внутривенная Ци

— Что, если сделать пирсинг? На языке. Яо крутился перед зеркалом ванной уже около десяти минут. Облака горячего пара прокатывались по его спине и влажной духотой облепляли тело. Ваня потряс мокрыми волосами, разбрызгав повсюду остывшие капли воды. — Ты хочешь меня прикончить? — вопрос прозвучал отчаянно риторически. — Это не намного лучше, чем твоё недавнее желание осветлить волосы. Хорошо, что ты этого не сделал. Яо хитро взглянул на него через зеркало. — Будет приятно, — он поиграл бровями. Ваня наклонился вперёд. — Когда? Через три недели? Или, может быть, через месяц, когда ты отойдёшь от своего эксперимента до конца? Ты почти избавился от китайского акцента. Так хочешь его вернуть? Конечно, Ваня его запугивал, — неделю он ел бы пюре и кашки, пока не спадёт отёк, — но с Яо хотелось поупираться. Спорить с ним было особенно занимательно. Ваня каждый их разговор мог бы назвать столкновением — во многом они боролись за главенство, сами того не замечая. Яо облокотился о раковину и приоткрыл рот в немом возмущении. Уголки его губ предательски приподнялись вверх, и вот он уже широко улыбался, гипнотизируя Ваню своим оптимизмом. — Ты мне не муж… Его лицо вмиг изменилось: уголки бровей жалобно сдвинулись к переносице, губы надулись, глаза блеснули наигранным сожалением. Яо был так харизматичен и обаятелен в обычной жизни. Не родись Яо сердцем народа хань, он бы наверняка стал актёром. — Что хочу, то и делаю, — он утешительно похлопал Брагинского по плечу. — Неужели. Хочешь пирсинг, чтобы делать м-м… — Ваня осёкся, поджав губы. — М-м..? — Яо нетерпеливо закачал головой. О нет, русских так просто не разговоришь. — М-м-м!.. — Ваня вытянул звук до логичного завершения. — Видел в интернете японские воздушные панкейки? Выглядят аппетитно. Яо закатил глаза. — Придурок, — он отвернулся к зеркалу. Отражение Вани задёргалось в причудливых телодвижениях; над макушкой Яо взлетели рожки. Ваня становился таким весёлым придурком, когда позволял себе отдохнуть от обязанностей… но придурком, конечно же, фигурально. Яо цвёл изнутри, наблюдая его изнанку. Сейчас они жили в небольшом, но уютном переносном домике на окраине тихого американского городка и оба понятия не имели, как их вообще сюда занесло. Несмотря на тесный вид, внутри одного такого дома было весьма просторно и мило. Ваня стукался головой о дверные проёмы. Его тихая ругань — прямо как недовольство типичного иностранца китайскими квартирками для аренды, — напоминала Яо о чём-то родном, покинутом, но столь же близком, как севшая на плечо лимонница. Забавный квартал. В окно прилетело несколько камешков. Яо спешно смыл с губ пенистые остатки пасты. — Вы видели? — около дома стояла рослая девочка подросткового возраста. Валери́, кажется; дочь суетливой владелицы барахольной лавки. Белокурые кудри неаккуратной копной рассыпáлись вокруг её худого, вытянутого лица, вьющиеся пряди отросшей чёлки сдерживала нелепая детская заколка. Призрачность её кожи и субтильность телосложения сопутствовали лучшим традициям десятилетия героинового шика. Яо подавил желание предложить ей поужинать вместе с ними. — Сегодня ночью в небе что-то блистало. Мама не верит. Неряшливая одежда, самодельные амулеты на шее, показательная неотёсанность… Она будто сошла с картины, будучи написана в смурых тонах, и её странная, магнетическая аура рассеивала внимание Яо. Классная. Всё-таки есть в этом удовольствие — жить в вечной молодости, видеть, как мимо тебя шагают эпохи, меняются ценности, поведение, мода. — Вероятно, это был я, — он нехотя вынырнул из приятного наваждения, вернувшись к беседе. — Да? А по-моему, это был китайский фонарик, — Валери́ нахально чавкнула жвачкой, как будто этот разговор ей уже наскучил и лишь желание показать себя вынуждало её оставаться здесь. — Вздор. От Китая до сюда слишком далеко. Он бы просто не долетел, — Яо подпёр щёку кулаком, ожидая её реванша. Напротив — Валери́ замялась. — Покажи язык, — попросил он. Она протолкнула жвачку глубоко за щёку и послушно высунула язык наружу. На багряном свету уходящего солнца влажно блеснул маленький серебристый шарик, расположенный в его середине. Яо присвистнул. — Я два года это у мамы выпрашивала, — похвасталась Валери́. — Хорошо, что мне никто не указ, — хмыкнул Яо. — Кроме твоего друга, — сощурившись, уверенно заявила она. — Ты замужем? Ван недоуменно хлопнул глазами. — Ты не слишком тактичный ребёнок, да? — его губы растянулись в недоверчивой улыбке. — Мне всё равно, — прямо сказала Валери́. — Мы в Америке, здесь всё можно. Даже травку курить. Америка удивляла его во всём. Про Альфреда Джонса можно было сказать, что он жил в своём мире, наслаждался им и с большой неохотой наведывался в реальность, но Альфред, искренне считал Яо, заслуживал уважения. Даже от тех, кого раздражал; хотя бы толики. Говоря начистоту, Джонс не любил консервы. А вот своих единомышленников наоборот — как родных. — Так ты замужем? — девчонка не унялась. — Не то чтобы мне было разрешено… — неоднозначно ответил Яо. Валери́ поморщилась. — Я же сказала: в Америке все можно, — она утомлённо покачала головой. — Туристы… Подошва её тяжёлых ботинок проседала в сырой травянистой земле, и удалялась она забавным пингвиньим шагом. Желание проколоть язык усиливалось с каждым её неуклюжим покачиванием. Ваня пристроился рядом, вытянув шею. Лицо его обдало прохладным вечерним ветром. Яо услышал душистый аромат дорожного геля для душа, исходящий от его разгорячённой кожи, и обмяк в умиротворении. — Пока я буду готовить панкейки, — сказал Яо, — придумай пока какой-нибудь язык жестов, ладно? Ваня пошевелил пальцами перед глазами. Это можно было устроить.