Закрой глаза

      Найт не понимал. Он ходил вдоль границы, не останавливаясь, пытаясь выровнять дыхание, что будто заблокировалось где-то в горле, не давая кислороду проникнуть дальше. Он хмурился, носком приподнимая и разбрасывая траву, потом снова накладывал её сверху и притаптывал, продолжая бессмысленный путь. Кусал пальцы, не ощущая боли, просто пытаясь привести свои мысли в порядок. Но снова срывался, злясь и переживая.       Недавно приходили жители. И нет, конечно он сразу же их послал. Ха, они пришли не за плодами? Конечно, так Найт и поверил. Они все просто хотят прогуляться до Древа и обратно до дома, из скуки преодолевая такое расстояние. Он слишком груб? Да пошли они, он ведёт себя как обычно. И не нужно так смотреть, ему просто не по себе.       Забавно, но они не принесли оружие. Просто стояли в пяти шагах, но не осматриваясь в поисках запропастившегося Аэля. Обычно они привыкли убеждаться в том, что тот отсутствует, прежде чем начинать атаку. Но сегодня они смотрят с каким-то новым презрением. Не с тем взглядом «вы не даёте нам плоды, а нам очень нужно и вы лишь жалкая помеха», другим. Но этот пока прочитать не получается.       И после они произнесли нечто… Любопытное. Обвинили в том, что его негатив… Убил кого-то? Хах? Найт уже даже не помнит, когда кого-то бил. Древо, он ни разу за эти сто лет никого не тронул даже жезлом, о какой смерти может идти речь? Но пришедшие были уверенны в своей правоте. Окинули новым, тем странным взглядом, и развернулись. Молча, без привычных проклятий или драки. Будто им всем разом стало плевать на сокровище прямо за ставшей лишь условной границей.       Это и стало причиной нервозности. Слишком странно, слишком много пугающих совпадений — отсутствие Аэля, слова, и ощущение того, как собственный негатив в оболочке пополнился, убрав ставшую за последние месяцы сосущую пустоту в костях. Подозрительно, и оттого плохие мысли стали мрачнее, не желая убираться с периферии сознания, яркими буквами мелькая перед взором в виде слов «что-то случилось». Кошмарное, отвратительное, то, что изменит его жизнь.       Единственное что оставалось делать — это ждать близнеца, и уже у него выпытывать произошедшее. Брат в последние дни был словно в воду опущенный — глаза прятал, говорил мало, ложился спать отдельно. Возможно, так сказалась на ревнивом скелете последняя ночёвка с Аэлем, но ведь тот сам же ушёл из их компании. Нет, ему нужно попробовать снова поговорить с Дримом на тему ревности. Конечно, он понимает братишку в неком роде — больше двух столетий были лишь они вдвоём, но любовь тоже многое значит. Может, он попробует… Он попробует понять?       Мысли на отвлечённые темы не помогли. Обняв себя руками, в беспокойстве ходил вдоль границы, так и оставшейся выпирать, как бы трава не росла и как бы они не старались всё разгладить. Остановился у барьера, в который раз вытянув ладонь. Кончики пальцев закололо, и энергия извне немного его отпихнула. Всё ещё не уйти. Но где же житель? У Найта плохое, очень плохое предчувствие…       Наконец-то он услышал шаги, и вскоре на холме появилась знакомая фигура. Конечно, не совсем та, которая ему была нужна, но всё же присутствие хоть кого-то вызвало слабый всплеск облегчения. — Дрим! — выпустив вновь прикусанную фалангу изо рта, хранитель старался выпрямиться и создать более спокойную позу. Но тут же рефлекторно сложил руки на груди, сжав пальцы — как хорошо, что ты пришёл пораньше! — отчего в горле такая сухость, такая горечь?       Брат улыбнулся, уже привычно, но что-то было не так. Зрачки, что в последнее время были чуть темнее, стали сегодня едва ли не цвета коры. Услышав плохо скрываемую панику в голосе близнеца, он замер. Застыл безмолвно, держа корзину в локтевом сгибе, и отвёл взгляд. Слишком пугающе-часто это стало происходить. Найт, увидев это, ещё больше забеспокоился. Душа тревожно сжалась. — С тобой всё хорошо? — стараясь говорить как можно мягче, протянул руку, застыв в миллиметрах от границы. — Найт…       Ответ походил на шёпот. Это вызвало волну страха. Негативный тревожно осмотрел всего близнеца, проверяя на наличие травм. По позе понял, что дискомфорта, по крайней мере физического, нет. Ноги прямые, хотя носки чуть смотрят друг на друга. И край рубашки, сделанной из плотного шёлка как раз для избежания таких сгибов, измят и… Влажный. Что-то случилось, но что? Неужели жители сегодня были агрессивно настроены? Отчего он мнётся, хотя и пытается это скрыть?       Стараясь успокоить, расставил чуть руки в приглашающем для объятий жесте. Улыбнулся, хотя ощущал, как уста дрожат от натянутой мимики, стараясь дышать через раз, чтобы не показать напряжения. Но объятия не приняли. Положили корзину на землю, посмотрев ещё сильнее потемневшими зрачками прямо в глаза. Теперь была видна грусть, и негатив стал чуть более разборчивым во взгляде. Хотя скорее это распознал интуитивно. — Брат… Мне так жаль — ему ничего не ответили, не перебили. Хотя руки чуть опустились, но уже от лёгкой усталости от поддержания такой позы — ты… Судя по всему, ты уже узнал вести… — Древо, пожалуйста, не мучай меня — что происходит? — теперь страх неприкрытый, тревога усилилась. В голове застучала магия, на периферии сознания уже мелькал ответ, но он старался отречься, в ожидании смотря на позитивного. — Аэль погиб — выдавил из себя Дрим, ощущая, какая горечь прокатилась в душу. Он прикусил язык, сжав изо всех сил зубы, чтобы не позволить слезам выступить. И постарался улыбнуться, хотя вышло криво, в привычной для себя, для всех, маске — когда он хотел срубить матушку, часть энергии высвободилась. Он был слишком близко, прикоснулся к ней через топор… — Нет — уже понимающий постепенно, хранитель опустил руки. В неверии мотнул головой, будто его отрицание могло всё обратить вспять. — Она прошла к нему в душу. Он был заражён этим, и ты же знаешь, что их души не предназначены для энергии такой силы. — Дрим, нет — что именно он хотел опровергнуть, не знал. Лишь видел перед глазами всё, что произносили. Сжал голову руками, до боли, будто желая избавиться, выдавить этот кошмар прочь. — Негатив разрушил его душу. Он все эти месяцы приходил к тебе, хотя я предупредил, что барьер будет влиять на энергию и ускорит необратимый процесс. Но он хотел видеть тебя. Он… Он умер на следующий же день, после той ночи — завершил позитивный, сжимая свои предплечья. Сейчас… Будет то, к чему он себя давно готовил. Нечто ужасное, разрушающее. — Дрим — голос ощутимо дрожал, Найт сжал зубы, не позволяя боли отразиться на лице — зайди за границу. — Нет — и, чуть тише, добавил — прости. Тебе нельзя сейчас выходить. — Немедленно подойди к чёртовой границе! — закричал, в мгновении погрязнув в ярости, бессильной злобе, негативный. В ответ получил отказ. Душу сжимали тиски — выпусти меня! — но в ответ снова покачали головой, прижав ладони к лицу, отвернувшись — выпусти меня! — сделали шаг назад.       