Возвращайся

      9:29 Века Дракона Храмовники — рыцари справедливости, чести, достоинства. Они стоят между магией и людьми, Тенью и миром. Выращенные в строгости, обученные добродетелям и постигшие замысел Создателя, храмовники разбредаются по миру, занимая уготованные места. В церкви служат они вечным напоминанием простирающейся повсюду длани Его, в городах стерегут мирный сон людей. Но сильнейшие — в Кругах, стальным щитом стоят на границе безумия магии и спокойствия людского. Изо дня в день служат они на благо Создателю и миру за их спинами, который едва ли способен понять эту великую жертву. Слушая подобные проповеди, Макс и представить не мог, что служба эта не только достойна и благородна, но ещё и смертельно уныла. Тоннель простирающегося в обе стороны коридора был просторен и светел, испещрён резными аркадами, но всё это не добавляло ему интереса. Каждый звук гулким эхом дрожал в сводах, каждый вздох или скрип разрезал тишину почти осязаемо, каждая мысль будто звучала вслух. Впрочем, было у этого коридора одно достоинство — залитые солнечным светом окна, открывающие вид едва ли не на весь город. Долго мог Макс любоваться вечерним заревом на крышах домов, если бы не был так упрям в выполнении своей бессмысленной миссии. Но, чем больше он отводил взгляд, тем глубже уходил в свои мысли, заводящие в странное русло потока сознания, тёмные уголки разума, которые сомневались, задавали вопросы. Для чего их вообще расставлять по всей башне, а не только у выхода или у важных и людных мест? Храмовники могли бы вести надзор у кабинета командора и Первого чародея, у хранилища и библиотеки, наблюдать за обучением молодых магов и работой старших. Но какой смысл оставлять пост здесь, на этаже, где даже дверей толком нет? Не затем ли, чтобы показать, что храмовники вездесущи? Что они, подобно Создателю, простираются повсеместно, и ни одному магу не скрыться от взора Его? Они наблюдают. Ни на мгновение не смыкают бдительных очей. Храмовники знают, что маг съел сегодня на завтрак, где прошёл и как посмотрел. Им известно даже, о чём он думает. И от того отсутствие наблюдения за сном магов в их общих спальнях казалось Максу забавным. Если уж все вокруг так боятся запретной магии и заговора, то пускай бы наблюдали повсеместно, отводя несчастных за руку в умывальню. Если же нет, то и нету никакого смысла ставить одного храмовника в огромном коридоре. Задумав гнусность, маги исполнят свой план, и чем тогда он сможет им помешать? — Здравствуй, — послышалось рядом тихое и несмелое. Макс мазнул по Элизабет взглядом, чуть качнул головой и отвернулся. Разговаривать с ней не хотелось. Их родство было таким далёким, что вовсе не ощущалось, а даже наоборот, начинало злить. Без тени притворства Макс принял самый недовольный вид в надежде, что она уйдёт и оставит его в покое. Она не ушла, встала рядом, подпирая стену. — Ты очень вырос, — произнесла Элизабет с улыбкой. — Мне было восемь. — Да… Тебе было восемь. Макс знал, что ей что-то нужно, чувствовал это в робких словах, взглядах, движениях. Было бы слишком милосердно облегчать ей задачу расспросами. Пускай говорит или убирается вон. — Как тебе в Круге? — Как и в обители, как и везде, — сухо отвечал он. — Ну, в обители у вас была свобода. Ты не подумай, мне здесь нравится. Выбора-то у нас особо и нет, да? — нервно усмехнулась Элизабет. — Я слышала, что в других Кругах всё намного хуже. В Киркволле или в Ферелдене. А наш Круг самый спокойный и мирный, — она глянула через плечо в залитое светом окно. — Мы и цветы во дворе выращиваем. Это очень красивая магия. Жаль, мне не по силам. Элизабет помолчала и заговорила серьёзней, так и не дождавшись ответа: — Я знаю, что тебя не отправили бы сюда просто так. Но я никому не расскажу, честно. А если что-нибудь и правда случится, то ты узнаешь об этом первым. Сначала Макс подумал, что это и было то самое, что она хотела сказать, но неловкость всё ещё натянуто дрожала между ними. Нет, Элизабет ещё было что сказать. — Ты будешь доносить на своих? — Те, кто используют запретную магию или замышляют неладное — не «мои». Мне отвратительно всё это так же, как и тебе. Глядя на её юношеское, почти детское лицо, Макс никак не мог увязать его с образом старшей сестры, который Элизабет и не пыталась создать. Она старше его на пять лет, но стоит рядом и ведёт себя так, будто это он старший брат. — Я рада, что ты здесь, — с прежней неуклюжестью сказала Элизабет. — Правда, рада. — С какой стати? — не удержался Макс. — Мы не виделись тринадцать лет. Я тебя даже не помню. — Мне это не мешает. Ты всё равно мой брат. Макс решил не отвечать. Элизабет помолчала, нервно заправила короткую прядь за ухо, бросила взгляд на окно, вздохнула, и Макс понял, что сейчас она скажет то, с чем пришла к нему. — Как там дома? — совсем робко спросила Элизабет. — Мама, отец, братья, Эвелин? Как они все? — Понятия не имею, — ответил Макс и в ответ на её долгое ожидающее молчание добавил: — Они мне не пишут. — Вот как, — разочарованно выдохнула она. — А я думала, только мне. Макс снова промолчал. — Но почему? Я-то понятно, но ты? Ты служишь Создателю, ты добровольно пошёл по стопам младших Тревельянов, ты не опозорил семью. Разве отец не должен гордиться тобой? — Я не знаю, и, честно говоря, мне плевать. — Да, — понимающе кивнула она, — я тоже всем так говорю. Макс неопределённо фыркнул в ответ. Где-то на лестнице, далеко внизу, слышались шаги и звон доспехов. Элизабет снова заговорила, запинаясь: — Слушай, Макс, я понимаю, что ты не хочешь меня видеть. Ни один нормальный храмовник не захочет разговаривать с магом. Не волнуйся, я не стану позорить тебя при других. Но, пожалуйста, можно я буду приходить? Не часто, совсем ненадолго. Мне так хочется поговорить с тобой. Пожалуйста, Макс. Он не знал, что ответить. Только сейчас Макс позволил себе посмотреть на неё не отрывисто, долго. В самом ли деле Элизабет так одинока, или просто хочет заручиться дружбой храмовника? Выглядела она и правда грустной, но так ли это? Маги коварны и способны на многое в достижении своих целей. Додумать свою мысль Макс не успел, сбитый с толку радостным окликом: — Вот ты где, Трев. Я по всей башне тебя ищу! Том, как всегда, полный радости, хлопнул Макса по плечу. — Новички из Старкхевена приехали. Пошли, поглядим. Или тебе веселее охранять этот пустой коридор? — он демонстративно отряхнул плечи Макса. — Смотри-ка, весь плесенью зарос. — Я не зарос. И не охранял я пустой коридор, я разговаривал. — С кем? Сам с собой? Макс обернулся, но ни за спиной, ни в коридоре никого уже не было. — Это лучше, чем говорить с тобой, — попытался перевести в шутку он. — Если бы не я, с тобой бы вообще никто не разговаривал, — не обиделся тот. — Ну ты идёшь? — Иду я, иду, — вздохнул Макс, отлипнув от стены. Он остановился. Осмотрел коридор ещё раз, внимательно, рассматривая каждый уголок и дверь. Элизабет ушла. Обещала не позорить при других и исполнила. Что-то тяжёлое, словно камень на дне сердца, шевельнулось в душе, заставляя поморщиться от неприязни себя самого. «Не превращайся в отца, — сказал Макс себе. — Она твоя сестра и этого не изменить». — Можно, — эхом унесли к сводам арочные колонны и лепниной украшенные антаблементы. — Конечно, можно. — Что ты там бормочешь? — крикнул Том из конца коридора. — Говорю, что ты балбес, — усмехнулся Макс и побежал следом. В казарме толпились, разговаривали, смеялись. Всё внимание было приковано к новичкам, коих было всего двое. Один из них, черноволосый, кучерявый, со смуглой кожей, подбежал к Максу и Тому, едва они появились на пороге. — Роберто, — тряс руку Тома он. Второй сидел к ним спиной, но подозрения одолели Макса сразу, только он успел разглядеть его зачёсанные назад волосы. А затем он повернулся. Том, разговаривающий с Роберто, тут же позабыл о нём, а рот его так и остался открытым, но уже в удивлении. Макс нахмурился, отчего лицо его казалось сердитым. Разговоры вокруг медленно успокаивались, храмовники переглядывались, заметив их изумление. — Макс, я что, сплю? — дар речи никогда не покидал Тома надолго. — Или Создатель решил посмеяться над нами? — Скорее надо мной, — ответил, поднимаясь, Мортимер Сонарт. Он окинул их презрительным взглядом и с отвращением выплюнул: — Тревельян. И Маллигар. Кого же ещё я мог тут встретить. — Сонарт, — процедил Макс. — Ладно уж ты, лордский сынок, но этот что тут делает? — Мортимер кивнул на Тома. — И где же ваш третий дружок? Или у этого труса силёнок не хватило служить в Круге? Том чуть наклонился, прошептав Максу: — Трев, о чём это он болтает? Макс повёл плечом, отмахиваясь от этого ребячества, решительно шагнул к Мортимеру и удивился, оказавшись с ним наравне. Сонарт всегда казался ему великаном, высокой горой по сравнению с которой он, Макс, лишь ребёнок. Сейчас