внутривенная Ци

— Хватит ходить за мной хвостиком! Яо придержал широкие рукава своего халата и покрутился на месте, озираясь по сторонам, но маленького Вани и след простыл. Кто-то хихикнул у него за спиной. Этот ребёнок не умел вести себя при дворе и всё ребячествовал, пародируя его виляющую походку и задирая подбородок как можно выше. Подолы ханьфу были в пыли от его сапог. Широкий кафтан смотрелся на нём невыносимо нелепо. Лицо было круглым, румяным, глаза — что у бестолкового оленёнка, платиновые волосы топорщились в разные стороны, разве что нимб над головой не сиял. Яо оглядывался назад, и Ваня невоспитанно показывал ему язык. — Несносный ребёнок… Он прибыл сюда вместе с русским послом. Русские послы привозили в соседские страны шубы, табак и соль, всегда что-то холодное и недружелюбное, и Яо беспокоился, что с ними прибудут и недобрые вести. Слишком много потрясений терпело Русское государство в последнее время. Императорские приёмы заставляли Ваню нервничать — он был очень скован и прятал взгляд, принимая от добрых служанок корзинки с пряностями. Он во всём пытался насолить Яо, когда они оставались наедине. Любезные переводчики не вникали в их разговоры. Ваня думал, что Яо его ненавидел. Он слышал от него только оскорбления и гнусные жалобы, и постепенно это стало чем-то привычным. Ваню никто не любил. Он не нашёл ни единого друга за период существования русского государства, но в силу юношеского максимализма не терял на это надежды. Китай ещё не надавал ему тумаков; из Китая русские купцы привозили струящийся шёлк, упругую кожу и пряности, ещё целебные травы — они были очень противными и мази из них имели удушливый аромат, но выбирать особо не приходилось. — С тобой ни о чем не поговоришь, — проворчал Яо, бесцельно разглядывая фарфоровую статуэтку. — Ты мал, наивен и неграмотен. — Ростовский и Яковлев учили меня правописанию и математике, — возразил Ваня. — Раз такой умный, так научи большему. — Буду я время на тебя тратить, — отмахнулся Яо. — Я с тобой дружить не буду. Ваня показательно развернулся к нему спиной. — Ты злой и грубый, — продолжил он. — Что ты можешь дать мне? Шёлк и украшения? Я хочу взять другое. — От друзей нет толку, — хмуро сказал Яо. — От союзников нет. Сколько тебе ещё нужно преодолеть, чтобы это усвоить? Весь мир — твой враг. И я тебе враг. — Но ты не нападаешь на мои территории. — Возьму и нападу, — сочная виноградина лопнула между его зубами. — Возьми… — Ваня приостановился в нерешительности, — и напади. Яо не знал, как парировать этот аргумент. Дневная суматоха совсем его доконала. В висках гулкими ударами пульсировала кровь, мозговые процессы шли крайне медленно поздним вечером. Где-то вдали назойливо стрекотали цикады. Он перекатывал круглую виноградину между пальцев и долго колебался, прежде чем наконец ответить: — Тебе пора спать. — Это я решаю, когда мне пора спать, — твёрдо сказал Ваня. Он решительно шагнул ему навстречу. Яо раздражённо цокнул. Ежедневные заботы его так изматывали, что сил сгонять спесь с мальчиков, возомнивших из себя слишком много, просто не оставалось. Ваня стащил с подноса с фруктами яблоко, и Яо захотелось его отобрать, потому что он не разрешал, но чёрт с ним, лишь бы поскорее оставил его в покое. — Тебе правда не бывает одиноко? — Лучше бы я был одинок, чем ты лип ко мне как пиявка! — Ты всё равно хороший, — ласково пролепетал Ваня, путаясь в ткани его ханьфу. — Ради бога, — Яо устало потёр переносицу. — Давай, прекрати это подхалимство. Уйди. Он слабо оттолкнул его, хотя не желал, чтобы мальчик воспринял этот жест негативно. И Ваня не ушёл, потеревшись о плотную ткань его халата щекой и вцепившись в складки юбки своими маленькими руками. Яо испытал невыносимую жалость к этому существу. Он торопливо осадил себя, попытавшись отстраниться, но его руки сами заключили мальчишку в объятия. Это было отдельным пунктиком. Никого нельзя было жалеть. Даже детей, избитых в той же мере, что и взрослые. Но вместо этого внутренние уголки его бровей жалобно свелись к переносице и он вдруг понял, что китайский шёлк — это совсем ничто. — Будем дружить? — невинно спросил Ваня. — Да… — в