В то же мгновенье руки Найта устремились к границе. Ударились о невидимый купол, что оттолкнул его. Ударил по воздуху, чувствуя, как граница в такой же силе отпихнула его кулаки. Это породило ещё большую ярость, заставляющую тело затрястись.       Крича, стараясь силой прорваться, хранитель замолотил по куполу. Руки начали покрываться болезненными ожогами, но сейчас на это не обращали внимания. На глазах выступили слёзы, стремительно скатившиеся вниз. Он завыл в мольбе, обращённой в пустоту, трясся, ощущая, как всё внутри трещит. Удары стали слабее, попадали вскользь. От боли, от осознания ноги подкосились и он осел на землю.       Душераздирающий крик вырвался из горла. Голова опустилась к земле, он зажмурился, ощущая, как что-то внутри ломается. Сжал виски руками, до боли царапая их пальцами, до треска, выплёскивая остатки энергии в душе. «Погиб», «погиб». Сжал руками плечи, взревев вновь, уже громче, столь же обречённо. Грудь пронзила горячая волна, вырвавшая новый вопль, огнём пронёсшийся по телу.       Дрим сидел на земле, сжавшись. Видел, как слёзы катились по щекам, как кровь выступает на руках от бесплодных попыток вырваться. Он был готов к тому, что придётся не пропускать брата, что от потери, скорби мог сделать нечто ужасное. Но не был готов к последующему крику.       Крик был душераздирающим. От него всё нутро неприятно задрожало, кровь застыла в жилах. Всё тело пульсировало, и его поглотила чужая горечь, боль.       Найт метался, сжимал свои руки и вырывал траву, кричал, бился в истерике, усиливающейся с каждым мгновением. Будто тиски сжимали его грудную клетку, до хрипа. Боль в обожённых руках уже не была замечена. — Моя Луна… — Найти, всё будет хорошо, я буду рядом… — Они не посмеют тебе причинить боль, я буду рядом… — Мы будем вместе до отведённого нам конца. Я обещаю…       Слёзы боли, невыразимой тоски и горя застилали глаза. Они ведь хотели… Аэль ведь… Новый крик закрыл всхлип, потрясший всё тело. Следующий превратился в неясное мычание, бессвязное. Но от этого легче не стало. Казалось, всё становилось только хуже, и боль наоборот скапливалась в одном месте, давя, но не выходя с криком.       Он лёг на землю. Обессиленный, с щемящей внутри горечью, лишившийся враз своей жизни. Своей души. Вжавшись лицом в траву, уже просто плакал, чувствуя себя безмерно одиноким, опустошённым. Будто весь мир начал давить на него в попытках сломать тело, а душа разрывалась внутри, клочками оседая в груди.       Он просто хотел любить, быть любимым… Неужели он так многого просил? Почему его нельзя просто оставить в покое?!       Кислота поднялась к горлу вместе с жаром, выплеснувшись слезами, создавая ком в гортани.       Он просто хотел быть счастливым…

***

      Дрим не подходил к границе, пока брат был в сознании, ещё неделю. Ровно столько длилась истерика, беспросветная и раздирающая их обоих изнутри. Брат отказывался от еды, от воды, пока слёзы не высохли и он не стал смотреть вперёд, не кидаясь к границе. Прижался спиной к Древу, уткнувшись лицом в колени, дрожа. Лишь тогда он сумел подойти и обнять для утешения. Если бы отпустил в первый же день, оставшись у матушки, пока близнец искал бы подтверждения слов, ходил бы к могиле… Кто знает, что случилось бы. Уж лучше пусть истерика пройдёт здесь, фактически рядом с ним, чтобы он мог позаботиться о нём после. Найт не вздрогнул, не отреагировал на объятия, позволив лишь уложить свою голову на плечо близнеца. Он выглядел… Неправильно, непривычно. Осунувшимся, с опухшими глазами, с покрытыми сажей ладонями. Больной, тихий, безумно тихий в сравнении с теми днями, полными криков. Бледные, болезненно бледные кости будто стали излучать ненормальный свет, ещё ярче выделяя опустевшие глазницы.       Истерика родного брата сказалась на Дриме так же, как будто он сам прожил двойную боль. Он не знал, как поддержать, что сказать, дабы успокоить. Глупое «всё хорошо» казалось едва ли не насмешкой — нет, теперь ничего не будет как раньше. Хранитель лишился того, кем жил последние годы, и кого столь резко не стало. После мечт, после всех мгновений, после любви… Нет, всё не в порядке.       Единственное, что он мог дать — это объятия. Хотя навряд ли тот сейчас ощущает их, пусто смотря вперёд.       Но как бы сильно Дрим не желал оставаться с братом, не бросать в таком состоянии, обессиленный его горечью — им не дали такой возможности, шанса утихомирить боль потери. Уставшие ждать, когда к ним придут с плодами, жители пришли сами и нагло выстроились в очередь. Пришлось вставать, тянутся, видя, как плоды из ярких солнечных становились охровыми в его руках, передавал подошедшим. Не проверяя, кто и из какой деревни пришёл, не смотря на то, что доза отданного перешла границы — ему было всё равно. Лишь бы поскорее ушли.       Но как бы не оттягивали момент, ощущая опустошение от состояния кукольного, застывшего брата пришлось вернуться к работе. Сорвать плоды, безмолвно набрав корзину, оставить кувшин с водой и фрукты возле сидевшего, погладив его по голове, и отправиться выполнять свои навязанные обязательства. Без какого-либо намёка на интерес, двигаясь лишь на по заученным действиям, без привычной улыбки.       Вечером он получил ту же картину сидящего. Выпрямил руки и ноги Найта, прогоняя застоявшуюся магию, прижал к устам кувшин с водой, гладя по горлу, чтобы сработал глотательный рефлекс, открыл ему рот и накормил перетёртым в пюре фруктом, и сел рядом, обнимая. Тело рядом было пугающе-холодным, но негативный даже не дрожал. Зрачки, тёмно-лиловые, даже не повернулись к нему, позволив осуществить все манипуляции. И в конце закрыли глаза, ощущая себя слишком обессиленным. По щеке тут же скатилась слеза, которую стремительно вытерли.       Он был слишком плох. На разговоры не реагировал, на резкие звуки тоже. Смотрел перед собой, обняв себя руками, прогоняя в голове воспоминания. Но сами мысли фокусировались нечётко, не давая сосредоточиться хоть на чём-нибудь.       Он был разбит. Опустошён. Лишённый важной частицы души. То, какую боль он сейчас испытывает… Не сравнить со всеми теми плохими днями.

