласково смывает боль и кровь с ран, поглаживает, чтобы успокоить, быть предателем? Конечно нет. Пусть хоть небо упадёт — но Найт не поверит в то, что житель может быть плохим.       В смятении от посмевших мелькнуть мыслей, от постепенно утихающей боли, прижался лицом к его груди, зарываясь в ткань, слыша стуки огромного сердца. — Прошу, тебе нужно уйти от Древа.       На грани со слезами, упрашивал его снова монстр, прижимая хрупкое создание, обмотанное бинтами, стараясь забыть тот кошмарный вид крови, отражение боли на лице, слёзы… Багровые трещины, из которых лилась тёмная кровь и фиолетовая магия. Вид потухающих зрачков, переломанных будто в осколки рук, что так невинно и доверчиво тянулись к нему, превознемогая боль, то, как неестественно-расслабленно для просто лежащих облокотились о корень, теряя сознание - был невыносим. Шипя, терпеливо ждали, когда смоют всю грязь, укрывая проклятую яблоню плотной тканью, оставшись без защиты. Нет, так не может больше продолжаться. — Я не могу покинуть это место. Не проси меня об этом, прошу. Я обязан сторожить матушку не смотря ни на что до самого конца — покачал головой, оплетя его пальцы, прикрыв усталые глаза. Не видя, что зажглось в всегда тёплых и любимых после этих слов. Ощущая лишь всполохи негатива внутри души жителя, но, полностью доверяя, глупо пропустил зарождающуюся тьму. Ведь пока он верит в него — тот не сделает ничего дурного. Ведь так?

***

      Забавно, как часто в хорошую, солнечную погоду случается что-то плохое. Нечто ужасное, разрушающее весь прежний лад, всю жизнь одним лишь действием в эту замечательную пору. Когда солнце выглядывает, нежным теплом прогревает землю, давая цветам силу для роста. Душистый, приятный аромат витает в воздухе. В такое время, без ветра, когда единственный звук — это приятная песнь птиц вдали, когда и сама природа счастлива, происходит то, что возращает баланс, преподнося неприятные пинки с сюрпризами.       В зелёных, будто свежая трава одеждах с чёрными символами в виде цветов, неспешно, крадучись, шёл по холму юноша. Плечи были прямы, облик был доброжелателен, казался мягким и светлым из-за шерсти, напоминая очаровательный пушистый одуванчик. От него пахло деревом и свежей травой. Некий любитель растений и природы. Но это не смогло обмануть реальность, сулящую опасность.       В руках был топор, столь же острый как кинжал. Его намерения были тверды, в глазах нет намёка на проявление слабости. Лишь всепоглощающая решимость и толика злости.       Найт, увидев его издалека, приветливо встал, отложив книгу. Но тут же застыл, замер от ужаса, видя то, какая ненависть сияет в всегда тёплых глазах. Душа, белая душа, странно полыхала неведомыми ранее эмоциями — Аэль?       Но на него не взглянули. Прошли дальше, переступив границу. Корни не выскочили, привыкнув к жителю, или же замерев от испуга, как и дитя. Скелет вцепился в ствол одной рукой, сделал в нерешительности шаг назад, пока не упёрся спиной в преграду, прижал ладонь к груди, в непонимании сдвинув брови. Беспокойство забурлило в душе. — Аэль, что происходит? Ты в порядке? — тихий голос, срывающийся от инстинктивно нарастающего страха, едва ли мог вызвать к разуму.       Шаг. Он всё ближе, металлический блеск отражает тёплое солнце. Шаг. Слышно рванное дыхание от уверенного в своих намерениях монстра. Шаг. Негативный закрыл глаза, прикрывшись руками, с ужасом ожидая того, что произойдёт. Он, так привыкший к нежности жителя, даже и не подумал защищаться от него жезлом, замерев. Не мог заставить сознание противиться реальности, заставить рефлексы заработать.       Раздался громкий вопль.       Сильный стук раздался в стороне, и тело пронзила сильная, жгучая боль.       