прострации сказал Яо. — То есть нет. Не будем. Отпусти меня! Он резко толкнул его в плечо, и Ваня растерянно отшатнулся назад, на всякий случай задержав перед собой кулаки. Яо упрямо игнорировал его затравленный оленячий взгляд. Он кинулся наутёк из комнаты, стараясь не оборачиваться на его умоляющие зовы. Высокий голос врезался в голову с новой болью. Ваня бросился за ним следом, как хвостик за огненной лисицей, и Яо в который раз пожалел о том, что у каждой божьей твари есть хвостик. *** — Отпусти мою руку. Ваня рослый и конопатый, чуть менее инфантильный и всё так же нелепо выглядит в кафтане и меховом чепце. Его детский голос сломался, уступив место мягкому баритону, да и сам Ваня уже сломался, только держит лицо непроницаемым, смотрит холодно. Под широкими рукавами переплетаются две руки, и только Яо, наверное, знает, как сильно боится Ваня натиска этого мира. — Это не просьба, — по словам шепчет Яо. Его русский довольно беден, однако он считает это отличной возможностью изъясняться кратко и лаконично. Ваня нарочно сжимает его ладонь ещё крепче. — Ты на моей территории, и я буду делать здесь то, что считаю нужным. Яо пытается руку выдернуть. — Отпусти, — шипит он сквозь зубы. — Зачем? Разве мы не друзья? — Ваня сглатывает слёзный ком. — Пожалуйста. Яо прерывает свои попытки, когда мальчик подсаживается к нему плотнее. — Позволь мне хотя бы для себя создать видимость, что всё хорошо. Яо устало прикрывает глаза. Ничего не хорошо. Купцы везут из Китая чай, и русские бояре с удовольствием лакают его, закусывая медовыми пряниками. У Вани всё ещё нет друзей, но Ваня неизменно считает Яо своим близким другом и даже перестаёт требовать взаимности от отчаяния. Где-то на самых подкорках чёрствой души вновь просыпается жалость. — Не будь дураком, — снисходительно шепчет Яо. — Отпусти мою руку, я не опора тебе. Ваня, напротив, сцепляет их пальцы в замок. Яо смиренно вздыхает, сжимая губы в тонкую полоску. Он так и не выполнил своё обещание взять и напасть, но Ване сейчас не до каких-то несбывшихся обещаний. Вся его жизнь состоит из сплошных измен, острой боли в районе сердца, сломанных судеб и рушащихся надежд. Яо хотелось бы раз за разом спрашивать, сколькие истины, о которых он говорил и которым Ваня не верил, подтвердились, только совесть не позволяет. — Отбудешь утром? — спросил Ваня нарочито небрежно. — Переночуем, затем отправимся в путь, — кивнул Яо. — Ночевать будешь не один? Ваня переводит дыхание и перемещает его руку к себе на бедро. Яо туго сглатывает, когда его ладонь будто бы самопроизвольно скользит ещё выше. Бедро хочется по-собственнически сжать, и Яо не впервые ловит себя на мысли, что он где-то свернул не туда. — Глупый. Ваня почти задыхается от переизбытка чувств. Но Яо успевает собраться с мыслями и убирает руку. — Я ночую один, — он смиряет его взглядом, не терпящим возражений. Ваня чувствует странную окрылённость вперемешку с острым стыдом. Одиночество так невыносимо, что он был готов на то, чтобы им овладели сегодня ночью. Но ведь за искреннюю молитву ему бы обязательно всё простились? Хотя, по-честному, ему вовсе не хотелось просить прощения перед богом. *** — Даже не ду- Ваня бросился его целовать, потому что, что ещё делать, когда всё вокруг полыхает в огне, а бог если и накажет, то всех разом? Умирать компанией не страшно, хотя не весело, — все какие-то чопорные, елейные, не упустят возможности замолвить что-нибудь ядовитое прямо перед ружьём. Нет бы пошутили, что ли, процитировали классику сатиры, — Ваня вообще разучился понимать, что такое «шутка». Он молодой юноша, плохо питающийся и чересчур много спящий, и в его возрасте мальчики обычно уходят на службу, становятся мечтательными романтиками, теснятся вокруг колясок молоденьких барышень, а он весь день утопает в воздушной перине и жалобно просит, чтобы Яо полежал с ним. Ведь он совершенно ослаблен, из съестного знает только вкус горькой настойки и противных травяных отваров. Кухарки всегда готовят ему вкусный завтрак, обед и ужин, но всё это по-тихому растаскивается поддаными, когда Ваня объявляет, что он не голоден. — Боитесь заразиться моей слабостью? — он