***

      В этот вечер Дрим впервые не сел рядом. Его тепло на некоторое время возвращало сознание, пусть сконцентрироваться не получилось. Но впервые за долгое время он услышал чужой всхлип в стороне, не под боком.       Натренированный разум вырвал его из апатии, давая сосредоточиться на звуке. Выдолбленный на подкорке рефлекс защитника пробился наружу. Такое случалось довольно редко, но этот звук, этот голос, он знал. Медленно встал, ощущая, как дрожат ноги, подгибаясь. И подошёл к другой стороне Древа.       Там сидел Дрим, доставший их шкатулку с аптечкой, что-то заматывающий бинтом. Услышав шаги он едва не подпрыгнул. И посмотрел охровыми зрачками на близнеца. Удивление от того, что пошевелились и даже подошли, выбилось через боль и слёзы. — Кто это сделал? — хрипло прошептали почти безучастным голосом. Но судя по вопросу, по тому, как он приложил ладонь к стволу, склонившись над ним — хотел узнать.       Что же, прошло достаточно много времени с его последнего похода за едой. Кажется, ему удалось украсть одну булочку, что было редкостью, нарвать вишни и слив. Но, как и ожидалось, все запасы подошли к концу, и младший хотел сам попытать счастья в воровстве. Но воришка из него был неважный — Дрим не умел совершать всё тихо и быстро, часто совесть заставляла медлить, давая лишние секунды продавцу, что ловил и наказывал за кражу. Хотя не ожидал, что светлого тоже решат… Проучить, учитывая то, что именно позитивный приносит плоды в их деревушки. Уставший скелет хотел украсть яблоко для их пропитания, но был слишком подавленный, слишком резкий, уронив пару фруктов. И поплатился ударом палки по рукам. — Я попросил яблоко для нас у друзей. Или хотя бы орех. Прошло две недели с нашего последнего обеда и… Стало слишком болезненно терпеть голод. До этого жители всегда отсылали нас при просьбе дать еды, и я понимаю их. Всё же, они работают день и ночь, а я лишь разношу плоды и ты охраняешь эмоции… Но я думал, что мои друзья… Будут иными. Я упал сегодня на дорогу из-за голода. Они были добры ко мне, помогли подняться. Те, с кем мы раньше играли. У них всегда была еда с собой, когда они выходили из дому. И… Я попросил у них что-нибудь. Но в ответ лишь сказали, что сами голодными останутся, так как им дали это на время прогулки и… Ушли. Прости, если потревожил… Просто я сильно хотел есть. И был огорчён тем, что они… — на глаза выступили слёзы. И впервые за долгое время почувствовал, как его обняли сами, прижав к себе — но кража тоже не удалась, меня поймали.Рука болит слишком сильно, и я хотел поискать что-то в нашей аптечке. Под кофтой что-то влажное. Думаю, на палке был гвоздь.       Светлая рубашка пропитывалась кровью, расползающуюся всё сильнее из маленькой, казалось бы, трещины. Он просто был голоден, но он не работал так, как все, и не заслуживал еды. Они ведь, жители, останутся голодными, если отдадут из многочисленных садов яблоко, не так ли? Мерзкие твари.       Негатив поднялся в душе мгновенно.       Лишь наступила ночь, старший поднялся. Дрим уже спал, когда он взял корзину и молча, с холодом во взгляде, спустился вниз с холма. Жезл, что он обычно оставлял во время походов, поблёскивал в его руке. Он этого так не оставит.       Наутро Дрим проснулся от запаха свежих булочек. Слишком много их было, занимали почти одну треть корзины. И ещё множество фруктов было завязано в старой, чуть красной ткани. Были яблоки, орехи, сливы и вишня… Будто старший взял всё с фруктовой лавки! Ох, жаль, что ничего нельзя посадить возле холма — был бы и у них свой сад, но его быстро затаптывают. Но зато сегодня они смогли устроить настоящий пир. Дрим повеселел, видя, что брат выглядит чуть лучше, и старался брать всё из этого мига — болтал, стараясь найти темы для разговора, хвалил навык тихой кражи у негативного, но одного старался избегать. Сделал вид, будто не заметил изменений в внешности.       Новая рубашка Найта была чёрной. Траурной. Лишь золотой пояс, который был ещё на прошлой его одежде, выделялся в ставшим новом хмуром облике. Он же почти ничего не съел, покрошив булочку и пару вишенок, которую ему впихнули в рот будто ненавязчиво, дабы испробовали, на деле старательно раздвигая зубы, чтобы хоть что-то было для создания энергии, и влили воду. Всё принесённое казалось ему безвкусным. Сделал вид, будто слушал Дрима, но не додумавшись сейчас хотя бы кивнуть или повернуть к нему голову, и лёг спать, лишь брат, доев свою порцию, спрятал корзину и запятнанную простынь среди ветвей. Не увидев, каким печальным взором уставились на его спину.       Таким образом их существование вновь продлилось. Энергия восстановлена за счёт еды, позитивный раздаёт всем плоды, возвращаясь ровно в полдень, чтобы заставить близнеца что-то съесть или выпить воды, приносил книги, укладывая их возле всё так же молча сидящего, и уходил дальше «на работу». Найт же сидел под Древом, пытаясь заставить себя сделать хоть что-то, на деле же сидя неподвижно и безмолвно, ощущая себя в вечном упадке. Сил не хватало ни на что. Или же отсутствовала мотивация сделать хотя бы вид того, что читает, что он понемногу возвращается к привычной норме. Зачем? Какой смысл стараться создавать иллюзию, если Дрим всё знает? Ему просто нужно время. Для чего? Он уже и сам не понимает. Просто время, ещё немного, и он обязательно встанет.       За этой апатией неудивительно, что когда на холме появились гости — он даже не сфокусировал взгляд. Не слышал, не желал видеть, как к Древу подошли. На сей раз не с мешками или корзинами, нет. С длинными, заострёнными палками и оттягивающимися карманами. Возможно, ему стоило бы бежать или хотя бы укрыться.       