же между ними словно и не было пропасти в два года, и это придало Максу уверенности. — Слушай, Сонарт, может быть раньше ты и был главным среди таких же щенков, как и сам, но здесь у тебя власти нет, понял? — А у тебя, значит, есть? — усмехнулся тот. — Теперь ты у нас главный? — Не я, Сонарт. И не ты. И раз уж тебя выгнали из Старкхевена, то советую прислушаться, чтобы совсем на улице не оказаться. Сказав это, Макс развернулся и направился к выходу. Он не собирался больше говорить, препираться, зря сотрясать воздух. Последнее слово осталось за ним, и потому уходил он с достоинством. Мортимер, однако, не мог этого допустить. — Как заговорил, а ведь ещё вчера по углам жался и из кожи вон лез, чтобы доказать, что лучше меня. В толпе послышались шепотки. Макс остановился, понимая, что, не предприми он что-нибудь сейчас, и Мортимер заклеймит его позором. — Что ты можешь, Тревельян? Ты спрятался за спиной своего дяди и думаешь, что можешь вот так разговаривать с тем, кто сильнее тебя? С тем, кто лучше тебя? Или это твоя магичка-сестра заступится за братца? Или ты и сам можешь показать нам пару фокусов? С твоей-то кровью… Слова разбивались о спину Макса острыми осколками, но сам он удивлялся собственному спокойствию. Он будто всегда знал, что должен делать. Не заметив протестующий взгляд Тома, Макс обернулся. — Ты помнишь, как мы познакомились, Сонарт? — холодно поинтересовался он. Мортимер не ответил, сощурив маленькие глазки, воскрешая давний спор. — Не помнишь? Ты и два твоих дружка хотели избить ребёнка, на три года младше вас. Кстати, где они? Не хватило силёнок служить в Круге? — Им хватило, — ответил Мортимер. — Да, я помню. В тот день мы научили тебя, что все храмовники равны. Макс чуть качнул головой, усмехнулся: — Тогда ты должен помнить и это. Одним резким выпадом Макс всадил кулак в челюсть Мортимера. Тот пошатнулся, привалился к спинке казарменной койки, зажимая ушибленное место. Макс отошёл на пару шагов, потирая руку. — Добро пожаловать в Оствик, — сказал он. — Тебе здесь не рады. Мортимер замер, и ладонь его сжалась в кулак. Проревев нечто невнятное, но явно касающееся Макса и всей его семьи, Мортимер бросился на него, но был остановлен парой крепких рук. Рядом загомонили: — Тише ты, остынь! — Это же племянник командора, тебе же хуже будет. — Оставь его в покое, тебе нужны неприятности? Том также ухватил Макса, но тот и не собирался бросаться в бой. Вместо этого он, стряхнув руку Тома, подошёл к Мортимеру, присел рядом и ухватил того за воротник, заставляя посмотреть на себя. — А теперь слушай. Новой войны между нами не будет. Ты будешь вести себя тихо, а я сделаю вид, что ничего не было. Я устал от тебя, Сонарт, но раз уж ты здесь, будь благоразумен и не заставляй меня повторять, — он наклонился к самому его уху и произнёс: — А ещё ты закроешь свой рот и ни слова не скажешь о моей сестре, ни в Круге, ни за его пределами. Иначе я убью тебя, как едва не сделал это однажды. И сэр Лоран тебя уже не спасёт. И поверь мне, я с радостью отвечу за это преступление. Или не отвечу. Тебе не тягаться с лордом. Надеюсь, ты понял. Макс поднялся, окинул Мортимера взглядом и шагнул к выходу. — Подыхать будешь, а я и не подумаю шевельнуться, чтобы тебе помочь. — О, не волнуйся, — бодро ответил Макс, — я тоже. — Макс, — поймал его Том у двери, — это нарушение порядка, драка в казарме, тебе же придётся отвечать перед командором. — Значит отвечу, — нарочито громко произнёс Макс, обращаясь ко всем. — Первый урок ты мне верно преподал, Сонарт. Храмовники равны. Значит, отвечу, — повторил он и вышел, тяжело хлопнув дверью. Отвечать, однако, не пришлось. Ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю.

***

Утро встретило бегущий по волнам корабль серостью и моросью. Чем ближе подходил он к Вольной Марке, тем тяжелее становилось небо, загруженное тяжёлыми тучами, готовыми вот-вот прорваться и обрушить на головы путешественников шквал дождя. Море, однако, дышало спокойствием, неспешно переливая барашки волн. Солёный ветер трепал паруса, гнал вперёд. Днём всё вокруг заволокло туманной дымкой. Белым покрывалом укрыла она воду, куполом скрыла небо, волнами разлилась по палубе. Казалось, её можно было зачерпнуть ладонью, подобно снегу в Морозных горах, собрать, придать форму. Можно желать придать форму чему угодно, но далеко не всё подчиняется. За спиной послышались шаги. Эвелин подошла, стала рядом и долго смотрела на волны, прежде чем заговорить: — Почти дома. — Откуда ты знаешь? — спросила Жозефина. — Туман же вокруг. — Это ещё не туман. Иногда затянет всё так, что вытянутой руки не видишь. Так и не ответив на вопрос, Эвелин замолчала. Пауза эта затянулась настолько, что превратилась в молчание, не требующее лишних слов. Позади слышался топот сапог, разговор Варрика и Дориана, скрежет металла мечей готовящихся к высадке солдат. Море лениво билось волнами о борт корабля. На горизонте узкой полосой показался берег, но вскоре пропал, скрытый молочной пеленой. Туман густел там белоснежной ширмой, скрывая землю и небо. — Надо же, и правда затянуло, — обронила Жозефина так, словно Эвелин произнесла это только что. — Это не туман, — хмыкнул, подойдя, Макс. — Это стена. — Добро пожаловать в Оствик, — улыбнулась Эвелин. — Добро пожаловать в Оствик, — эхом повторил он. — Не всем здесь рады. Эвелин обронила улыбку, вздохнула досадно, покачала головой. — Чего нам там ожидать, Эв? — Солдаты удерживают позиции, не позволяют демонам разбрестись по городу. Квартал оцеплен, остальной части города приходится как-то с этим жить. — Хоть на это они способны. А кто во главе? Сам тэйрн в золотых доспехах? — Не смешно, Макс. — Я и не смеюсь. Но разве великий тэйрн великого города не должен первым бросаться на его защиту? Макс не скрывал иронии, Эвелин же ответила серьёзно: — Он вышел, Макс. — Правда? И даже оружие взял? — Макс! — Я понял, понял. Значит, меня сразу ждёт радушный приём гостеприимного отца, — он помолчал, всматриваясь в горизонт. — Они что, закрыли вход в порт? — Лодка там пройдёт… — неуверенно ответила Эвелин. — А что нам ещё было делать? Проходящие мимо корабли легко бы заметили нашу… проблему. Макс осуждающе покачал головой. — Спасибо, что хоть не вплавь добираться. Надеюсь, он не погонит нас в шею, едва заметив. — Макс, — протянула Эвелин. — Думаешь, перед этим всё же позволит помочь? Ну что ж, надеюсь. В конце концов, мы видели уже достаточно невероятных вещей, чтобы начать в них верить. Макс вернулся к солдатам, объявляя им дальнейшие действия и планы. Белеющий камнем горизонт был всё ближе, и Эвелин заметно волновалась. Она потирала руки, ритмично постукивала по дереву борта, поправляла воротник и плащ. — Всё будет хорошо, — произнесла она в пустоту, затем повернулась к Жозефине и, скорее себе, чем ей, повторила: — Да, всё будет хорошо. Эвелин оставалась на месте до последнего, будто не желала расставаться с кораблём. Неподвижной бледной тенью стояла она среди тумана, шевельнулась только когда Макс сам пришёл за ней. — Всё это ошибка, Эв, — сказал он, перед тем как сойти с корабля в лодку. — Я не должен здесь быть. — Где тебе ещё быть, как не здесь, Макс? Если бы не Брешь, ты бы вернулся домой. — Если бы всё было так просто. Больше они не разговаривали. Макс пустым взглядом смотрел на воду, глубоко размышляя. Напряжение вокруг него едва не искрило. Эвелин то и дело хотела что-то сказать, коснуться его, но, осекшись, отворачивалась и продолжала молчать. Мимо тихо проплыли стены белого, пожелтевшего у кромки воды, камня. Они, подобно природным скалам, вырастали из-под толщи воды и венчавшими верхний парапет зубцами подпирали небо. Рассказы не лгали: стены эти не одну осаду могли бы пережить, но, даже разрушив одну из них, на пути врагов стояла вторая, выше и крепче. В самом деле неприступная крепость. Или тюрьма. Объединённый монолит двух частей стены отделял залив порта от большой воды, однако лодка между ними и правда могла пройти. Туман вокруг принял зеленоватый оттенок, и Эвелин вжала голову в плечи, опустив взгляд. Стоял вечер, но солнца не было. Не было тёплых лучей, играющих бликами на воде. Не было реющей алым закатной полосы уходящего дня. Не было неба, горизонта, воды. Всё вокруг смешалось в один серый, как холодные глаза Тревельянов, цвет, заволокло одной пеленой, сравнялось неотделимо. — Макс, — наконец осмелилась Эвелин, тронув его за плечо. Он повернулся. Бледный и уставший. Обречённо улыбнулся. — Это ведь должно было однажды произойти, да? Кипел бой. Но в этом бою не было ни славы, ни победителей, лишь желание выжить. С тварями Тени сражались сначала вслепую, неумело, наобум, кровавыми ошибками выясняя слабые места и разрабатывая тактику. Городская стража Оствика, — ранее едва ли не низший слой этого общества, — ныне единственный