натянуто улыбнулся, обессилено падая на постель. — Это не твои заботы, — Яо обвёл флаконы с настойками оценивающим взглядом. — Лежи да помалкивай. Можешь хоть всю жизнь пролежать. Они накачают тебя лекарствами и забудут, что в этой комнате кто-то есть. — Я не желаю молчать. — Хорошо быть тихоней, — улыбнулся Яо. — Я ещё тогда говорил тебе, что ты молол чепуху. Нравится быть центром аппарата? Ваня глубоко вдохнул и выдохнул, усмиряя злость. — Если вы сейчас же не замолчите, я вас ударю. Яо издевательски расхохотался. — Извольте, — передразнил он его. — Всё жажду узнать, с каких это пор мы на «Вы»? Я что, незнакомец какой? — Это есть элементарный этикет, — напыщенно заявил Ваня. — Никакой образованный дворянин не забудет о правилах хорошего тона. — Ради бога, замолчи, — Яо махнул на него рукой. — Я устаю от твоей болтовни не меньше, чем от суеты при своём дворе. С чего ты взял, что можешь делить народ? Я поражён, Иван. Увижу ли я тебя через век-другой? — Я вас сейчас ударю! — Да бога ради, — посуровел Яо. — Косточки не переломай. Ваня готов был выть выпью и гнать его из своих покоев, но Яо, конечно, пришёл бы снова, чтобы желчно позларадствовать и, будто бы издеваясь, поставить ему компресс, когда его снова начнёт лихорадить во сне. Ваня старался не разлеплять глаза, чтобы не показывать, что характерный звук его поступи слишком плотно укоренился в его сознании. Он всегда знал, когда Яо рядом. Знал, что страницы книги шелестели под его пальцами в часы между обедом и полдником; что он намешивал лекарственные снадобья только вечером, когда предсонная тишина нарушалась лишь треском древесины в камине; знал, что он пользовался его туалетным столиком, чтобы заплести волосы, и знал, что Яо в принципе бывал в его спальне куда чаще придворных. Яо был чёрствым, но не до конца. Всё ещё не его другом, но тем, кому Ване захотелось отдаться ещё в отрочестве. *** — Кто съел мой торт?! Яо метал молнии с самого утра, только открыв холодильник. Испорченное настроение на весь день! Никто не смел прикасаться к торту, пока он не разрешил! Виновник обнаружился прямо на месте преступления. — Я не буду извиняться, — отрезал Ваня, облизывая чайную ложку. — Кстати, очень вкусно. Купишь ещё? — Я когда-нибудь отрежу интернет-кабель! — пригрозил Яо. — Позже, когда досмотрю дорамы в закладках. Но я отрежу, клянусь. Чтобы ты не надумывал себе, что ты толстый, а потом с голодухи происходило вот это! — Но я толстый, Яо! — слёзно захныкал Ваня, отправляя в рот новый кусок. — Посмотри, какие у меня щёки! — Нормальные у тебя щёки! — шикнул Яо. Тут же его взгляд смягчился. — Я всю свою жизнь хотел иметь такие щёки. — Правда? — загорелся Ваня. Он неосознанно пододвинул торт в его сторону. — Когда я тебе врал? Ваня слишком поздно о чём-то догадался, но не успел он ухватиться за край тарелки, как её шустро захапал Яо. — …в этой комнате? Ваня узнавал в нём прежнего, вечно глумящегося над ним Яо. Это правда: он был — может, уже не то чтобы, — мал, наивен и неграмотен. Азиаты были гениями математических наук, в то время как он читал книги сутками напролёт и строил трехэтажные предложения на английском, пихая туда запятые, двоеточия и тире. Из них выходил взрывной оксюморон, и Ваня не мог точно сказать, кто именно кого подобрал. Но склонялся к тому, что Яо был крайним. И самого Яо полностью устраивало такое положение дел. — Ты бы хоть… чай навёл… — Заколебал этот чай, — проговорил Яо с набитым ртом. — У меня организм на восемьдесят процентов не из воды состоит, а из чая — вот как много его в Китае! У нас осталось саке? — Кто с утра пьёт саке? — хихикнул Ваня. — Кику, — сказал Яо таким тоном, будто это было очевидно для всех. — А ты не знал? Они там с Людвигом на пару… — Но ведь немцы пьют пиво? — А! Его это не волнует. — Тем не менее, это вредно. — Нет, Ванечка, — усмехнулся Яо. — Вредно для твоей задницы хомячить мои торты. А пить алкоголь с утра не вредно. Прислушайся к этим словам. Ваня настороженно отодвинулся от стола и скрестил руки на груди. Ему понадобилось много веков, чтобы говорить с Яо на равных, но равным ему он всё ещё не был. И станет ли — решать далеко не ему.