Обидное «уродец» осталось проигнорированным. Когда достали острые камни — и глазом не повёл. Но вот когда подбросили принесённое в воздух, когда раздался стук и снаряд прилетел в череп — пришлось отреагировать.       Острая вспышка боли была слишком шокирующей в белом шуме и пустом фоне апатии. Найт зашипел, прижав к виску ладонь, теперь уже видя мрачных монстров и людей, что стояли всего в паре шагов от него. Они кинули камень, отбив его палкой как в бейсболе. — Очнулся, подонок — грязно сплюнули, держа в руках длинную палку — а мы уж думали, что нас кто-то опередил и убил.       В ответ ничего не раздалось. Найт лишь встал, опираясь о ствол дерева, выпрямившись, уже отточено приосанившись, гордо подняв голову. Смирил их пустым, не выражающим ничего взглядом. — Мы знаем, что ты сделал прошлой ночью — вперёд вышел мужчина, человек, с презрением на лице окинув взглядом хранителя — и ты поплатишься за то, что причинил им вред! — За то, что убил одного из нас, этого прекрасного мастера! — упоминание о нём вызвало новую вспышку боли, которая, судя по удовлетворённым усмешкам, была видна и на лице. — Околдовал, ни к одной девице не подходил! Всё к тебе заглядывал каждый вечер — раздражённо вскрикнула новая пришедшая. О, даже так. — Околдовал, и убил! В последние недели он был болен, и знаешь, что мы увидели на его мёртвом теле? — и, не дожидаясь ответа, мрачно подытожили — чёрную мерзость. Прямо как твои плоды. Ты убил его, гад! — Убийца! Заколоть его! Ты нам не нужен! Чудовище!       Как всегда забавно наблюдать за толпой. Каждый день умирают люди и монстры, болеют, бывает плохой урожай, голод и холод. И это всегда проходит мимо них. Такова судьба, так предначертано, значит, совершил что-то плохое, вот и поплатился. Но если в коллективе есть кто-то, кто не нравится — всё, даже смерть жалкой крысы, даже зловоние на улице, даже… То, что от него не зависит — всё будет повешено на этого чудика. Но в том, что они говорили сейчас….       Негативный опирался спиной о ствол, вновь опустевшими глазами смотря на группу. Он правда… Убил его. Своей негативной энергией. Привязал к себе, позволив подходить, принял к себе, дал то, что было нужно жителю, и сгубил…       Вперёд вышел тот, чью лавку пытался обворовать на одно яблоко Дрим. Его рука была перемотана бинтом, через которую просочилась немного кровь. Мрачное удовольствие вызвала эта картина. О, он надолго запомнит вид испуганного монстра, что очнулся с завязанными руками и глазами, ощущая, как в плоть вонзается гвоздь. Были крики, мольбы, но пока простыня не пропиталась кровью - от него не отстали. Око за око. Но недолго продлилось восхищение отомщением.       Резким рывком он подтянул хранителя, ухватив за шею. Бросил на землю не сопротивляющегося, придавив сапогом. — Настал час расплаты, отродье.       В кармане зазвенело что-то металлическое, рассыпчатое. Задорно-переливающееся. Что-то, что непременно принесёт боль.       Скелет завозился, пытался вывернуться, ужом проскользнуть под сапогом — но на него уже сели, коленом придавив грудную клетку к земле, лицом вжав в траву. Руки перехватили мгновенно прибежавшие на подмогу, стянув их. И к плечу приблизили что-то тонкое и острое.       Задрожав, Найт дёрнулся, озираясь в бесполезной попытке отыскать взглядом то, что поможет вырваться. Раздавались крики вокруг «не трогайте руками, вдруг тоже проклянёт», давили, наступив ногой на затылок, вжав максимально, до трещащей переносицы в траву и грязь. Остриё гвоздя прижалось к плечу плотнее, создав прямую линию, судя по давлению. И вдруг тело пронзила боль.       Молоток ударил прямо, без промашек, безжалостно выступая орудием в руках правосудия, вбивая гвозди в плечи, в ноги. Каждый подошедший вбивал по гвоздю, наслаждаясь криками, видом крови. Неодобрительно шумя, проклиная, они слаженно строились в очередь, пропуская вперёд тех, кто больше всех был ослеплён безумной яростью. Подстрекая, улюлюкая, присутствующие подбадривали «за Аэля», «за Верди». Но этого им всё равно казалось недостаточно. Визжа в первобытной ярости, все вымещали свой гнев. Хватали палки, песок, камни, осыпая всем, чем могли. Нетерпеливые отпихивали друг друга, всем хотелось поучаствовать в экзекуции.       Они отошли лишь тогда, когда хранитель перестал кричать. В какой-то момент он отключился от боли, оставляя лишь свою сломанную оболочку, над которой измывались, хрипя лишь тогда, когда сменялись подходившие с палками.       Лишь спустя часы его оставили. Отомщённые подобрали оружие, глумясь и шутя над забитым и извалявшимся в пыли хранителем, отправившись домой, оставив его лежать мешком на земле.       С тех пор самосуд стал проявляться всё чаще. Гвозди уже не шли в ход. Одна из девушек порезалась о гвоздь, ржавый, который раскрошился в её руках, не сумев вбиться в чужое тело, оцарапав нежную кожу. И она пролежала в лихорадке. Потому первое время его не желали касаться никаким образом. Вдруг заразятся проклятие негатива. Обстреливали камнями, ножами, пока не осмелели вновь, оставшись безнаказанными.       Вёдра с чем-то гадким, отвратно пахнущим, в которые его окунали с головой, держа до тех пор, пока воздух не начнёт заканчиваться. И снова окунали, наслаждаясь дрожью тела. Привычные палки и камни, летящие и бьющие его куда попадётся. Жители были изобретательны. Оттого кувшин с водой теперь всегда стоял с другой стороны Древа, и негативный отмывался перед приходом брата. Короткие вспышки боли от снарядом заставляли его на время отвлекаться от душевных терзаний. Дриму он не желал говорить, не к чему. Так было всегда, нет причин волновать младшего. Он справится, выдержит, отомстит.       Это всё равно когда-нибудь закончится. Нужно просто перетерпеть. Ведь это... Закончится, правда?