щит между миром и Тенью, преграда на пути демонов. — Командор! — гремел доспехом бегущий во весь опор солдат. — Командор, из разрыва вышли ещё трое. — Создатель, они что, всей Тенью решили сегодня выйти? — махнул рукой Нортон Молл. Именно ему несколько лет назад выпала удача стать командором стражи Оствика и спустя годы если не официально, то незримо возглавить бой с исчадиями Тени. — Командор, их слишком много. Повсюду проклятый туман, ничего не видно. Мы уже несколько раз задевали своих же. Прикажете… — Отступить?! — рявкнул тот. — Никаких отступлений, капрал, мы единственные, кто в силах отстоять город. — Нас всё меньше, мы не сумеем… — Ты вздумал обсуждать мои приказы? Или может быть приказы нашего тэйрна? — Никак нет, сэр. Не успел капрал закончить, как из тумана на него бросился демон. Обтянутое зеленоватой, как сама Тень, тонкой кожей, с длинными конечностями, существо склонилось над ним, щёлкая жвалами у лица. Нортон ответил мгновенно, ударом меча смахнув демона с капрала. Существо вскрикнуло, под его ногами земля разошлась кругами. Прыгнув, демон исчез, наверняка вынырнув неподалёку, но уже потеряв интерес к этой добыче. — Мы можем отступить, капрал, — сказал Нортон мягче, помогая тому подняться, — но народ Оствика не заслужил такой участи. — Я понимаю, — произнёс побледневший солдат. — Прошу прощения, сэр. Спасибо, сэр. Бой кипел звоном мечей и криком демонов. Над головами оторванным лоскутом ткани висел разрыв. Всё вокруг плотно окутал зеленоватый туман и неясно было, не то он часть разрыва, не то просто насмешка природы. Как бы то ни было, сражаться было не просто трудно — невыносимо. Весь мир однажды содрогнулся и с тех пор раскачивался всё сильнее — удержаться почти невозможно. Нортон не верил в победу, её одержат не здесь, а за морем, где сразят тевинтерского магистра. Он не верил и в чудо — оно давно покинуло эти края. Нортон верил в подлость. Часто усмехался он сам себе, представляя, как лежит бездыханный, сражённый демоном, и в этот момент по счастливой случайности выглянет солнце, закроют разрыв и наступит мир. Какая подлость со стороны того, кто закончит всё это — опоздать на пару минут, застав его ещё не остывшее тело! Чудо, однако, случилось. Из пелены всепоглощающего тумана, густого и плотного, как болотная топь, прямиком на демонов выпрыгнули фигуры. Облачённые в тёмные одежды, с кинжалами и мечами, они двигались легко и быстро, с одного удара попадая в слабые места тварей Тени, словно занимались этим всегда. Они были похожи на умелых воинов, ассасинов, мастеров и посланцев Создателя одновременно. Солдаты Оствика, поражённые появлению незнакомцев, опустили мечи, в удивлении наблюдая за открывшимся зрелищем резких уверенных движений и мастерства. Каллен три дня муштровал солдат, отбирая лучших, и сейчас все они делали честь Инквизиции. — Командор, — несмело заговорил вновь оказавшийся рядом капрал. — Командор, кто они? Нортон смотрел с интересом, с азартом, с наслаждением. Одним ударом эти воины убивали тех, на кого у них уходили долгие попытки. Среди одинаково мелькавших солдат выделялся, разодетый под стать им, гном, что одним движением руки всаживал арбалетные болты в черепа тварей, и черноволосая женщина рядом, что мечом разрубала демонов. — Это Инквизиция, — не увидел — догадался Нортон. — Инквизиция? — в неверии протянул капрал. — Инквизиция, ну, — воскликнул он, позабыв об уставных приличиях. — Подумай сам, кто ещё может так разить демонов, если не меч Создателя? — Но если это Инквизиция, тогда… На лице Нортона засияла непривычная для него радость. — Трев вернулся, — закончил, ожив, он, перебрасывая взгляд от одного солдата к другому. — Демоны, Макс, почему так долго? — Вы думаете, это значит, что тэйрн простил его? Нортон бросил взгляд через плечо, но встретился лишь с расплывающейся белизной тумана. Качнул головой. — Что бы там ни произошло, это не наше дело. Увидим, — радость на его лице померкла, и только глаза продолжали живо блестеть. — Ну Макс… Ну плут… Прикончив последнего демона, солдаты, все как один, опустились на одно колено, опираясь о рукоять воткнутого в землю меча. Макс выступил из тумана навстречу зелёному свету. Сияющий Якорь придал происходящему оттенков. Теперь не бледные тени разрыва, но слепящий взгляд свет охватил всё вокруг. Макс казался безразличным, почти скучающим, с закрытием разрыва он не медлил. Прореха в ткани мира вспыхнула, сопротивляясь, но перед Якорем ей было не устоять. Ужас Оствика завершился. Опустилась тишина. Макс окинул взглядом солдат Оствика, они смотрели на него, на место исчезнувшего разрыва, друг на друга. Туман, будто испугавшись, начал отступать, рассеиваться, и минуту назад непроницаемая молочная пелена стала прозрачной, а после и вовсе опустилась к ногам, словно признавая власть чужаков. Солдаты загомонили, сначала тихо, затем всё громче, но откровенно ликовать не спешили, то и дело оглядываясь куда-то назад. Макс оставался на месте с видом приговорённого, будто Эвелин привезла его не домой, а на смерть. — Не шибко-то Оствик радуется своему спасению, — негромко подметил Варрик, оглядываясь по сторонам. — А всё равно будь я с вами, мы бы справились быстрее, — снова фыркнул Дориан. — Таковы условия твоего приезда сюда, — сказала Кассандра, — и ты с ними согласился, разве нет? — И всё равно, я бы… Жозефина шикнула, и все замолчали. Эвелин, закусив костяшку пальца, нервно оглядывалась, неустанно повторяя себе под нос: — Ну где же, ну где… Долго ждать не пришлось. Шепчущиеся между собой солдаты вдруг замолчали, оставив площадь тонуть в безмолвии, расступились, пропуская вперёд облачённых в броню всадников на вороных лошадях. Ехавший первым ловко спешился и окинул всё вокруг властным взглядом. Не нужно было обладать пытливым умом, чтобы понять, кто это. Тэйрн Ярвас Тревельян был стар. Некогда белоснежные волосы его поседели, обретя оттенок пепла. Бесцветные ледяные глаза не выражали ничего, кроме стальной уверенности. Каждое движение отдавало надменностью и силой. — Экая дисциплина, — не удержался Варрик, разглядывая притихших при виде своего тэйрна солдат. Между тем Ярвас едва удостоил взглядом людей Оствика, чуть дольше задержался он на демонах и солдатах Инквизиции, и в конце концов зацепился за Макса. Твёрдым шагом Ярвас направился прямо к нему, разрушая тишину гулкими ударами сапог о камень. Мало кто заметил, как Макс пошатнулся в желании отойти назад, и ещё меньше могли понять, каких усилий ему стоило остаться. Ярвас остановился, и несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга, а затем Ярвас Тревельян громогласно заговорил, заставив всех вздрогнуть: — Воины Оствика! — голос его, стальной, холодный, словно никогда в нём и не было живых ноток, ввинчивался железными прутьями в камень, покрывавший площадь. — Вы храбро сражались за свободу своего города, вы проливали кровь, и я ценю это. Инквизиция нанесла нам визит в непростое время, оказав нашим воинам поддержку в этой победе. И ведома она не чужеземцем и не дикарём с севера или юга, а вашим лордом! Максвелл Тревельян, мой сын, добро пожаловать домой! Сказав это, Ярвас шагнул к Максу и тепло, по-отцовски, даже любяще обнял его. Или, по крайней мере, так казалось со стороны. Площадь вспыхнула радостью. Солдаты кричали, хлопали, вскрикивали. — Да здравствует Инквизиция! — Да здравствует лорд Тревельян! Эвелин стояла, побледневшая, прикрыв в изумлении рот ладонью. Такой же, мелово-бледный был и Макс. Он так и стоял, не шевелясь в объятьях отца, лишь раз порываясь обнять того в ответ, но так и не смог. — Не такой он уже и страшный, как о нём говорили, — хмыкнул Варрик. — Мне не послышалось? — воскликнул Дориан. — «Нанесли визит»? Мы нанесли визит? Я думал, это неотложная помощь! Эвелин оторвалась от Инквизиции, проплыла над туманом и остановилась возле отца. Отпустив Макса, тот удостоил её едва заметным кивком головы, отчего Эвелин засияла, поклонившись. — Девочка проехала половину мира в поисках помощи, и это вся благодарность? — фыркнул на это Дориан. Макс так и остался недвижно стоять в центре площади, слушая громогласные речи тэйрна о помощи Оствику, а на приглашение, которое пронеслось над головами безотказным намерением, лишь кивнул. К нему подошла Эвелин, подхватила под руку, но Макс мягко высвободился, и она тут же отпрянула в сторону. Люди ликовали. Солдаты Оствика без опаски подходили к людям Инквизиции, пожимали руки, благодарили. Те были улыбчивы и дружелюбны. В ходе короткого и напряжённого разговора было решено разместить солдат Инквизиции в казармах, а Инквизитора и его свиту непременно в поместье тэйрна. Вся дорога прошла в натянутом молчании. Эвелин ехала впереди по левую руку от Ярваса, за ними Инквизиция, и замыкала это шествие свита тэйрна. Макс молчал, бездумно глядя перед