Аэль желал уничтожить, срубить это отвратительное дерево. И пропади все эти вселенные, все эти неспособные чувствовать сами жители — почему одни должны всегда страдать, терпеть боль, пока остальные живут припеваючи, танцуют и поют в чёртовых вселенных?! Два хрупких хранителя должны взвалить на свои плечи все невзгоды судьбы — и с ними так обходятся! Каждый раз, стоит появиться тому, кто должен хранить покой чувств — тут же начинаются нападения. Прекращаются лишь тогда, когда охрана исчезает, погибает, и снова, снова, снова причиняют боль! Все те речи, попытки вразумить не увенчались успехом. Им всегда будет мало плодов, мало страданий, мало счастья. Они будут требовать ещё, не пытаясь даже отплатить хорошей монетой работу тем, кто вынужден отказывать себе во всём ради чужих целей. Это не прекратиться, пока Древо не позволяет своим же детям быть свободными! Найт, Дрим, они будут освобождены от этой ноши! Он уничтожит то, что причиняет им боль!       Взял топор крепче в руки, не смотрел на явно испуганного хранителя. Иначе бы руки дрогнули, не посмев напугать сильнее его Луну, что снова хотела бы выставить себя как мишень, лишь бы защитить яблоню, и он бы послушался, обнял и успокоил. Нет! Это нужно сделать, иначе будет хуже!       Накопив решимость, сжав кулаки, сделал сильный взмах, вонзив топор в кору.       В следующую секунду произошло слишком многое, чтобы было реальностью.       Кора, место удара, странно затрещала, и полилось нечто странное. Не древесный сок, как бывает у некоторых деревьев. А нечто прегадкое, омерзительно-чёрное, будто живое. Оно в мгновенье проползло по лезвию, рукоятке, впитавшись в светлую шерсть. И раздался дикий крик боли с хрустом костей. В следующий же миг жителя отбросило в сторону, прокатив по траве. Теперь же он, не ослеплённый более яростью, мог видеть.       Найт, издав крик, сейчас рвано хватал ртом воздух, сипя. Он прижал руки к животу, задыхаясь, согнувшись напополам. Издав приглушённый стон, покачнулся, оторвавшись от коры. Голова опустилась вниз. — Найт!       Проползя чуть ближе, уронив орудие на землю, ощутил слабость от вида возлюбленного. Тот уже рухнул на колени, по-прежнему прижимая руки, как оказалось, чуть выше позвоночника, где-то у грудной клетки, тяжело дыша, будто не в состоянии вдохнуть как следует. В глазах стояли слёзы, но он с тем же невероятным ужасом смотрел на рубец на Древе. Нет. Только не это.       Хранители не зря старались закрыть матушку. Прикрывали корни и кору вначале своими накидками и рубашками, теперь же пледом во время нападения. Не просто так старались закрыть своими телами, увести подальше, не позволить хоть одному камню угодить в хрупкое дерево. Ведь каждая трещина, каждое недомогание может отразиться на самих хранителях в сто раз сильнее.       Фиалковый кафтан стремительно покрывался кровью. Лишь прикоснулась ткань к алым струйкам, стекающим с рёбер, и пятно тут же стало расти. Тёмное, бордовое пятно по краям было алым, пульсацией всё больше пропитывая ткань. Слёзы с трудом шли, казалось, вся боль сконцентрировалась на одно ране, отдавая все силы лишь ей. Фантомный удар топором, оставивший вполне реальную трещину, ощущался ледяным, не смотря на кровь. Вся магия будто поднялась и стянулась в ком, давящий изнутри. И этот же ком не давал ему вдохнуть, замораживая воздух у самой глотки, отдавая обжигающую пустоту взамен спасительному кислороду.       Скелет не мог даже прохрипеть. Голова закружилась от резко уходящей крови и магии, и он зажимал рану, будто пытаясь остановить отток. И смотрел. Без осуждения, без злости и страха. Пусто, не осознавая реальность. — Прости. Прошу, прости — Аэль осторожно прикоснулся к нему, пытаясь уложить на землю, но тот скрючился, издав невнятный звук — сейчас, сейчас, милый. Потерпи немного. О боже, что я наделал — бессвязные слова вырывались с губ, попеременно звучали извинения и обещание помочь.       Древо же в последний раз шелохнулось, треща ветвями, будто пытаясь оправиться от той же боли. Корни едва приподнялись, в бесплодной попытке закопать края границы новой землёй и травой. Крона опустила пару листов, дрожа и будто шипя, в последнем своём беззвучном предупреждении.       И застыло, в своём немом крике, с высоко поднятыми ветвями, утихнув уже навеки.