***

      Скрипка поблёскивает на солнце, столь сильно давя воспоминаниями. Он так давно к ней не прикасался, не держал в объятиях. Она ощущается чуть тяжелее в руках, будто отдавливая их. Струны на ощупь будто стали острее. То, что нужно. Капелька боли, чтобы убедиться в том, что он ещё живой. Музыка, успокоение, и острая боль, отрезвление.       Скрипка уместилась под подбородком. Смычок заученными движениями лёг в ладонь. Пустота сменилась лёгким давлением изнутри. Сейчас, держа в руках музыкальный инструмент, он думает, что сумеет издать хоть звук. Разве что уговаривал себя достать из футляра сокровище слишком долго.       Лёгкое движение, неуверенное, отразившееся фальшью. Пришлось чуть настроить инструмент, пусто смотря на гвоздики, потонув в размышлениях. И снова провели, болезненно сильно давя на струны, ощущая, как немного закололо пальцы. Это чуть раздвинуло белый полог в сознании..       Тишина. Попытка совладать с собой, со своими эмоциями, собраться. Ощущение того, как бьётся в груди душа, болезненно сжимающаяся. Тихий скрип, с лёгким проигрышем, едва слышный, повторившийся два раза, в бессвязном темпе, говорящий тихо «я не хотел быть один, я так хотел быть с тобой».       На первом занятии по скрипке Аэль убедил его сесть близко. И сам осторожно поддел его пальцы, ставя на лады, даже не давя, лишь накрывая тонкие пальцы сверху. Взял его вторую ладонь, непозволительно тогда близко, и оттянул, давая смычку плавно, под углом, проскользить по струнам. Ощущение тепла сзади, когда большая голова почти касаясь плеча, а зелёные глаза следили за его пальцами, было трепетным. Тихий голос нежно и вкрадчиво толковал, как играть.       Рука дрогнула, уйдя вниз. Он сделал такое же плавное движение вниз, вверх, ощущая, как к глазам прилили слёзы. Он прижался спиной к коре, представляя фантомные прикосновения. Прикрыл глаза, зажмурившись, сведя брови, издав тихий вскрик через мелодию. Душа оттягивалась следом за нотами. Она, казалось, замедлила темп, под мелодию.       Вспомнилась первая их встреча. Когда Аэль, промокший насквозь, улыбался им с братом, протягивая одеяло. Помнил, с каким неверием смотрел, отгоняя, и как поспешно ушли, оставив подарок. Кто знал, что этот поступок, маленькая деталь, может повлечь такие последствия.       Душа забилась чаще. Движения стали почти агрессивными. Вот кто, кто его просил принимать это? Позволять подходить к границе, шутить, отвечать? Если бы он в ту же ночь спустился и оставил одеяло внизу холма — ничего этого бы не было. Проклиная себя, ощущая, как слёзы горечи и злости скапливаются в уголках глаз, сжал зубы. Аэль был слишком добр к ним, и хранитель был слишком слеп. Понимал же, что тому не хватает общения, компании, и позволил подойти. Он дал ровно то, что мечтали получить — собеседника. Он хмуро смотрел на жителя, рассказывающего произошедшее за день, сжимая в руках принесённую новую книгу. Приняв этот первый подарок.       Скрипка издавала то оттягивающие ноты, похожие на внутренний вскрик, то нежные и плавные, отражая собой объятия... Темп то увеличивался, то замедлялся. Вспоминались зелёные глаза, очаровательная улыбка. Вид смущения, собственная глупость и объятия. Всё внутри сжалось, боль выступила через апатию вновь, заставляя подрагивать, выжимать из музыкального инструмента всё. Крича на себя через мелодию, погружаясь в воспоминания о тепле и счастье от прихода жителя, он ощущал горячие слёзы. Руки подрагивали, хотя пальцы давили изо всех сил.       Все улыбки, чужое смущение. Вид блестящих и искрящихся счастьем глаз, венок на голове, абсолютная растерянность и обожание. Вырезание фигурок из дерева, торжество от того, что подходили ближе. Ночёвка рядом, прикосновения, разделение сказок и эмоций. Он не должен был делать этого, не должен был позволять подступать, но собственное счастье затмило разум.       Оторвав руки от смычка, тронул струны. На манер гитары, желая ощутить боль, выделить новые, старательно приглушаемые эмоции. Обещание быть вместе. Мечты в последнюю ночь о жизни возле Древа. И отчаянная попытка спасти его, хранителя, вытащить его из-за купола, разбив клетку.       На миг он замер. Его хотели спасти. Но…       С большей яростью он взялся за смычок, в пару нот доведя инструмент почти до скрипа, крича так громко с его помощью, как не позволял себе уже долгое время. Горячие слёзы скатились вниз. Протяжно выл и восклицал, пытаясь доказать что-то. Иной раз будто шепча, напоминая себе, кто виновен в произошедшем. И резко, будто удар, прошла новая рябь, стойкая и твёрдая, ставящая точку.       Приходили до последнего, чтобы провести последний день вместе. И с первыми лучами солнца исчез бесследно, не желая тревожить.       Смычок проезжался по струнам души, выдавливая отчаяние в каждой кричащей ноте. Ожидание конца и обречённость, что иногда сменялась нежностью, решимостью. Иногда проскальзывал будто фальш, хрип. И Найт почувствовал, в финальном куплете, что он разлетелся на осколки. Стекло падало на землю, рассыпаясь, звеня, в то время как внутренний мир оголялся, лишившись защитной оболочки, явив ком боли.       Длинная нота в конце, будто точка в их истории, от ощущения одиночества. Он представил себя сидящим одного, под Древом, с чего всё и начиналось. Вновь один, брошенный и лишённый своей души на половине с чёрными плодами. Вновь лишивший жизни, но уже того, кого любил без памяти.       Уткнувшись затылком в кору, опустил скрипку. Стало будто легче. Боль скопилась в груди, горечь подступила к горлу, мешая дышать, но перед глазами чуть прояснилось. Он стоял, прижимая к себе подарок, столь бережно хранимый. И лишь сейчас открыл глаза.       Чтобы в следующую секунду зрачки сузились до точек.       Он, играя так, как привык, помня каждую струну, каждый лад и каждую ноту, мог позволить себе даже не смотреть на музыкальный инструмент. И даже не заметил, не услышал приближение к Древу. И сейчас, открыв глаза, увидел монстров, что со скукой смотрели на представление. Хранитель прижал к себе скрипку, спрятав её за спину. Ему определённо не нравились взгляды, направленные на неё. — Какой ужасный концерт. Знаешь, как ты всем надоел со своей скрипкой? Ты слишком громкий — юнец, сказавший это, сделал шаг вперёд. Найт же стремительно отшатнулся, на рефлексах перебросив ноги через корни.       Это послужил сигналом к действиям.       