burning the darkness out

If good things must come to an end We're not going out the same Because you can't just run from sadness When it gets too hard to stay [1]

      У Кайгаку лицо перекошено гневом, ненавистью и предвкушением вперемешку; Зеницу лишь строит изумленное выражение на симпатичной мордашке, когда видит вернувшегося с Окончательного отбора выжившего цугуко бывшего Столпа Грома, и растягивает губы в наивной улыбочке. Мастер Шихан всполошен и донельзя счастлив, он все норовит коснуться ученика, в действительности преодолевшего испытания финального этапа становления настоящим истребителем, чтобы убедиться, что вернувшийся парень – это не иллюзия, не выверт его уставшего подсознания, не чья-то злая шутка, а самый что ни на есть реальный Кайгаку, пришедший обратно целым и невредимым.       Цугуко смотрит на него с неоспоримым превосходством в глазах – почти так же, как смотрел на него в самом начале их знакомства, почти с той же эмоций презрения и отвращения, явно говорящей: «как вообще ты смеешь смотреть на меня», и Агацума невинно вскидывает брови, закусывает губу, глядит исподлобья надломленно и беззащитно, словно ему действительно нечего ему противопоставить, словно нет никакой губительной тьмы в ярко-желтых радужках, и все то, что было между ними, – это всего лишь воспаленное фантазия самого Кайгаку.       Зеницу несложно подыграть бахвалящемуся старшему ученику, – а теперь уже истребителю – он делает вид, что ему боязно, что цугуко после прохождения Окончательного отбора и правда приобрел какую-то особую силу, особую уверенность в себе, а посему получил возможность властвовать над Зеницу, у которого еще совсем недавно был под прицелом. Агацума чувствует, как будто бы они возвращаются в прошлое, – пока Кайгаку ожидает свой клинок ничирин и специальную форму охотников в додзе бывшего Столпа Грома, он забывает обо всем, что, казалось бы, происходило совсем недавно; больше у него нет никакого навязанного страха перед тьмой Зеницу, перед давлением его вязкой ауры, выкручивающей руки и ломающей ребра.       Зеницу сцеживает тонкую улыбку, змеящуюся по губам, в ладонь и, пока цугуко не видит, кидает на него острый, беглый взгляд, раскрывающий пасть голодной бездны. То, что Кайгаку неожиданно стал избирательно слеп и перестал видеть очевидное, никоим образом не отменяло того факта, что мрак струился по каждой клеточке тела Агацумы и утробно рычал, стоило только старшему ученику в очередной раз постараться зацепить его словесно.       Мастер Шихан, понятное дело, все свое внимание уделяет цугуко; конечно-конечно, как же не уделять, если Кайкагу, высокомерный, самовлюбленный и вернувший былую самоуверенность Кайгаку – его гордость, его наследие, заключенное в человеческую оболочку, самая большая отрада в жизни. Зеницу такое показательно контрастное отношение уже не трогает – он успел перенять от Джигоро Куваджимы все, что хотел, и единственный шаг, который отделял его от становления истребителем – это пресловутый Окончательный отбор, с которого недавно возвратился старший из учеников.       Больше всего его удивляет тот факт, что Кайгаку забывает и больше не вспоминает. Это даже в какой-то мере забавно, что ли, потому что в очередной раз доказывает несовершенство человеческой памяти, инструмента тонкой настройки, способного запросто сбить нужный параметр в случае воздействия каких-то внешних фактором. Для цугуко таким фактором становится его официальное посвящение в истребители – это событие перекраивает его сознание, разрезает лоскуты мыслей, выворачивает их наизнанку, сшивает по новой так, что не узнать-не догадаться-не додуматься. Из воспоминаний Кайгаку, затертых до дыр в особенно важных местах, напрочь исчезает обоснованный страх перед Зеницу – теперь Кайгаку чувствует себя властителем собственных эмоций и разума, ощущает себя всемогущим, словно прохождение Окончательного отбора дает ему новые силы, знания, преимущества.       Нет, насмешливо качает головой Агацума, видя, как бахвалится старший ученик то ли перед мастером Шиханом, то ли перед ним самим, никаких новых сил, знаний, преимуществ.       Ему хочется вбить в чужую глотку это бесполезное самодовольство, помноженное на заносчивость и непомерную гордыню, чтобы цугуко и пикнуть не смел, чтобы трусливо прижимал к ноге свой метафорический хвост дворовой псины и скулил отчаянно и глухо, не в силах поднять на Зеницу полный ужаса взгляд бирюзовых глаз. Кайгаку – не свеча, не огарок свечи и даже не крохотная спичка, чтобы иметь возможность смотреть прямо в бездну так, чтобы тьма не жаждала сожрать его с потрохами, не оставив хотя бы обглоданной косточки.       