***

      Вечерело. Алый закат перемешался с жёлтыми красками, неловкими мазками окрасив небо. Деревья меркли, в преддверии ночи источая чёрные краски. Трава же стала золотистой, будто последние лучи солнца не желали покидать землю, отражаясь самоцветами. Цветы, изломанные и растоптанные давней погоней, теперь иссохли, серыми палками напоминая иглы, раскинутые по всему холму.       На холме было всё то же Древо, такое же зелёное, с вечно спелыми плодами. Часть ствола украшала золотая ткань с изображением солнца, подарком от младшего дитя, что почтил память матери столь драгоценным ему даром. Она больше не шуршала листьями, не общалась с хранителями, не создавала более гнёзда из корней. Мох иссох, стал колючим, неуютным. Но это уже больше не тревожит. Ни молчание раненой матери, ни ставшим неблагоприятным гнёздышко.       На самой границе, желая увидеть всех, кто мог хоть вступить на холм, неподвижно сидел скелет. Не двигаясь, почти не мигая, безотрывно, до боли в глазах смотря вдаль. Отложенные заботливым братом книги вокруг так и остались непрочитанными, их даже не открывали, позволяя пыли и грязи садиться на обложки. Спелый персик стоял рядом с кувшином, в которым за весь день вода уже успела прогреться, так и оставшись налитым доверху. В редкие часы он позволял себе закрывать глаза, лишь на короткие часы, засыпая сидя, опасаясь сделать хоть шаг в сторону, упустить столь важного монстра.       После инцидента прошло уже два месяца. Аэль, обработав рану, просидел с ним весь день, пытаясь накормить. И ранним утром исчез, обещав вернуться вскоре. Приходил ещё несколько раз, уже ближе к ночи, измотанный, с тёмными кругам под глазами. Садился медленно рядом, но не касаясь самостоятельно. Не смел, дожидаясь смиренно, когда сами подойдут, обнимут. И пусть Найт его простил — житель себя принять не мог. И в его душе поселилась какая-то глубокая печаль, с каждым приходом разрастающаяся всё больше, пока от него издали не стал виден шлейф негатива. Он… Изменился.       Зелёные глаза становились поддёрнуты, стеклянными. Он ходил, качаясь и слабо передвигая ногами, стал носить длинные одежды и более не приносил с собой стамески. Лишь садился на траву, не облокачиваясь о покрытый трещинами ствол Древа, и слабо улыбался. Это сильно беспокоило.       Как пояснили — житель хотел уничтожить Древо, дабы братья смогли стать свободными. От него идёт граница с жалящим куполом, ради него к негативному приходят со всех уголков мира, получить плоды и поиздеваться над хранителем. Житель хотел освободить их, защитить, увести от бед. Найт… Не стал напоминать ему, что речь идёт о благополучии не только их вселенной, а о тысячи мирах, которым нужна энергия. Тот вполне это осознавал, и готов был поставить на кон свою жизнь, не будучи уверенный в том, что за попытку уничтожить дерево корни его не проткнут. Он был готов к тому, что топор может расколоться и осколки застрянут в его теле. Но не думал о том, что от благополучия матери зависит и жизнь сыновей.       Они не говорили об этом после. Лишь извинения от монстра были, но более не смотрели на треснувшую кору, которую после прикрыл младший брат своим плащом, и всё чаще сидели в молчании. В последнюю их встречу Аэль, обнимая его, вдруг сильно дёрнул рукой. Будто обжёгся. Когда тут же всполошились — старательно отодвинулся, пытаясь вернуть на лицо слабую улыбку. И раскланялся, подобрав прочитанную ими книгу, удаляясь с холма.       С той встречи прошло три дня, но житель, что появлялся каждый раз к закату или, в случае свободного от дел времени, к полудню — даже не мелькнул. А без него… Не было желания что-либо делать. Книги не привлекали, сведённая судорогой от лишения еды душа не отвлекала от желания рассмотреть белую шерсть среди зелени холма.       В который раз потерев один глаз, в который будто насыпали песка и колючих камней, второй же расширив, дабы снова не попасться на уловку организма и уснуть, лишь закроются оба глаза, смотрел, сглатывая горький ком. Мелкая дрожь от усталости проходила по телу, голова болела от отсутствия нормального отдыха, ноги гудели из-за не сменяемой позы, но он опасался. Боялся того, что стоит только уснуть — житель появиться, не пожелает тревожить и безмолвно исчезнет вновь.       