собой. Напряжение белыми пятнами проступало на его лице, а извечные ледяные стены вокруг превратились в монолит, окружающий со всех сторон. Сумерки опустились на Оствик, но звёздный блеск тщетно пытался прорваться сквозь завесу тяжёлых туч. Среди черноты наступающей ночи трудно было представить себе заливающий улицы солнечный свет. Ветер гнал с моря вечерний холод, и от этого всё вокруг казалось таким негостеприимно-чужим. Поместье Тревельянов расположилось на холме, с которого был виден весь город. Вероятно, оно первым встречает новый день, принимая оранжевое зарево утреннего солнца. Когда лошади остановились, Жозефина подняла голову и наткнулась взглядом на стену, такую же, какая окружала весь город. Глухая, непробиваемая, высотой в пару этажей она опоясывала поместье, и сразу стало понятно, о чём говорила Эвелин. В самом деле, не видно её было разве что с крыши. Во дворе, куда не посмотри, раскинулась зелень. Деревья, аккуратно постриженные кустарники, но ни одного цветка. Вымощенные камнем дорожки вели вглубь сада, там же несмело журчал не то фонтан, не то пруд. Внутри обстановка оказалась выдержанной, строгой, без излишеств. На входе, в беломраморном холле, встречала широкая лестница, расходившаяся в два крыла особняка. Посередине, на расхождении сторон, не висела — величественно возвышалась — картина в широкой золотой раме. Рама эта была настолько по-королевски роскошной, что приковывала к себе взгляд раньше самого полотна. Пройдя в гостевую, Жозефина остановилась, не в силах оторвать взгляд от открывшейся сцены. С холста на гостей смотрели пятеро человек, лишь двоих Жозефина узнала сразу. Первый, Ярвас Тревельян, возвышался над всеми. Непроницаемый взгляд его был наполнен строгости и осуждения. Отчётливо виднелось кольцо на правой руке, которую он покровительственно положил на высокую спинку стула, на котором сидела вторая знакомая особа — Эвелин. Облачённая в ажурное платье, она демонстрировала идеальную осанку под гнётом драгоценностей. В отличие от Ярваса, взгляд Эвелин был пуст, но на губах играла блеклая тень улыбки. О происхождение трёх других нетрудно было догадаться. По правую руку от тэйрна стоял, опираясь локтями о рукоять воткнутого в землю меча, старший брат Макса Роберт. Вид у него был серьёзный и в то же время надменный. Слева от Ярваса хмуро глядел исподлобья Николас. Сказать о нём было нечего кроме того, что он и вправду, как говорили, больше всех походил на отца. Последний участник картины расположился справа от венчающей центр композиции Эвелин, но ниже Роберта. Назвать этого человека Максом было бы кощунством, но, судя по всему, это был именно он. В его облике неправильным было всё, что только можно было изобразить таковым. Его лицо, казалось, совмещало в себе одновременно лица Роберта и Николаса, глаза смотрели холодом Ярваса, а от Эвелин не было ничего. Даже волосы его были здесь не такими, как на самом деле. Вся эта картина изображала на первый взгляд счастливую семью лорда высокого ранга, и одновременно казалась нескладной, будто каждого Тревельяна писали по отдельности, а тот, кто изображал Макса и вовсе выглядел белым пятном. Казалась она и пустой. Эвелин словно нарочно была смещена в центр, отчего между ею и Николасом пролегла трещина слишком большой пустоты, а рука Ярваса лежала на спинке стула как-то неловко. Между Ярвасом и Робертом также отчётливо виднелось пустое место, где, вероятно, когда-то стояла леди Натали. Макс остановился, мазнул взглядом по картине и, нахмурившись сильнее изображённого Николаса, направился дальше. Эвелин задержалась чуть дольше. Устало выдохнув, она тронула Жозефину за руку и тихо произнесла: — Пойдём. Не нужно на неё долго смотреть. Они прошли в комнату, залитую светом множества канделябров и свечей, такую же, как и холл. Занавески на окнах были одинаково подвязаны широкими белыми лентами, диваны устелены серыми покрывалами. Не было здесь картин и украшений, и даже дрова в громоздком камине, казалось, старались потрескивать тише. Гостиная высилась в два этажа, стены с двух сторон изрешечены арками, ведущими в другие комнаты, за которыми скрывалась темнота. Ярвас Тревельян учтиво извинился, сказав, что ему следует проследить за устройством остальной Инквизиции и распорядиться об ужине, и, оставив гостей на попечение Эвелин, покинул комнату вместе со своей свитой. Как только они ушли, дышать стало значительно легче, словно отпустила сжимающая горло рука. Однако своим уходом Ярвас оставил в комнате гулкую до эха тишину. Казалось, одно слово может оглушительно разбить её звоном сотни осколков. Макс несмело прошёлся по комнате, остановился в центре, с интересом рассматривая высокие потолки и опоясывающие карниз второго этажа балюстрады. Эвелин так и осталась возле дверей. Жозефина, бегло осмотрев окружение, подошла к окну, с которого, как, вероятно, и во всём доме, открывался вид на стриженые кусты и высокую стену, за которой и неба видно не было. Над тишиной прогремел Макс: — Почему ты не сказала мне? Его голос, незнакомый и охрипший на холодном морском ветру, показался вдруг Жозефине таким родным. Как же давно она его не слышала! Макс бросил эти слова в пустоту, не обращаясь ни к кому конкретно, между тем Эвелин тут же отозвалась: — Ты бы мне не поверил. — Не поверил бы, — согласился Макс. Он прочистил горло, и к нему вернулась привычная мягкость и веселость. — Что же, вот и Оствик. Лучше закончить всё как можно быстрее и вернуться домой. Натянутая струна напряжения ослабла, вернулась привычная непосредственность, словно все одновременно с облечением выдохнули. — Тут недалеко Киркволл, — усмехнулся Дориан. — Варрик, у тебя есть прекрасный шанс сбежать. Варрик хохотнул, Кассандра с недоверием покосилась на него, но обратилась к Максу: — Что нам нужно сделать? — Закрыть разрывы вокруг Оствика. Их, кажется, штук пять. Тогда Тревельяны возможно даже отпустят нас с миром. — Макс! — Не шипи на меня, Эв, — весело сказал он и перевёл взгляд на Варрика: — Кстати, если справимся быстро, можем проехаться и к Киркволлу. У них в лесах есть пара разрывов. Так что ты подумай над советом Дориана. — Ну уж нет, Снежок. Как я могу пропустить такое зрелище с Корифеем? — Кстати о зрелище, — Макс с опаской окинул взглядом второй этаж, оглянулся на Эвелин, та в ответ пожала плечами. — Впрочем, это долго ждать себя не заставит. Нужно всё сделать как можно скорее. — Сделаем, Макс, — заверила его Кассандра. — И лучше нам успеть в Халамширал к императрице, — сказала Жозефина. — Если, конечно, мы не хотим потерять Орлей. Все согласно закивали. Макс поднял взгляд и посмотрел на неё так, будто только что узнал, что она отправилась с ними. Жозефине ужасно захотелось выдать какую-нибудь колкость по этому поводу, но она не успела. Выражение Макса резко изменилось, став серьёзным и ледяным. Он выпрямился и, не оборачиваясь, громко произнёс: — Здравствуй, Роб. За одной из тёмных арок послышались размеренные шаги. На свет вышел беловолосый мужчина, один в один с картины в холле. Высокий, в расшитом сюртуке. Волосы его растрёпанными прядями небрежно лежали на голове, а взгляд узких глаз был полон сердитого недовольства. — Любишь ты всё портить. Макс ответил, устало: — Прости, что не участвую в твоих ребячествах. Но если хочешь подкрасться, то делать это нужно тихо. — Учту, — процедил тот. — Рад тебя видеть, — бесцветно сказал Макс. — Выглядишь… — он осмотрел Роба с ног до головы и пожал плечами: — Да как обычно. Лучше всего Оствика. — А ты слишком серый. Что, не ладится? — Роб, давай без этого. Все мы знаем, что ты сейчас посоветуешь, — вмешалась Эвелин, стыдливо глянув в сторону остальных. — Как скажешь, сестрица, — усмехнулся тот, заиграв ямочками на щеках. — Как путешествие? Пока Варрик, Дориан и Кассандра, собравшись у окна, тихо переговаривались между собой, не желая мешать, Жозефина в раздумьях переводила взгляд с Роба на Макса. И не находила ни одного сходства. Высокие скулы, ямочки на щеках, искорки в глазах — в отличие от Роберта, всё это не имело никакого отношения к Максу. Приехав в Оствик, он, казалось, постарел на несколько лет. В памяти воскрес его извечно беззаботный смех, а теперь не было и тени улыбки. Неужели вся его уверенность и беззаботность — лишь напускное? И что, в таком случае, он старается скрыть? Или это простая усталость от путешествия, боя и этой встречи? Будто услышав эти мысли, Макс качнул головой и поймал её взгляд. Усмехнулся ободряюще, вновь став тем, кем был до этого, словно спрашивая «так лучше?». «Не лучше. Никому не может быть лучше, скрывая настоящего себя под маской». Подумав об этом, Жозефина ужаснулась. Смысл всех сказанных ранее Максом слов вдруг стал предельно ясен. Стало понятно всё, что он хотел донести, о чём спрашивал, что так нравоучительно советовал. Лёгкая усмешка