Увидев, как негативный со всей любовью прижимал к себе скрипку, они недолго думали над тем, как ещё нанести ему душевную рану. Ему бежать некуда, он окружён со всех сторон, уперевшись спиной в кору. И, вот же глупец, сжимающий музыкальный инструмент ещё сильнее.       Спустя пару мгновений его поймали сзади. Ударили по ногам, заставив согнуться, и впечатали лопатками в дерево. Они с мрачным удовольствием смотрели на то, как пытались вырваться. И этот был их помехой все эти годы? Это его они опасались? Какое отвратительное существо. Ну, они поняли, что яблоню рубить не стоит, а вот хранитель… О, он мог ответить за всю причинённую им боль. Они желали плодов — и скелет им мешал. Они хотели подговорить Дрима — и снова тот, после слов близнеца, вёл себя иначе, осторожнее. Хотели проучить — да жителя околдовал и не позволял к себе приблизиться. Мерзкий урод, скрывающийся за чужими спинами.       Руки вывернули до слышимого хруста, видя отразившуюся боль на лице. Вырвали скрипку, осмотрев её. Надо же, поганец заставил резчика по дереву сделать это. А выполнено недурно. Как жаль что не тому, кому нужно было. Негативный заразил его и убил. А что, если скелет отравлял и их всё это время негативом, а Дрим, их солнышко, пытался им помочь? Ха, а ведь всё сходится. Раз Найт смог заразить жидким негативом одного монстра — значит, делал это и с другими. И точно! Жители не раз ощущали упадок и злость. Они-то думали, что проблема в нехватке плодов и привыкания к ним, а, оказывается, их отравляли этими гадкими эмоциями! Это были не их мысли, не их желание кого-то ударить, причинить боль. Этот поганец — вот сорняк их прекрасного общества. Стоит передать, что от хранителя нужно избавиться. И что можно сломить, затоптать, ибо больше он ничего не сделает.       Монстр-змей усмехнулся, под одобрительные взгляды друзей. Поднял скрипку над землёй, смотря на отчаяние в тёмно-фиолетовых глазах. — Нет, прошу!       О да, это то, что нужно. Чужая мольба ласкает слух. Они покажут отродью, где его место. — Моли ещё — усмехнулся шире, видя панику в глазах — на колени.       Они заставят этого гадёныша, научат смирению. Теперь он ничего не сделает, уж они постараются лишить его всех сил. Отравление больше не удастся, они поняли, что к Древу не стоит прикасаться, ибо через него и переходит сила тёмного близнеца. Исходя из того, что топор был в слизи именно с этого дерева. Если будут касаться только этого мелкого — то ничто их не остановит.       Найт опешил. Но понимал, что если не сделает этого… Подарок Аэля будет сломан. Его на миг опустили, освободив локти. И скелет осел на землю, ощущая, как в груди поднимается ярость и стыд. Но вот, он сидит на коленях под смешками, покорно, отвратительно-покорно. — Прошу, не ломайте скрипку. — Хороший зверёныш — хищно оскалились. Палкой кто-то заставил поднять голову, уткнувшись в подбородок. Найта трясло от унижения от желания ударить их, разорвать голыми руками. Но нельзя, пока в их руках сокровище, часть души Аэля — но этого недостаточно.       Прежде, чем негативный успел отреагировать, скрипку подняли. Мелькнула белая вспышку ужаса перед глазами, он уже понимал, что произойдёт.       Чёрная скрипка с отвратительным хрустом опустилась на землю. Струны вылетели, грифель порвался напополам, удерживаемый с основанием лишь струнами. Снова подняли и ударили о землю, уже быстрее. И снова, снова.       Найт проглотил крик. Он осел в груди, давя на всё нутро. Нет уж, его боли они больше не увидят. Дрожь прошлась по телу. И он не сдержал в себе злости.       Грязно ругаясь, проклиная жителей, он активно вырывался из вновь сомкнувшейся хватки. Его ударили спиной о ствол дерева, так же сильно, как ударили о землю скрипку. И связали руки, обогнув яблоню, едва не оторвав, до онемения оттянув запястья. Глумясь, смеясь, направились вниз с холма, желая поделиться с жаждущими слушателями историей о том, как они только что проучили хранителя.       Осколки скрипки сиротливо лежали в траве. Будто в издёвку, в паре шагов от него. Подарок… Этот подарок, помогающий ему выплеснуть всю боль, то, что позволило ему открыть свою душу Аэлю, передавая то, что он не мог выразить словами, что стало их нитью, скрепившей сердца… Осквернен.       Он ненавидит их. Всех оставшихся в живых жителей. Всех до единого монстра. И, он клянётся — они пожалеют. Все они пожалеют.

***

      Новый день не принёс чего-то удивительного. Раздача плодов, беготня по деревушкам, мысли о доме и брате. Набеги к Древу участились, и Найт отсылает его подальше, буквально вытаскивая за границу барьера. И к полудню, когда он приходит, вновь сидят в бинтах, с магическими подтёками на лице. Почему они просто не отстанут от него? Что им сделал негативный, что они так… — Дрим, солнце наше! — вырвал из мыслей голос, и перед взором пробежал уже повзрослевший друг, что ребёнком играл с ним в мяч. Он остановился, озабоченно взяв за руки скелета, заглядывая в… Охровые глаза. Не яркие солнечные, а тёмные. — Здравствуй, Бенито — он криво улыбнулся — как твои дела?       Но ему не ответили, продолжая рассматривать глаза. И лицо без улыбки. Наклонил чуть голову вбок, заискивающе. — Тебя он тоже заразил негативом?       В голосе зазвучала угроза и презрение. Дрима пробил холодный ток. Если они додуматься обвинить близнеца в том, что он его заразил… Это будет нехорошо. — Нет-нет, что ты, мой братик не может заражать негативом — старался говорить убедительно, не совсем следя за тем, что именно говорит — он лишь охраняет Древо, да и он не хочет никому навредить. Он хороший. Я просто… Сегодня немного устал, слишком далеко нужно было бегать, ничего страшного — и постарался улыбнуться. Так, как привык для монстров. — Ой, да что там — махнули рукой, скривившись — у меня родители целый день на рынке торгуют, ты бы знал, как это выматывает — быть милыми со всеми и всех обслуживать. А ты бегаешь себе, отдыхаешь, играешь по пути. Я же помню — хитро подмигнули, и позволили себе вольность, потрепав по голове. Впрочем, на это ничего не сказали — вам даже за яблоней ухаживать не нужно, всё само растёт. Ну, пока, хорошего дня, веселись — и, развернувшись, помахали рукой. Обиделся из-за того, что одни отдыхают, а другие трудятся в поте лица, стоя весь день на месте.       