Послышались тяжёлые шаги. Расфокусированный взгляд мгновенно зацепился за светлое пятно. Душа в неверии громко застучала, отдаваясь в черепушке, и хранитель подскочил на ноги. О чём тут же пожалел. Из-за оттока магии те его совсем не слушались, будто онемев. Но будто ему было до этого дела. Хранитель, как упал, так и встал на руках, в нетерпении ожидая, когда дойдут до границы.       Монстр тяжело, но уверенно шёл вперёд. В руках у него была трость из дерева, не обтёсанная, не с привычными извилистыми вырезами, на скорую, больную руку. Одежда стала ещё свободнее, напоминая балахон, свободно свисающий с рук до самых пят. Ноги обуты в длинные, непривычные сапоги чёрного цвета. Лицо выглядело изнемождённым. Шерсть возле рогов свернулась в колтуны, уже давно не уложенная и не причёсанная. Под глазами шерсть была темнее, будто на коже расползлось чёрное пятно. Но на устах играла всё та же улыбка с чуть потухшими искрами в зелёных, родных глазах.       Увидев падение хранителя, он поспешил, опираясь на трость, будто та была второй ногой, и упал на колени рядом, пересекая границу. — Луна, что с тобой? Милый, тебе не здоровиться?       Но Найт даже не думал отвечать на беспокойные расспросы, вцепившись в его руки, будто боясь, что тот лишь мираж и растает в воздухе, стоит лишь отвлечься. Тянул к себе, прижимался к его щеке своей, стараясь впитать каждый выдох, ощущение его тепла, не тратя мгновения с ним на бесполезные разговоры. К чему тратить слова, когда тот, кто бередит его душу, наконец вернулся?       Печальные размышления же о том, что душа его любви стала бледнее, означая всё же испробованный плод, что палочку используют только те, кто стареет… Не подпустит сейчас. Не тогда, когда они снова вместе. Он не хочет разрушать этот их мир мечты и тепла размышлениями о разлуке.

***

      Дрим, скрестив руки на груди, мрачно смотрел перед собой. Вздохнул, потирая переносицу пальцами, после переходя на виски, в конце прикусив костяшки пальцев. И рассматривал то, что предстало перед глазами. И мрачно выдыхал вновь.       Когда месяц назад житель позвал его за собой — он сослался на дела. Этот мерзавец ранил их мать и Найти — и сейчас как ни в чём не бывало звал за собой? Нет уж. Но отказывался от посещения лавки резчика лишь до того момента, как оголили запястье.       Сейчас он осматривал, не прикасаясь, чёрную субстанцию, что покрывала обнажённую спину. Белая шерсть будто покрылась смолой или чем-то столь же отвратительным. Она слиплась, образуя волны, и постоянно подрагивала, будто толща воды от движений рыбы.       Аэль понял, что его проступок с Древом обернулся не только раной на грудной клетке его возлюбленного и молчанием первой, но и чем-то необычным и ужасающим. Одним утром он ощутил, как сильно болело плечо и рука. Та самая, в которой был топор. Потому подобное списалось на неправильный удар, отдавшийся в мышцах. После он увидел странное пятно. Оно напоминало след от чернил, жидких, что никак не оттирались и даже не переползали на остальную шерсть, будто приклеившись намертво. Он срезал часть шерсти, но и тогда чёрное пятно осталось на прежнем месте. Как бы не тёрли щётками, сколько бы не мылили — это осталось на коже.       Через пару дней чёрное нечто уже покрыло его ноги, сделав их маслянисто-чёрными. Плечи, что свело отчего-то судорогой. И в один день ощутилась боль. Такая дикая, ужасная боль, какая бывает, если окунуться в кислоту — разъедающую, оставляющую ощущение того, как плоть отделяется, опадая комьями вниз, и шипучая отрава проникает в свежие раны, заставляя кровь пенится и вытекать сильнее. Теперь он уже с куда большем остервенением пытался избавится от этого. Но жидкость, когда попытались её оттереть, сделалась плотной, шершавой оболочкой. Её не взяли не стамески, не лезвие ножа.       Теперь дела обстояли хуже. Все покрытые веществом части тела начали болеть и неметь. Ноги уже едва слушались, руки через раз отказывались даже подниматься, а грудная клетка с каждым днём всё медленнее опускалась, из-за рефлекса избежания боли экономя воздух. От этого появилась сильная мигрень и тошнота.       