Макса стала совсем искренней, и Жозефина только сейчас поняла, что слишком долго тонет в его бесцветных глазах. Разорвав взгляд, она поспешила примкнуть к разговору остальных, который часто прерывался, а Кассандра, Варрик и Дориан вслушивались и бросали любопытные взгляды в сторону Тревельянов. — Занятно, — отвечала Эвелин о своём путешествии. — Усыпанный снегом Скайхолд прекрасен, а люди Инквизиции… тоже прекрасны. Роб обернулся, усмехнулся ехидно: — Ты не хочешь нас представить? — Конечно, — Макс поднялся, окинул широким жестом затихнувших друзей и произнёс: — Леди Монтилье, посол Инквизиции. Варрик Тетрас, Кассандра Пентагаст и Дориан Павус. Моя свита и друзья, — он указал таким же жестом на Роба. — Роберт Тревельян. Мой старший брат и наследник Оствика. — И любимый сын, ты забыл сказать. — И любимый сын, — покорно повторил Макс. — Подчеркнуть три раза во всех документах. Роберт хотел что-то сказать, но Эвелин перебила: — Ник, — радостно воскликнула она, глядя наверх. — Что ты там стоишь, иди сюда. Посмотри, Макс приехал. Все обратили взгляды наверх. На втором этаже, едва подойдя к ограждению, за гостиной наблюдал Николас, лицом такой же угрюмый, как на картине, и, казалось, совсем пустой. Кроме глубокой складки между бровей не было в нём ничего примечательного. Однако ему, в отличие от Роба, и Макс и Эвелин были рады. — Мда, — насупившись, пасмурно проговорил он. — Я просто счастлив. Сказав это, Николас отступил в тень и исчез из виду. Улыбка Эвелин сменилась недоумением, Макс обеспокоенно выкрикнул: — Ник, ты чего это? — не дождавшись ответа, он обернулся к Роберту. — Что это с ним? — Да забудь ты про него. Этот мрачный недоумок сам заявится, — отмахнулся тот и, подойдя к окну, стал между Кассандрой и Жозефиной, обхватил их за плечи: — Знаешь, Макс, а ты не такой уж и простак, как я думал. Вон какие чудесные цветы посетили наш сад. Кассандра взглянула на него с откровенной неприязнью, однако Роберт не был отвратителен внешне. Всё это исходило из его души, будто чёрная липкая масса, коснувшись которой никогда не отмоешься. — Я видела ваш сад, — ответила Жозефина, — и цветов там нет. Роберт рассмеялся. — Ну надо же, с шипами! Просто настоящая роза. Кассандра недовольно скинула с себя тяжёлую руку, но Роберт и не заметил этого. Он провёл кончиками пальцев по щеке Жозефины, снова усмехнулся — Надо же и какой цвет волос… удачный. — Слушай, — резко начал Дориан, — а ты не… Закончить он не успел, прерванный разлетевшимся металлическим звоном. Роберт отпустил Жозефину, медленно обернулся и отшатнулся от нацеленного ему в горло острия меча не Макса — Инквизитора. «Не Инквизитора, — пронеслось в голове Жозефины. — Кого-то ещё.» Но кто именно был сейчас перед ней, она понять так и не смогла. — Я Инквизитор, Роб, — железно заговорил Макс в ответ на его недоумение. — Со мной приехало пол сотни человек. Около двадцати из них — женщины, и ещё две в моей свите. За скольких из них мне нужно попросить, чтобы ты перестал меня позорить? Глаза Роберта сузились, а на лице засияла улыбка, которая была Жозефине знакома. Именно так выглядят праздные аристократы считающие, что весь мир принадлежит только им. Улыбка вседозволенности. — Надо же, — протянул он. — У щенка выросли зубки. — Жаль, что у любимого волчонка они никак не вырастут, — процедил Макс. Взгляд Роберта потемнел, а улыбка скривилась, превратившись в оскал. — Что ты сказал? Ты приехал в мой дом и смеешь угрожать мне? — он взмахнул рукой и откинул от горла клинок. — Ну что ты, — примирительно сказал Макс, пряча меч в ножны. — Вот только скажи мне, великий сын великого лорда, где ты был, когда Оствик раздирали демоны? Где ты был, когда наша сестра преодолевала горы в поисках помощи? Где ты был, когда даже отец вышел на поле битвы? — он развёл руками, стараясь ухватить комнату целиком. — Что ты делал, Роб? Ел? Пил? Спал? Сколько женщин прячутся в шкафах по всему поместью? — Больше, чем ты видел за всю жизнь, — огрызнулся тот. — …сколько внуков нашего отца разгуливает по Оствику? — Пусть эти портовые девки попробуют доказать, — с какой-то гордостью ответил Роберт. — Ну да, конечно, — всплеснул руками Макс. — Удачный цвет волос, — он устало потёр лоб и добавил: — Мы с Эвелин спасали Оствик, пока ты… — Я наследник. Я будущий тэйрн. А тебе лучше заткнуться и быть благодарным за то, что тебе позволили снова войти в этот дом. Думаешь, изменил картину, и теперь тебе всё позволено? — Лучше уж никакого тэйрна, чем такой, как ты. Что ты можешь дать Оствику? Да ты пропьёшь его в первом же кабаке! — Уж не хочешь ли ты сказать, что был бы тэйрном лучше меня? Хочешь повесить на себя ещё и измену? А если даже и так, то какой ты по счёту? — Роберт покосился на Эвелин. — Даже если ты окажешься прав в вашем вечном споре, то ты третий. Или четвёртый? Пятый? — Хватит! — вклинилась между ними Эвелин с видом разъярённой воительницы. — Хватит, я сказала! Вы только позорите себя перед гостями. Роб, сколько можно? — Прости, Эв, — в один голос ответили Макс и Роберт, отходя друг от друга. Эвелин гневно смотрела на одного, затем на другого, в итоге выдохнула, пригладила волосы и отошла. — Не трону я твоих девок, — сломался под её взглядом Роберт и тут же усмехнулся: — Сами ко мне прибегут. Макс вздохнул, решив не отвечать на колкость. — Не нужен мне твой трон, — потирая лоб, сказал он. — Я хочу всё быстрее закончить и уехать. Оствик никогда не был моим домом. Надеюсь, это ты в состоянии понять. — Знаешь, если бы вы с Эвелин не были близнецами, я был бы уверен, что ты приблудыш. — Я бы тоже этого хотел. Всё лучше, чем в родстве с тобой. — Какая же ты… Договорить он не успел. По стенам залы эхом прокатилось громогласное: — Роберт! — Ярвас Тревельян быстрым шагом пересёк комнату, остановился напротив. — Роберт, что ты позволяешь себе при гостях Оствика? — Прости, отец, — ссутулился тот под властным взглядом. — Был неправ. Прошу прощения… Инквизитор. Макс едва заметно кивнул, вновь побелев как полотно. На сына Ярвас Тревельян злился недолго. После ужина, сытного, но тихого до металлического скрежета вилок о фарфор тарелок и до одури неловкого, в гостевом крыле предоставили комнаты. Ярвас лично предложил Максу остановиться в его старой комнате в семейном крыле тэйрна, на что тот, ни дрогнув ни одной мышцей лица, ответил: — Благодарю вас, лорд Тревельян. Но место Инквизитора рядом с Инквизицией. Доброй ночи. Сказав это, Макс, не оглянувшись ни разу, отправился по коридору к себе. Ярвас одобрительно кивнул, провожая его взглядом. По пути в комнаты Макс долго извинялся за поведение своих братьев, и немалых усилий стоило убедить его, что всё в порядке. Жозефине предоставили комнату в конце коридора. Гостевые покои, как и всё крыло в целом, разительно отличались от остального дома. Строгость, выдержанность и приятные светлые тона осталась позади, здесь же господствовали золотые и ало-пурпурные оттенки, ломились от нагруженной лепнины карнизы, висели картины в широких рамах. Комната Жозефины блистала роскошью. Даже в Антиве её покои были скромнее. Но, несмотря на лоск, всё это казалось напускным и громоздким, словно их изо всех сил старались впечатлить. Подойдя к окну, Жозефина отдёрнула два слоя тяжёлых штор, прежде чем рассмотрела открывающийся вид. Из окна была видна пышная зелень, которая вероятно некогда была частью прекрасного сада, раскинувшегося за особняком. Теперь в этом саду было пусто, не было даже скамейки — лишь трава, деревья и кусты. Монолит стены здесь был значительно дальше от окна, нежели в гостевой. От угла особняка до стены виднелась в темноте ночи высокая садовая ограда с узким парапетом посередине, подпираемым от земли маленькими колоннами, и уходившая от него вверх витиеватыми завитками железа. Это ещё больше укрепило мнение Жозефины о том, что когда-то на этом месте был сад, который, похоже, очень любили. Инквизиция уехала рано, и она осталась одна в гостевом крыле. Поместье было наполнено тишиной и, разгуливая среди этого молчания, Жозефина не могла ни сравнить его со своим домом в Антиве. Там всегда было полно звуков, играла музыка альта или рояля, слышался топот ног младших братьев, рассуждения вслух Иветт. Здесь всё казалось мёртвым или ужасно напуганным, притаившимся в уголках и опасающимся выйти на свет. Вечером к ней заглянула Эвелин. На серебряном чайном подносе теснились фарфоровые чашки, маленький чайник и куча всего съестного, будто она захватила сразу всё, что было. Проведя день в одиночестве, Жозефина была рада компании, Эвелин же заметно нервничала. — Прекрасный чай, — старалась смягчить напряжение Жозефина. — Моя подруга в Орлее готовит похожий, только с мятой. — Это традиционный рецепт Вольной Марки. И там должна быть мята, но я давно её не кладу. Макс говорит, что её запах напоминает ему