Вот оно как. Это же легко. Конечно. Ох, что вы, сложно быть милыми с пятнадцать людьми из той же деревушки, где вы живёте? А не хотите с рассвета видеться с сотнями, когда приходится бежать от деревни к деревне, истаптывая ботинки так, что сейчас они стали чувствительны даже к камушкам размером с ноготь, улыбаться всем, пока тебя пытаются растащить на лоскутки для сувениров, а потом возвращаться к матушке, что больше не разговаривает с тобой, и кормить брата, который уже слишком много времени хандрит, даже не удосужившись просто протянуть руку и выпить воду. О, да, это же так просто.       Сжав зубы, позитивный шёл домой. Неохотно, ковыляя и отвлекаясь от дороги, растягивая время. Он не знает, что ещё ему нужно сделать, чтобы брат не загубил себя. И перестал себя ранить. Опять, наверно, все руки себе расцарапал в новой истерике.       Он устал. Устал тянуть из негативной ямы близнеца, а после улыбаться, как ни в чём не бывало, играть и вести себя, как обычно. Улыбаться, смеяться, вести себя как хороший принц с милым личиком, что всегда готов прийти на помощь и разгребать всё то, что сами же взвалили на свои плечи. Он эмоционально перегружен. Это давило. Он не хочет больше быть сильным. Ему хочется, чтобы всё было как раньше. Чтобы мог просто быть собой. Но нет же — сейчас нужно держаться позитивным, пока голову брата заполняют тяжёлые мысли. Что ещё ему сделать?! Почему так сложно вытаскивать родных из тяжёлого состояния? Ведь… Это нормально, когда умирают. Да, они с Аэлем близки. Но что обычно происходит после похорон? Все плачут, поминают добрым словом, стараясь подняться за счёт погибшего «ой, мы были лучшими друзьями», «я ему так помог…», после устраивается застолье и все уходят. Это, смерть — нормальное явление, все привыкают и почти не удивляются даже, особенно когда слышат о смерти стариков. Почему же его брат тоскует так долго? Аэль был и его другом, но он не держит такую сильную печаль, чтобы плакать до сих пор! Достаточно, пора возвращаться в норму, смерть со всеми случается. Слёзы, истерики, крики, апатия после… Это всё давит.       Снова Древо. Брат сидит на том же месте, прижав колени к груди и уткнувшись в них лицом. Но хотя бы на этот раз кувшин с водой не полон, чуть сдвинут. Да и рубашка… Ох, снова? Из груди раздался разочарованный вдох.       Его брат остр на язык. Как скажет что-то жителям — так моментально те выйдут из себя. О, он уже наслушался всех этих речей, знает, какими добрыми словами близнец их поливает. Вот почему, почему нельзя быть послушней? Улыбайся, кивай, и тебя будут любить. Притворяйся, закройся масками, слушай их, молчи — и тебе будут рады. Все эти жители любят его оттого, что он играет с ними, слушает их жалобы, улыбается. Почему брат не может делать то же самое? К чему эта гордость "я буду самим собой, а значит искренне пошлю"?       Вдох, выдох, улыбайся. — Привет, Найти — снова опухшие глаза. Пустое выражение лица, ещё оставшиеся высохшие фиалковые слёзы — как прошёл твой день?       В ответ на приветствие только кивнули — Дрим сделал глубокий вдох для успокоения — и постарались скрыть рукавами длинной чёрной рубашки новые раны. Безуспешно, впрочем. — Ясно — многозначительно выдохнул, садясь рядом на колени — показывай — и протянул руки, говоря таким образом, чтобы в них вложили чужие ладони.       Это покорно сделали. Странно-стёртая поверхность костей, будто долго чесались. Рукава? Нет, лишь слишком плотный материал мог оставить это, не их шёлковые… Ах да. Новая рубашка Найта — из хлопка, не переданная матушкой шёлковая, мягкая рубашка. Но всё равно недостаточно жёсткая ткань, чтобы так стереть, до борозд. И ствол Древа был с их стороны странно исполосован, покрыт бороздами. Ах, вот и нашёлся предмет, оставивший такие раны. Он тёрся о кору? Вот же… Так, спокойно. Видишь, он опять только недавно плакал, значит тебя ещё не будет слушать. Дай ему время, заодно успокойся.       Позитивный молча достал антисептик, размотал бинты. Водой уже смыли всю грязь и щепки, можно обработать и залечить. Так же, уже выверенным движениями вылил часть спирта на раны, удержав ладони, дёрнувшиеся от боли. Подул на них запоздало, и принялся натягивать бинты, плотно, чтобы хотя бы некоторое время не царапались. Теперь, когда в глазах брата прояснилось, скелет тихо начал говорить, следя за выражением лица напротив. — Найти, тебе нужно попробовать подружиться с жителями. Постарайся… Сдерживаться, не груби, и они перестанут тебе вредить. Ты же сам нарываешься на драку. Знаю, это порой трудно, но… Постарайся, пожалуйста. Сам же страдаешь. — Я не люблю льстить и подлизываться. Не хочу лицемерить и уподобляться им.       Что же, вот она — та самая черта невозврата. Дрим тихо закипел от гнева, ощущая, как энергия внутри растёт, ядом проскальзывая на язык. Лицемерить. Да что ты, братишка. Нет, спокойно. Ты знаешь, что он пока себя не контролирует. Хотя бы ты будь тем, кто сохранит прохладную голову.       Голос вышел твёрже, бесстрастнее, чем хотелось бы. — Однако, вот и здесь мы: я делаю это, и они меня не трогают, и тебя за каждое слово избивают. Я не могу тебе помочь, пока ты не научишься удерживать в себе то, что говоришь. Не по наслышке знаю, как ты остр на язык. Терпи, молчи, и они уйдут. А потом и привыкнут.       Негативный, так же ощущая, как гнев пробивается наружу, подмывая сказать что-то, о чём он потом будет жалеть, прикусил язык. Изо всех сил, лишь бы не рассказать. Молча терпеть, когда ему попадают камнем в лицо — он научился. Терпеть, не вырываться и не дёргаться, когда скручивают руки за спиной и окунают головой в воду, держа там минутами, пока он не нахлебается воды, перестав дёргаться, обучился, привык. Когда… Разорвали книги, при нём же пустив страницы по ветру, часть из них предав огню — он не кричал. Смотрел, но не рвался в бой. Знал, что будет хуже. Приклонил колени, когда сломали скрипку, то немногое, что было ему дорого… Нет. Всё. Нет смысла молчать — они лишь пытаются вырвать больше криков. Ах, и нельзя много кричать — захотят продолжить. Но где тогда та чёртова середина, когда его просто оставляют в покое?!       Успокойся, прикуси язык. Не дыши, пока не пройдёт гнев.       