Аэль не желал говорить об этой Лунному. Достаточно с него переживаний. А вот Дрим, если попросить как следует, может, и подскажет — что с ним. Кто, как не хранители, знают все побочный эффекты от нападения на Древо.       Конечно же, его не сразу послушали. Убегали, стоило встретиться глазами, морщились, исчезая в толпе, не оборачиваясь на окрик. Пришлось ловить уже на площади, когда тот приносил плоды. Встал позади и взмолился о помощи, зная что это будет эффектнее — показать свою сломленность, чтобы появилось желание у позитивного застынуть. И лишь после, оголив часть запястья, увидел заинтересованность в чужих глазах.       Дрим, осмотрев новые узоры, думал недолго. Он ощущал неладное даже на расстоянии. И исследовал это своей магией, сканируя источник негатива, попробовал стрелой осторожно набрать жидкости, а после даже взял позитивный плод и, разрезав его, выпустил пару капель на его плечо.       Древо защитилось как могло. Оно создало связь между собой и хранителями, что ощущали каждую трещину как собственное ранение, не отпускало детей от себя, отгоняло корнями непрошенных гостей, и источало ауру. Ним, будучи живой, могла создавать хаос, переполняя людей и монстров эмоциями, заставляя их души едва не разрываться от позитива или негатива. И её способности передались новым хранителям, что играли роль передатчиков. Она — сама энергия. Вселенные и часть деревушек — конечная точка, а сыновья — просто передатчики энергии для замыкания цепи баланса. И она была всё ещё наделена силой, сродне той, что была у неё при прошлой жизни.       Когда Аэль ударил Древо — энергия высвободилась, и её излишки впитались в того, кто нанёс ущерб. Он рубил со стороны негатива, потому эта энергия и нашла его душу, рассчитав, что это нападавший, и решило сделать его сосудом. Но души обычных монстров не предназначены для такой силы, такой энергии. Потому этот негатив внутри пытается найти выход, ну или же прорубить себе новые каналы в теле, перекраивая под себя, в процессе убивая невольного носителя. Если бы житель хоть раз съел плод — его ещё можно было бы излечить, дав вкусить позитивное яблоко. Но нет же — душа была чиста, не тронутая фальшивой энергией, оттого новая сила столь губительно проникла в душу. Как если бы он съел три яблока целиком.       Дрим осознал то, что и сама душа жителя заражена негативом, слишком поздно. Позитив, попав на оболочку, зашипел, расплавил плоть Аэля едва ли не до костей.       Монстр взвыл, сжавшись в ком, от боли царапая свои бока. Позитивный, испугавшись, сделал шаг назад. Смотрел, как метались, пытались стереть источник жгучей боли, но ничего не мог сделать.       Как бы сильно он не желал порой, чтобы Аэль больше не появлялся подле его брата — даже такой мучительный исход не казался правильным. — Но мистер Аэль сказал, что это подарок, а Она говорила, что подарки нельзя отдавать обратно — вполне, как он думал, аргументировал своё упрямство младший, уже нацепив за спину плащ, принявшись приподнимать полы по бокам, подобно крыльям, с явным восторгом и удовольствием смотря на то, как ткань, струясь, уходит вниз.       Аэль же смотрел на них, улыбаясь. Забавный житель, тогда подумал он. — Ему понравились книги? — с большой надеждой спросили, прижимая к груди только что принесённые сказки, искренне улыбаясь. — Конечно — Дрим улыбнулся в ответ, сделав вид, что совершенно не ощутил позитивную эмоцию от монстра — но почему ты сам не хочешь передать их? — Я обещал не подходить без вашего разрешения к Древу, и я не хочу вас расстраивать. — О-о-о… — Но… Ты не будешь против просто видеться? Я могу научить тебя вырезать фигурки из дерева. Или, если хочешь, могу сочинить песню о вас с братом. — Конечно! — зажёгся последним младший, подпрыгнув на месте от переполнявших эмоций — это будет здорово! И Найти точно понравится! — Сегодня снова пришли хулиганы — когда Дрим подошёл к матушке и увидел брата, тут же сообщил близнец. Он был весь в каких-то