храмовников. — Правда? Никогда бы не подумала. Жозефина подошла к окну, у которого сидела Эвелин. В Скайхолде она бы окинула взглядом чернеющий сумерками горизонт, сейчас же взгляду пристала лишь тёмная зелень листвы. — Здесь когда-то был сад, верно? Эвелин подняла голову, взглянула на вид из окна. — Да, — качнула головой она. — Да, когда-то здесь был сад. Мамин сад. Не самый большой, но очень красивый. Видишь эту изгородь? — Эвелин указала на тянущиеся вверх витиеватые пики. — Она поднимается до второго этажа. За них раньше цеплялась лоза. Раз в год она зацветала, такими мелкими белыми цветами. Сейчас эта изгородь похожа на клетку. Когда мама умерла, отец сравнял все её сады с землёй. Земля поросла травой, и пара садовников стараются не запускать это место. Вряд ли кто-то смог бы ухаживать за садом, лучше её. — Извини, — стушевалась Жозефина. — Я не хотела. — Нет, это ты извини, — Эвелин поднялась. — Хожу здесь, докучаю тебе разговорами. У тебя и без меня хватает забот. — Например, как не сойти с ума от скуки и одиночества, — усмехнулась Жозефина. — Да уж, здесь такое бывает, — Эвелин улыбнулась и согласно кивнула своим мыслям. — Ладно, тогда загляну к тебе завтра. Она и вправду пришла на следующий день и едва ли не за руку вытянула Жозефину из гостевого крыла с намерением показать особняк. Настроение у Эвелин было самое радостное, и несмотря на неловкость Жозефина не смогла отказаться. Эвелин водила её по большим со вкусом обставленным гостиным, длинным залам, убранной столовой, пестревшей корешками старинных книг библиотеке. Она говорила без умолку, а лицо её светилось такой радостью, что Жозефине нетрудно было понять простую истину — Эвелин просто не с кем было поговорить. И от того слушала она её с интересом, всё больше увлекаясь в разговор. Среди прочего Эвелин провела Жозефину через широкий коридор, ведущий в приёмную Ярваса. Стены этого коридора были увешаны десятками портретов всех правящих Тревельнов и их наследников. Особенно Эвелин гордилась наличием среди этого собственного портрета: не наследница, а всё же в холле. В конце коридора на одном из этажей Эвелин вдруг остановилась. Она долго о чём-то размышляла, а после заговорила серьёзно: — Макс тебе доверяет? Жозефина не ожидала такого вопроса и понятия не имела, как на него ответить. — Я не знаю. Надеюсь, что да. Эвелин ответ устроил. Она коротко кивнула и подошла ближе к стене. — У каждого в этом доме есть секреты. У отца, у Роба, даже у Макса. Это — мой. И наш общий. Она ударила плечом стену, та в ответ тихо и жалобно скрипнула, и на этом месте возникла дверь. Не было на этой двери ни петель, ни ручки, а со стороны коридора её хорошо маскировало красное дерево с вырезанными в нём пилястрами. Комната оказалась просторной, но отнюдь не пустой. В нос ударил запах сырого камня. Сквозь прорехи тяжёлых серых штор прорывались солнечные лучи, внутри которых мелко клубилась пыль. Судя по остаткам отделки, когда-то эта комната имела прекрасный вид, но сейчас гостей встретили обшарпанные, почти голые стены. Именно так выглядели комнаты годами пустующего Скайхолда. В центре стоял длинный стол. Дерево на столешнице местами вздулось и потрескалось, но в целом выглядел он добротно. Под ним кипой громоздились книги в изящных переплётах с золотыми тиснёными буквами или вовсе без обложек. У арочных окон вразброс стояли ящики, укрытые покрывалами. Но самым необычным здесь были картины. Тревельяны явно придавали картинам особую значимость, но здесь их было куда больше, чем во всех остальных частях поместья. Впрочем, эти явно чем-то не угодили своим хозяевам. Полотна неровными стопками покоились вдоль стен по обе стороны от входа, сохранив свои золочёные рамы. Некоторые стояли, подпирая стену, но в основном это были уже не картины, а жалкие остатки холста, висящие на изуродованных временем рамах. — Занятно, — разлетелось эхом по комнате, и Жозефина заговорила тише: — Не думала, что здесь найдутся такие места. Эвелин прикрыла дверь, прошла вперёд и уселась на стол. — Да уж. Эта комната могла бы стать чем угодно, а стала в итоге, — она пожала плечами, — складом нашей истории. Я подумала, тебе будет интересно увидеть что-то настоящее, а не только богатство и роскошь, которыми отец старается всех впечатлить. У стены, прямо напротив Эвелин, стояла картина по размерам своим такая же, какая встречала гостей в холле особняка. Жозефина с интересом рассматривала её, всё больше понимая, что люди на ней ей знакомы. Ярвас Тревельян, гораздо моложе, с незнающими седины волосами, всё так же возвышался над всеми. По правую руку от него пухлощёкий Роб, высокий, но ещё не такой широкоплечий, как сейчас. С левой стороны всё так же Ник. Кажется, он рос, но в лице не менялся. Рука тэйрна комфортно лежала на спинке стула, на котором с сердитым видом взирает на любопытного смотрителя розовощёкая Эвелин. Рядом с ней, — и тут Жозефина не смогла сдержать улыбку, — ужасно серьёзный Макс. Белоснежные концы его чуба доставали до кончика носа. Казалось, Макс готов был недовольно надуться и сдуть надоедавшую прядь с лица. Это полотно выглядело куда как складнее того, что Жозефина видела раньше. Причиной тому было присутствие леди Натали. С ней картина казалась законченной и величественной. Натали Тревельян была красива: блондинистые косы, ярко-синие глаза, сдержанная улыбка — всё это лучше серебряных украшений и богатого платья подчёркивало в ней аристократку. Вот только на общем плане выглядела она слишком молодо и, если бы не стояла на одном уровне с Ярвасом, её можно было бы принять за погодку Роба. — Леди Натали очень красива, — озвучила мысли Жозефина. — Только очень уж молодая. Роберту и Николасу здесь, кажется, больше шестнадцати. — Робу семнадцать, Нику пятнадцать. Но ты права. Отец всегда приказывал изображать маму моложе, чем она была. В его кабинете висит огромный её портрет, там она едва старше, чем здесь. Уж не знаю, зачем ему это. — Может, хотел увековечить жену вечно молодой? Эвелин пожала плечами. — Может. Но я бы так не хотела. Но не одной леди Натали отличались полотна. Что-то казалось неправильным в этом каскаде белоснежных волос, и Жозефине пришлось долго всматриваться, прежде чем разглядеть ещё одного человека. Справа от Макса ярким пятном выделялась девочка лет двенадцати. Она была копией леди Натали, даже серые глаза её отливали голубизной. Во взгляде плескался задор, а на губах играла тонкая полоска улыбки. Теперь картина точно казалась полной. Подойдя ближе, Жозефина разглядела в углу надпись: «Семья тэйрна Тревельяна. 9:20 Века Дракона». — Эвелин, — осторожно начала Жозефина, не зная, как лучше спросить, — а кто это… рядом с вами. Эвелин подняла голову, проследила за её взглядом и долго смотрела на полотно, рассматривая лица и непонимающе хлопая глазами. — Справа от Макса. — А, это Элизабет, — наконец ответила та и, заметив недоумение, пояснила: — Элизабет Тревельян. — Ваша сестра? — уточнила очевидное Жозефина. Никогда раньше она не слышала об ещё одной дочери Ярваса Тревельяна. Нахмурившись, Эвелин испытующе смотрела на неё. Под этим взглядом Жозефина чувствовала себя идиоткой, которой пытаются растолкать нечто очень простое. — Создатель милосердный, ты не знаешь, — глаза Эвелин расширились в ужасе, а от лица отхлынула краска. — Макс меня не простит. — Но что в этом такого? — в смятении произнесла Жозефина. — Я думала, вам всё известно. Советникам-то уж точно. А вы… Я думала… Эвелин задыхалась под потоком слов. Резко вдохнув и выдохнув, она замолчала, закусив костяшку пальца. — Эвелин, — осторожно начала Жозефина, — я ведь не только в Инквизиции служила. Я была на службе в Орлее и Антиве, я знаю целые поколения знатных родов, но об Элизабет ни одного слова, нигде, никогда. Жозефина понимала, что чрезмерно любопытничает, но очень уж манила её эта тайна, будто разгадав её, сможет понять всё, что происходит в доме Тревельянов. И самого Макса. — Ещё бы, — хмыкнула Эвелин и посмотрела на Жозефину: — Обещай не говорить Максу о том, что я тебе рассказала. — Обещаю, — кивнула она и скрипя сердце добавила: — Но ты можешь не рассказывать, если это что-то очень тайное. — Я расскажу, — после долгой паузы заговорила Эвелин. — Эта картина была написана в 9:20, и она последняя, где мы все вместе: мама, отец, Роб, Ник, Элиз, я и Макс. Спустя пару месяцев Ник очень обидит Элиз. Кажется, он что-то ей сказал, я плохо это помню. Она придёт плакать в свою комнату и, — она помедлила, будто размышляя, стоит ли продолжать, — с потолка пойдёт снег, стены покроются льдом, дверь замёрзнет. В тот день мы поняли, что она… родилась с даром. — И её отправили в Круг, — понимающе закивала Жозефина. — Маг в семье Тревельянов, — фыркнула Эвелин. — Ты и представить не можешь, в каком бешенстве был отец. Элиз вывезли той же ночью, мы