Дрим, видя, что отвечать не собираются, сложил аптечку обратно. Потянулся, выгнав усталость из костей, и подошёл вновь к корзине. Впервые за многое время им предложили поесть. И даже не фрукты — принесли булочки. Покрытые жёлтой и чёрной корочкой, странной, похожей на паутину. Вроде, говорилось где-то, что это шоколад. Пахло, во всяком случае, вкусно. — Жители дали нам это. Сказали, чтобы я поделился с тобой. Жёлтые для меня, чёрные — для тебя. Ну, мне так передали. — Я не буду есть то, что принесли они — отрезал негативный, с прищуром осмотрев, хах, презент — и тебе не советую. Они ничего не делают спроста. — Не начинай это снова — Дрим сверкнул глазами, таким образом обрывая давний, бессмысленный спор. И, демонстративно, взял чёрную булочку — вот, могу даже показать, что это безвредно — провели пальцем по верхушке, набрав шоколада, бесцеремонно засунув его в рот. Зрачки стали на полтона ярче — вау! Очень вкусно! Тебе обязательно нужно это попробовать! Может, они хотят извиниться? Вдруг, это конец войны для вас? Ну же, не расстраивай их. Я взял одну твою булочку, а ты можешь взять мою — и улыбнулись, подвинув ему жёлтую выпечку. Сам же, примериваясь, сделал укус, почти съев наполовину, с набитым ртом продолжив — это очень вку…       Вдруг он замолк. Слёзы побежали из глаз, и он широко раскрыл рот, наклонив голову, издав глухой всхлип. Алая жидкость полилась на траву.       Кусок теста, что упал на землю, прожёванный лишь частично, был покрыт густой кровью. — Дрим!       Скелет тут же подорвался. Младший качал головой, пытаясь справиться с болью, стараясь не кричать. Что-то порезало его, и оно всё ещё было у него во рту.       Найт, недолго думая, осторожно засунул пальцы, стараясь проходиться по внутренней стороны щеки, обыскивая, пытаясь понять причину, по которой младшему так внезапно стало плохо. Пока не поранился обо что-то острое. От прикосновения оно вонзилось глубже, брат издал задушенный всхлип. Он покорно застыл, хотя из горла будто собиралась подняться какая-то волна. Он вцепился в колени близнеца, сжав их, пытаясь не дёргаться, избавиться таким образом от боли. — Сейчас, солнце, сейчас — торопливо пробормотали, стараясь ухватиться за что-то тонкое и скользкое. Поранившись вновь, зажал этот предмет, потянув его. Это нечто застряло глубоко, уперевшись в мягкое нёбо. Пришлось раскрыть челюсти ещё сильнее, наклонив голову вниз, чтобы оно не проскользнуло глубже, и наконец-то не землю упало лезвие.       Дрим сплюнул кровь и слюну, загустевшую, ощущая болезненные раны. И с потерянностью, шоком смотрел на поблёскивающее лезвие, надёжно упрятанное в начинке из фруктовых кусочков. — Всё, всё закончилось — Найт тут как тут, достал вновь аптечку и принёс кувшин — прополоскай рот, только осторожно, и прижми язык к ране. Я попробую что-нибудь сделать.       Пока близнец полоскал рот, выплюнув ещё много крови, что быстро впиталась в землю, негативный сделал комочек из ваты. Бинт опасался применять, так как суеверно думал, что волокна прилипнут к горлу и тот не сможет дышать. Вату же тот придержит языком. После можно будет поискать целебные травы, о которых теперь он знал из книг, и сделает что-то, чтобы обработать раны.       В то время, как золотоглазый прислонился к Древу, отходя от вспышки боли, старший разворошил остальную выпечку. В двенадцати булочках нашлось шесть лезвий. Все как один были только в выпечке с чёрной глазурью и шоколадом для «любимого хранителя негатива». Как очаровательно. Найт не стал говорить что-то близнецу. Молча показал находку, тот кивнул, соглашаясь, и вся выпечка была сложена обратно в корзину. Даже к булочкам брата стоит относиться с опаской. Кто знает, что скрывается под нежным и вкусным шоколадом на самом деле.       Они обнимались, пока не наступила ночь. Позитивный уснул, выпив новый отвар из шалфея, что утолил немного боль, стараясь как можно быстрее провалиться в мир грёз, отвлечься, не думать о том, что к этим чудовищам нужно будет завтра идти и передавать позитивные плоды. Второй хранитель не позволил себе расслабиться, с мрачной решительностью он размышлял, создавал план. Да, потом ему за это отомстят. Но они не смели трогать, даже таким околодным путём, его брата.       Когда на небе зажглись звёзды, он тихо выбрался из объятий. Дрим был сегодня в дальней деревне, откуда и принёс корзину. Так что ему нужно поторопиться, если хочет успеть сделать всё, что запланировал.       Он пробрался первым делом в посудную лавку. До крошки разбил прозрачные и белые стаканы, тарелки, набрав ею полные карманы. Следующий этап был бы сложнее. Однако, какое счастье, что все окна в домах спящих, ничего не подозревающих жертв были простыми, и вполне легко открывались. С хищной грацией скользя по полу, прокрался на кухню. Дальше — проще. Он просто открывал шкафы, и каждый попавшийся ему хлеб, каждый фрукт наполнил стеклом, тщательно его припрятав. Ох, конечно он не забыл о лезвиях, но их стоит положить тем, кто явно был зачинщиком. У кого, хах, богатая фантазия.       Он видел и детские стульчики, и тарелочки, понимая, что за этим следует. Поранятся не только обидчики, но и их семьи? Плевать. Из-за их действий пострадал Дрим. Они были детьми в те года, когда начались нападения. Дети в взрослых оболочках, но это не помешало причинить страдания. Ну ничего, все поплатятся. В груди от мысли о криках, чужой боли и слезах появилось приятное удовлетворение.       Позитивный наутро чувствовал себя лучше. Ему сделали пюре из вновь принесённых фруктов и залили это тщательно водой. Их регенерация сделала небольшое чудо и всё зажило как всегда быстрее, позволяя немного говорить. Хотя подобные аргументы не спасли Дрима от новой порции отвратительной, но полезной лечебной жижи. После тот помахал ему чуть посветлевшими зрачками, и улыбнулись широко, увидев в его руках книгу, со спокойной душой отправившись в первую деревушку.       Спустя пару часов после рассвета Найт услышал разъярённые крики. С мрачным удовлетворением захлопнув книгу, старательно-небрежно поднялся, сложив руки за спиной, ухмыляясь. О да, это точно вывело его, пусть и ненадолго, из того состояния потерянности и пустоты. Аэль гордился бы местью, сам же не раз рогами вышибал дух из хулиганов. Его же месть была пусть и чуть страшнее, но равносильной.       И пусть сейчас он поплатится. Пусть на нём отыграются сполна — он был доволен. Так как далеко не все вынесли осколков и лезвий в горле, не пополнили ряды. Ничего, он не сдастся им так просто. Убить-то они не убьют, всё ещё опасаясь того, что Древо может ожить из-за потери хранителя и пронзить их. А к мучениям даже стал привыкать. Это того стоило.       Позади на миг показалась тьма, сгустившаяся и закрывшая его плечи.