белых полосах, и выглядел, не смотря на побитое состояние, нормально. — О звёзды! Я сейчас же принесу воды — подсуетился позитивный, положив корзину. Снял свой плащ, который он часто окунал в воду и выжимал воду, чтобы принести брату, и лишь в последний миг увидел... Принесённый кувшин. — Не волнуйся, солнце, Аэль вовремя вмешался и отогнал их. И… Обработал раны. — Это замечательно! — Дрим облегчённо выдохнул, садясь рядом, рассматривая… Бинты — он очень хороший. Он может тебя защитить. — Нас обоих, братик — улыбнулись ему, раскинув объятия — он… Правда старается. — Думаю, его можно назвать нашим другом — подтвердили, залезая в объятия, мысленно благодаря вовремя подошедшего монстра.       Одним утром, доставляя плоды в дальнюю деревушку, Дрим выдохся. Но пытался упрямо дойти, игнорируя то, как уличная жара действует на него, будто запекая в длинном плаще.       Но вдруг он услышал, как его позвали. Развернувшись, увидел нёсшего что-то странное жителя, приветливо машущего. — Дрим, сейчас такая жара, ты можешь получить солнечный удар. Поспеть за тобой я не сумею, но… Этот зонтик защитит тебя от солнечных лучей — и расправил над ним странное устройство, что, судя по запаху, было сделано из тонкой коры. Оно странным образом отбрасывало над головой тень.       Скелет с благодарностью принял зонт, пообещав его вернуть на обратном пути. Стоит ли говорить, что его так и не приняли обратно и сейчас этот зонт, проявление заботы, занял место в корнях.       Дрим отвернулся, украдкой вытерев слёзы, проступивших отчего-то. Воспоминания, промелькнувшие перед глазами, вызвали в горле горечь и тоску. Как бы он не злился на Аэля за то, что отнимал его время с братом, что слушал их секретные сказки и порой врывался раньше заката в их гнёздышко… Всё же он был их другом. Первым, нет, единственным настоящим другом, что не искусился плодами, находясь рядом лишь из-за искреннего желания защитить, уберечь от злых намерений приходящих, рассказывал удивительные истории, играл с ними, был… Особенным для его близнеца. Ох, Найт… Что же будет с тобой, когда житель исчезнет, не придёт однажды к тебе? Не будет смеяться с ними, не будет вестей и песен, его… Не будет.       Осторожно положил ладонь ему на спину, впервые за столько времени ощущая не презрение. Когда обернулись — позволил себе чуть приобнять в утешении. Ощущал всем телом чужую крупную дрожь, стараясь сдержать свой плач. Не сейчас, нужно подумать и попытаться исправить, лишь потом отпустить эмоции.       Но негатив проник в душу. Учитывая то, как капля позитива проела негатив и тело жителя, вариант с вливанием энергии не подойдёт. Стрелы, пропитанные тем же позитивным соком, дали тот же болезненный и обжигающий эффект. При попытке воздействовать на эмоции самого жителя душа издала треск и начала осыпаться местами, едва не расколовшись.       В попытках разрешить задачу по сохранению жизни прошло ещё пара дней. Дрим, настоятельно рекомендовавший и просящий не подходить к Древу, дабы негатив не реагировал на брата, поглощая быстрее и причиняя боль, не сумел добиться послушания. Аэль продолжал приходить раз в пару дней к Найту, стараясь вести себя как обычно. Когда Луна бросала на него неоднозначные сканирующие взгляды — старался убедить, что всё хорошо. И после получал словесный нагоняй от Дрима за вред самому себе.       Но если лекарства нет… Зачем тратить дни жизни на проведении вдали? Единственная вещь, что может причинить ему боль — это быть вдали от того, кого он столь сильно любит. Кто стал для него всем. Кто стал его жизнью. Позитивный на это только крутил пальцем у виска, вздыхал и уходил домой. С одной стороны он понимал его — зная о том, что ему жить всего пару недель… Хотел провести всё время, что было дозволено, с возлюбленным. Пока может… Пока в силах идти, он придёт. Даже медленно оставляя частицы себя, растворяясь, он хочет быть рядом, держать его ладонь до последнего мига. Когда тело с трудом ощущается, когда тьма готова поглотить его до последней клеточки — он желал быть счастливым.       Иначе зачем жизнь, если вынужден отрекаться от тех, кто дорог?