даже не поняли ничего. Её заперли в нашем Круге, чтобы весть о дурной крови Тревельянов не просочилась дальше его стен. Отец лишил её титула и фамильного имени, благо с цветом волос ей повезло. Иначе посадили бы в подземелье, подальше от людских глаз. Все упоминания о ней были стёрты, будто никогда и не было никакой Элизабет. Уничтожили даже, — она всплеснула руками, окидывая взглядом стены, — её комнату. Поэтому ты никогда и не слышала об Элизабет Тревельян. — Это её комната? — огляделась вокруг Жозефина. — Была ею когда-то. Теперь это склад ненужных картин и всего того, что я сюда принесу. Нужные хранятся в другом месте. Жозефина долго молчала, размышляя. — А где Элизабет сейчас? — спросила она. — После восстания к магам начали относиться по-другому. Разве не могла она вернуться домой? Эвелин взглянула на Жозефину снисходительно. В глазах её было полно тоски. — Ты совсем не знаешь отца. Он бы её и на порог не пустил, пожелай она не вернуться — просто прийти. Она больше не дочь для него. — Значит, она сейчас в Круге? — Нет, — ответила Эвелин совсем тихо. — Не в Круге. Спрашивать ещё раз нужды не было. На потемневшем лице Эвелин отразилась горькая скорбь, и всё стало понятно без слов. — Извини, — поспешила Жозефина. — Извини, я не знала. — Это не моя боль, — ответила Эвелин. — Я её не знала, видела последний раз в восемь лет. Даже не помню, как она выглядела. — Но Макс служил в Оствике, — начала складывать мозаику Жозефина. — Служил. Они были дружны. И, прежде чем ты успеешь надумать себе Создатель знает что: Элизабет не была одержимой, храмовники не придали её позорному мечу. Просто… Так получилось. И не ищи в этом связи с Максом. Эвелин смотрела так грозно, что Жозефина невольно закивала, оставляя рассуждения в стороне. — Так странно, — протянула она, рассматривая картину. — Элизабет так выделяется среди вас. — Волосами, да? — подхватила Эвелин. — Необычно видеть не белоснежного Тревельяна? Но для Элизабет это было неудивительно, она же маг. — Разве это что-то меняет? Эвелин с задором посмотрела на неё, собираясь, кажется, оседлать своего любимого конька. — У нашей семьи есть легенда, будто очень давно, ещё до Андрасте, все Тревельяны были магами. Но, увидев, какую опасность для мира таит в себе эта сила, они решили избавиться от неё и обратились за помощью к ведьме. Ужасно древней и могущественной. Та согласилась, но вместе с магией выжгла наши волосы и обесцветила глаза, сказав, что это плата за то, что мы отказались от дара Создателя. Но раз в несколько поколений колдовство ведьмы ослабевает, и рождается маг, который не носит в своём облике этого клейма. — Занятно, — качнула головой Жозефина. — И вы в это верите? — Только я. Остальные считают это глупостью. Но посмотри, — Эвелин кивнула на картину, — у нас даже доказательство есть. И не говори мне, что это совпадение. Жозефина спорить не стала. Легенда и правда выглядела красиво, но едва ли правдоподобно. — Почему здесь так много картин? — попыталась сменить тему она. — Картины, — тоскливо протянула Эвелин. — Раньше на них просто увековечивали семью тэйрна. Наш дед превратил это в культ, а отец продолжил. Сейчас на них изображены те, кто этого заслужил. Кто служит на благо семьи, кто не запятнал честь. — Кажется, посыл довольно благородный. — Да, возможно так и было сначала. Эвелин соскользнула со стола, долгим взглядом осмотрела картину, затем, схватившись обеими руками за раму в ближайшей стопке, вытянула другую и перевернула. Всё это стоило ей больших усилий, громоздкая рама тяжело поддавалась её тонким рукам, но помощи Эвелин не просила. — Я уже говорила, эта картина была последней, где мы все вместе. Спустя неделю после отъезда Элизабет в холле уже висела эта. Жозефина подошла. Полотно было точно таким же, как предыдущее: те же позы, лица, улыбки. Только Элизабет на нём уже не было. Стул с Эвелин переместился в центр, а рука тэйрна на его спинке приобрела неловкий изгиб. — Это… Жестоко, — обронила Жозефина. — Отец отрёкся от неё, а на картинах не изображают изгнанников. — Эвелин вытянула ещё одну картину. — Их меняли каждые несколько лет. Не всё же нам быть детьми. Те же места, те же позы, но лица куда как серьёзнее. Постаревший Ярвас, повзрослевшие дети. На тонкой фигуре Эвелин появились украшения. В руке Роба возник меч. Макс выглядел нескладно, будто художник просто вытянул его детский образ, наложив поверх острые черты. И только леди Натали не изменилась вовсе. Эвелин достала следующее полотно, осмотрела критичным взглядом и, фыркнув, отбросила в сторону. Отказавшись от помощи, полезла за следующим, поднимая вокруг клубы пыли. — Потом с полотна исчезла мама. Ник до сих не простил это отцу. Пропасть зияла распахнутой пастью между Ярвасом и Робертом. Лица изменились, вытянулись, повзрослели. Седина укрыла голову Ярваса. Черты Роба и Ника смешались на лице Макса. Хомут самоцветов тянул Эвелин вниз. Эвелин отошла, задумчиво глядя на лежащие на полу картины. Долго молчала, прежде чем заговорить: — Отец поступил жестоко с Элизабет. Но не только с ней. Она долго искала нужную ей картину, перебирая стопки. Поднимая за угол рамы, она смотрела на дату в углу и, хмурясь, мотала головой в ответ своим мыслям. Наконец, найдя нужную, Эвелин не бросила её на пол, а приставила к стене. Тяжёлая картина поддалась только с подачей рук Жозефины. — Тридцать пятый год, — прочитала Жозефина вслух. — Что в нём такого особенного? Подняв взгляд на полотно, она сразу поняла, что не так. Картина выглядела ещё более пустой чем та, что висела в холле. Кисть умелого мастера идеально попала в черты лица Роберта, Николаса, Эвелин и Ярваса. Макса среди них не было. — Но почему? — обернулась Жозефина. — Прихоть тэйрна, — пожала плечами Эвелин. — Не был достаточно хорош для этого. Достаточно… идеальным. У нас уже много лет есть поговорка: «что мы можем сделать, чтобы изменить картину?», — подумав, она добавила: — Отец убрал Макса не за то, что он сделал. Ему было на это плевать. Он сделал это потому, что Макс не послушался. Он ушёл из храмовников, отрёкся от Создателя, и, как говорил отец, запятнал честь семьи, смешал имя Тревельянов с грязью. За то, что осмелился пойти ему наперекор, вернулся домой, после связался с пиратами, затем с армией Оствика. За всё сразу. Но не за то, что стало причиной всему этому. — Но Макс поехал на Конклав от имени Тревельянов. — Конклав, — протянула Эвелин. — Макс так радовался, когда узнал, что отец отправляет его. Только и говорил, что о возвращающимся доверии. Я так и не сказала Максу о том, что он в этой поездке — лишь декорация, а все вопросы будут решать другие Тревельяны. Впрочем, он и сам скорее всего знал это. — Но почему тэйрн не послал Роберта? — Любимого сына? Отец ни за что не отпустит его из Оствика, — предугадав следующий вопрос, Эвелин продолжила: — Ник слишком замкнут, вряд ли он что-то мог сделать. Меня хотели отправить с Максом, но отец передумал в последний день. Эвелин поджала губы, прошлась широким шагом по комнате. Обида всё ещё терзала её. — Но ведь сейчас Макс на картине есть, — задумчиво протянула Жозефина. Эвелин остановилась. Ритмично похлопала по широкой раме одной из картин. Огладила плечи. — Отец пять лет с ним не разговаривал. Ни слова, ни кивка, ни взгляда. Он даже слугам приказал обращаться к нему, как к черни, — она коротко усмехнулась. — Смешно. Теперь эти же слуги кланяются ему до земли. Отец вернул ему титул, изменил картину, даже снова назвал своим сыном совсем недавно. Только… только когда он… — Только когда Макс стал Инквизитором? — догадалась Жозефина. Эвелин молча кивнула. Прошло немало времени, прежде чем она снова заговорила: — Художник даже не знал, как он выглядит. Смешал лица Роба и Ника, и ты видела, что получилось. — Это ужасно, — только и смогла ответить Жозефина. — Это ужасно, — подтвердила Эвелин. Она вновь уселась на стол и задумчиво поскребла ногтем угол столешницы. Тонкий слой краски и дерева хлопьями осыпался на пол. — Но знаешь, Макс не заслужил этого. Он имеет право на такую жизнь, какую сам выберет. Он один из всех нас осмелился перечить отцу. Лучшего брата нельзя и представить. Макс меньше всех похож на Тревельянов и этим лучше всех нас. Не думай о нём плохо, ладно? — Почему ты… — Может я и кажусь глупой, но думать умею, — улыбнулась Эвелин. — Ты называешь его Максом. Я бы могла списать это на дружбу, но ты не похожа на его своевольных друзей, а положение обязывает называть его Инквизитором, особенно при таком малознакомом госте, как я. И ещё я вижу, как ты смотришь. А Макс очень не хотел брать тебя с собой. Вероятно, из-за нас. Ваше знакомство с Робом вышло не лучшим образом. Я несу чушь? — Да, — выпалила Жозефина, — то есть нет. Вернее… Эвелин звонко рассмеялась. — Можешь не отвечать, я всё равно никому ничего не скажу, — она посерьезнела. — Я мало того, что тебя заболтала, так ещё и смутила. Но спасибо, что поговорила со мной. Эвелин спрыгнула со стола и направилась к выходу. Жозефина оглядела лежащие на полу картины. — А их не нужно убрать? — Снова таскать эту тяжесть? Ну уж нет. Отец сюда не заходит, а слуги, — Эвелин пожала плечом, — слугам всё равно. У меня под окном целый ящик лириума спрятан. Лет пять уже там стоит. — Ящик лириума? — Жозефина обернулась к окну. — Ну да. Остался ещё с тех времён, когда Макс только от храмовников пришёл, — она вдруг в недоверии сощурилась. — А что? — Нет-нет, ничего. Просто интересно. Жозефина быстрым шагом прошла к двери, но Эвелин осталась на месте, задумчиво нахмурившись. — Что ты знаешь? — резко поинтересовалась она. — Почти всё, — решила не увиливать Жозефина. — Макс отдал мне пузырёк на хранение, рассказал, как всё было. Эвелин окинула её оценочным, почти ревнивым взглядом. — Интересно, — протянула она, и с её губ едва не сорвался вопрос, но вместо этого Эвелин выдохнула, бросив взгляд на окно. — Он назвал тот пузырёк последним, так? — Верно. — Естественно, он был не последний, — живо всплеснула руками Эвелин. — А если бы он не справился? Разве могла я подвергать Макса такой опасности? Я натаскала сюда целый ящик этой отравы. Самое страшное, что с ним может случиться, это вновь скатывание в эту пропасть. Я не буду спрашивать, почему он рассказал всё и отдал пузырёк тебе, но спасибо, если ты смогла его от этого уберечь, — помедлив, добавила: — Не говори ему об этом. Вообще не рассказывай ему ни об этой комнате, ни о нашем разговоре, ладно? Жозефина заверила, что никому ничего не расскажет. Покинув комнату, Эвелин закрыла дверь так, что даже стыка в месте соприкосновения её со стеной не осталось. Следующие два дня Жозефина провела в гостевом крыле. Эвелин часто заходила, приносила чай и они всё болтали о ерунде. Вести от Макса приходили скупые: разрывы вокруг города закрыты, осталось лишь изничтожить разбежавшихся по лесам демонов. В этих рейдах принял участие сам тэйрн, и Эвелин стала чувствовать себя явно свободнее. Она показала Жозефине зелёные лужайки, бывшие некогда цветущим садом, и даже осмелилась заглянуть в кабинет отца, где и вправду на всю стену расположился портрет совсем молодой Натали Тревельян. В один из таких дней, устав сидеть в комнате, Жозефина осмелилась выйти в холл в одиночку. Она долго рассматривала странное смешение лиц на картине, едва не заплутала в пустых гостевых и уже собиралась возвращаться, когда расслышала тусклые переливы мелодии. В тихом и безмолвном доме Тревельянов музыка казалась чем-то чуждым, неправильным, заблудшим. В коридоре, прислонившись к стене, стояла Эвелин и с восторженной улыбкой смотрела наверх. Увидев Жозефину, она приложила палец к губам и поманила ближе. — Красиво, правда? — прошептала она. — Я так давно не слышала, как он играет. — Это Макс? — не смогла скрыть удивления Жозефина. — Конечно. Мама обучала нас музыке. У меня совсем нет способностей, а вот у него всегда получалось. Скрипка не надрывалась, застенчиво переливала мелодию. Жозефина почти видела, как смычок едва касается струн, высекая ноты. Макс играл не идеально, иногда сбиваясь и редко фальшивя, но и в этом был свой особенный шарм. Прекрасная мелодия не всегда должна быть идеальная во всём. — Отец никогда не одобрял этого. «Это занятие не для мужчин», говорил он, — Эвелин усмехнулась. — Как будто его кто-то слушал. Мелодия вдруг оборвалась напряжённой тишиной. Эвелин закусила губу и долго всматривалась в потолок молящим взглядом, пока музыка снова не заиграла. — Пойдём, — едва слышно сказала Эвелин, увлекая за собой Жозефину, — попрошу его что-нибудь сыграть. — Ты уверена, что это хорошая идея? — Он сбежит, только если услышит нас раньше времени. А так ему от меня не отделаться. Они осторожно поднялись на второй этаж, где из распахнутых широких дверей вырывались раскаты музыки. Жозефина и Эвелин остановились на пороге, не решаясь пройти дальше. Музыкальная комната была просторной и светлой, стены её многократно отражали все звуки. Белоснежный рояль в центре блестел в лучах солнца, в углу тихо притаилась арфа. Макс стоял у окна, спиной к двери, каскадом разливая мелодию. Не скованная рядами стен и этажей музыка здесь была звонче, насыщеннее, натуральнее. За всё пребывание Жозефины в Оствике поместье Тревельянов не казалось ей ещё таким живым, а Макс — таким свободным. Мелодия плавно оборвалась, Макс опустил скрипку, едва повернул голову в сторону. — Ну и что ты там стоишь? — он обернулся, скользнул по Жозефине равнодушным взглядом. — А, это ты. Дай угадаю: Эвелин притащила тебя сюда, а сама сбежала? Жозефина обернулась. Рядом с ней и правда никого не было. — Любопытство — не порок, — сказал Макс, — но не делай так больше. — Не знала, что ты играешь, — отозвалась Жозефина, проходя в комнату. — Красиво. — Решил вспомнить былые деньки пока нет… В общем, без лишних ушей, — он вернул скрипку на место и поспешно добавил: — Ерунда это всё, а у меня ещё дела. Прощально кивнув, Макс быстро зашагал к двери. Жозефина подошла к роялю, осторожно провела кончиками пальцев по клапу, затем подняла, обнажив клавиши. Присев на край обитой бархатом банкетки, она мягко надавила на клавиши. Инструмент тут же отозвался музыкальным переливом. Макс остановился, нахмурился. Жозефина сыграла начало простой мелодии и вопросительно взглянула на Макса. Тот едва заметно покачал головой в ответ. Тогда она сыграла другую, но и её Макс не знал. Жозефина заиграла третью мелодию, и в этот раз Макс никак не ответил. Она продолжила мелодично перескакивать с одной ноты на другую, быстро перебирая тонкими пальцами по клавишам. Она едва не сбилась с ритма, когда рядом совсем неожиданно в такт её мелодии запела скрипка. Макс продолжал задумчиво глядеть в окно, умело смешивая скрипку с роялем. Жозефина даже не могла вспомнить, как называется эта мелодия и откуда она её знает. Звуки не разливались, не звенели переливами нот, не обрушивались каскадом — просто существовали. И всё меньше было это похоже на музыку. Это был разговор. Тихий разговор без слов и даже мыслей. Разговор двух противоположных душ, а не людей и умов. И в разговоре этом всё вдруг стало так ясно и чисто, честно и открыто, словно они знали друг друга всю жизнь. И вместе с тем в воздухе витало нечто, что нельзя понять или объяснить — только почувствовать. Оно, почти осязаемо, маячило вдалеке, манило вблизи. Протяни руку — дотронешься, схватишь, заберёшь себе. Мелодия завершилась. Жозефина последний раз легко коснулась клавиш. Макс опустил скрипку. — Ты довольна, Прекрасная леди? — со смешком спросил он, оборачиваясь к двери. Стоявшая на входе Эвелин кивнула, аплодируя. Лицо её ярче солнца сияло улыбкой. — Не знала, что рояль всё ещё настраивают. Ты чудесно играешь. Жозефина благодарно улыбнулась, закрывая клап. — Эв, — заговорил Макс, — я вообще остался, чтобы с тобой поговорить. — Ты хочешь сказать мне, что уезжаешь? — тоскливо протянула она. — Завтра утром. Наша работа закончена, и я не хочу оставаться здесь ни одного лишнего дня. — Я понимаю. Макс помолчал, ожидая продолжения, но его не последовало. — Вот так просто? — с недоверием спросил он. — Я же не могу тебя здесь держать. Да и я бы сама с радостью уехала. — У тебя недостаточно злости на отца, чтобы покинуть его. — Верно, — Эвелин подошла к окну, окинула взглядом двор. — Но впереди целый день, и я хочу, чтобы ты ещё мне сыграл. Пока отца нет. — Пожалуй, это я могу для тебя сделать, — усмехнулся Макс. — Уж будь добр, — Эвелин долго смотрела вниз, разглядывая заинтересовавшее её зрелище. — Смотри-ка. Кто-то очень хочет нас навестить. Макс, знаешь его? Внизу, у распахнутых главных ворот, двое стражников с гербом Тревельянов пытались выпроводить, судя по всему, солдата из числа армии Оствика. Тот уходить явно не собирался. Он размахивал руками, яростно пытаясь перекричать стражу. Макс подошёл к окну, присмотрелся. — Это Норт, — живо сказал он. — Нортон Молл. Командор армии Оствика. — А я думала, это один из людей отца. Это он командовал солдатами в битве с демонами. — Похоже на него. Норт всегда хотел настоящей битвы. Надеюсь, теперь он доволен. — Думаешь, ему нужен отец? — Нет, — покачал головой Макс. — Ему наверняка сказали, что тэйрна нет, а он слишком уж рьяно хочет попасть сюда. От ворот отделился стражник, направился ко входу в поместье. Нортон заметно расслабился, видимо, добившись своего. — Эв, — заговорил Макс. — А Роб в поместье? — Нет, — ответила та. — Понятия не имею, где он. — Ник? — Здесь. Но он не выйдет. Макс многозначительно глянул на Эвелин. Та согласно кивнула и поспешила прочь из комнаты навстречу стражнику. К воротам тем временем подъезжала часть отряда Инквизиции во главе со свитой Инквизитора.