***

      Ночное, звёздное небо казалось сегодня ярче. Огни казались ближе, ему, не смотря на прохладу, было уютно. Аэль вернулся сегодня вновь, проведя с ним целый день. Дрим даже отчего-то возражать не стал, сидя то на своей половине, то гуляя. И, надо же, вечером ушёл на свою половину, улыбаясь, пусть и с пустотой в глазах, оставляя их одних.       Аэль улыбался, прижимая его к себе. Плечо под головой было таким родным и тёплым, объятия мягкие и такие желанные. Найт зарылся лицом в его одежду, ощущая, как чуть дрожа, как всегда опасаясь прикоснуться и надавить слишком сильно, мягко гладили спину. Родной запах травы и дерева сопровождал в сон, но он как мог себя бодрил, чтобы провести всё их время в разговорах.       Как он и предполагал — любимый болел, оттого и было сложно ходить. И молчал тоже из нежелания беспокоить. Глупенький. Но, Древо, сейчас это уже было не важно. Они отдыхали вместе, смотря на звёзды, разговаривая и греясь друг с другом. Душа приятно-удовлетворённо билась внутри, в унисон с чужой, знакомой до боли, пусть и ставшей немного… Странной. Но, скорее всего, так болеют смертные. Ведь их души выражают внутренние недуги, оттого она и побледнела. — Я люблю тебя, моя Луна — шептали тихо, прислонившись к его макушке, вызывая благоговейный трепет — ты самое дорогое, что было в моей жизни. — И я люблю тебя — счастливо улыбнулись, прижав его руку к своей щеке, поцеловав — ты мой свет, прекрасный росток. Без тебя я уже не сумею — и ощутив новую волну негатива, в недоумении погладил его по груди, прислушиваясь — ну же, милый, всё хорошо. Мы никогда не расстанемся. Может, даже — вдруг Найт приподнялся, лицо озарила улыбка — может, сейчас получится построить тебе небольшое гнёздышко у нас? И открыть лавку прямо возле границы, теперь… — чуть помрачнел — теперь ничто не помешает. Это будет замечательно! — улыбнулся вновь, преисполненный счастьем, видя, как неуверенно улыбнулись в ответ, и негатив чуть сменился на что-то иное, чуть позитивное, оставив лишь горький след — мы сможем в любой момент видеть друг друга — лёг обратно, уже планируя, как можно всё обустроить в их будущем. — Моя милая Луна — житель прижался губами к его виску, задержавшись, пытаясь подавить в груди вой и выступающие слёзы — ты… — нет, он не может. Когда так улыбаются, прижимаются к груди, доверчиво подставляясь под ласку и обнимают… Нет — ты… Хочешь пить? — Думаю, да — чуть заторможенно, постепенно засыпая, кивнули. Приняли кувшин, напоил вначале Аэля, потом сам сделал глоток. И, поддавшись игривому желанию убрать остатки странной печали, провёл чуть смоченными водой пальцами по его рогам. В ответ как обычно дёрнулись от прикосновения к чувствительной части монстров, что вызвало лёгкий смех. Им некуда торопиться, почему бы и не уснуть в объятиях любимого?       Устроившись удобнее, укрыв их обоих пледом, негативный лёг на его грудь, смотря в глаза. Родные, зелёные глаза. Видел, как в ответ так же рассматривали, тщательно.       Каждую чёрточку лица, блеск фиалковых, самых прекрасных глаз. Очаровательную, такую родную улыбку. Ощущая тепло и приятную тяжесть, запах спелых яблок, что являлись ему по ночам во снах и сопровождал днём, помогая работать, вдохновляя.       Взял его ладони в свои, мягко прикоснувшись к ним в поцелуе, видя пыль румянца, самого милого, прижимая к себе, будто ожидал, что тот растает. И укачивал, шепча нежности, сопровождая в сон. Он вернулся сегодня чтоб вновь посмотреть как мило спит его Луна, милая, прекрасная и самая светлая Луна, что навсегда оставила самые светлые чувства в его сердце, что стала его жизнью, душой.       С рассветом, проведя в бодрствовании всё время, он медленно встал. Уложил любимого на плед, осторожно укрыв. Подарил прощальный поцелуй, ощущая, как губы начинают подрагивать. Положил рядом с ним фигурку совы, что сделал в их далёкий первый шаг к сближению. Взъерошенная совушка, что своим упрямством, своим светом и внутренней силой, умом и хитростью сумела покорить в первую же встречу.       Это был последний его день на земле, что он провёл, не жалея ни одной последней секундой.