Зеницу играет роль, отведенную самому себе в их маленьком спектакле, где каждый дурит своего товарища-актера, да только получается не у всех, – и выжидает, словно голодный хищник в засаде.       Любое терпение воздастся – и жертва приходит к нему сама.       Кайгаку стоит напротив, самоуверенный, переполненный ненавистью и желанием отомстить, выплескивающимися через край, и шалый от осознания собственной власти над чужой жизнью, которым он с жадностью упивается, желая проглотить всю-всю-всю несуществующую неуверенность и опаску Зеницу до последней капли, словно из них двоих именно он является тем, кого стоит бояться, словно из них двоих именно он внушает ужас одним лишь своим взглядом. Агацума смотрит на него в ответ сквозь отросшую челку и лениво думает: о том, как избирательна и несовершенна человеческая память, о том, как слеп мастер Шихан, раз взял такого… ученика себе в преемники, о том, как неразумен Кайгаку, так в итоге ничему и не научившийся.       В последний раз судьба была к тебе крайне благосклонна, лениво думает Зеницу, поправляя задравшийся рукав хаори, пожалуй, это следует исправить.       Бывший Столп Грома дает отмашку; Агацума всем телом чувствует его напряженный взгляд, но не может взять в толк, за кого именно воспитатель беспокоится. До чуткого уха доносится звук втягиваемого сквозь зубы воздуха – так активируется Дыхание, так расплывается на лице Кайгаку предвкушающий оскал, так расцветает под его сердцем понимание, что его месть так близка, лишь руку протяни – и достанешь в одно мгновение, но Зеницу – признанный разрушитель чужих чаяний и надежд, он мимолетно разбивает их, толком даже не разбираясь в самой сокровенной сути, и топчется по ним со злорадным удовлетворением, искренне наслаждаясь страданиями носителя.       Зеницу тоже втягивает воздух сквозь зубы, и тьма в его сердце довольно рокочет, обнажает десятки рядов ядовитых, бритвенно-острых клыков и оглушительно ревет, прокатываясь по венам волной неизмеримой мощи, концентрируется тугой спиралью под ребрами и готовится сорваться с цепи, чтобы броситься на противника и разорвать его в клочья. Агацума поднимает подбородок выше, вскидывает его одним движением так, чтобы были видны глаза, скрытые под золотисто-рыжей челкой, слегка щурится, словно сытый, довольный кот… и сладко-сладко улыбается, выпуская азот из легких.       Кайгаку вздрагивает, и вся его фальшивая бравада исчезает, как будто бы и не было ее вовсе – он сбивается с ритма, теряет равновесие боевой стойки, потому что его сердце сейчас, кажется, готово выпрыгнуть из груди и разбиться прямо о дощатый пол под его ногами; взгляд бирюзовых глаз наполняется искрами безудержного ужаса, потому что если человек слаб, чтобы бороться с бездной, она сожрет его в один присест.       Зеницу хватает каких-то жалких полсекунды для того, чтобы сократить расстояние между ними и впечатать свой кулак в чужой пресс так, чтобы ребра хрустнули надсадно и страшно, ломаясь прямо под костяшками чужих пальцев, и цугуко, откидываясь назад, давится недовздохом, глухо хрипит и смотрит на Агацуму с осознанием – своей глупости ли, недогадливости ли, неважно, – и в глазах его пляшут лазурные искры отчаяния.       – Вырвать бы тебе сердце, – утробно и низко рокочет Зеницу, склоняясь над поверженным противником, и ласково, насмешливо гладит его по голове, и Кайгаку может лишь нервно дернуть шеей, но не имеет возможности отклониться от обманчиво-беззащитной руки, потому что чужая сила, за каким-то чертом игнорируемая им после возвращения с Окончательного отбора, снова дает о себе знать, парализует все тело, начиная от кончиков пальцев и заканчивая трепетно дрожащим сердцем. – Но не буду. Подожду до следующего раза, пожалуй. Верно, Кай-га-ку?       Цукуго волевым усилием отворачивается и униженно закрывает глаза, влажные дорожки расчерчивают его щеки. Тьма шипит и пенится, бурным потоком выплескиваясь из неестественно ярких янтарных радужек, когда Агацума поворачивается к мастеру Шихану, кланяется ему и игнорирует напряженный, жесткий взгляд бывшего Столпа Грома.       – Зеницу, – негромко окликает тот, но Зеницу, уже находящийся в шаговой доступности от выхода из додзе, делает вид, что не слышит.       Джигоро Куваджима не зовет его снова.       Зеницу Агацума и не думает оборачиваться.       Время до Окончательного отбора пролетает незаметно – Кайгаку, униженный-уничтоженный, морально и физически подавленный и накаченный новой порцией животного ужаса, уползает из их уютного ученического гнездышка, приступая к настоящим заданиям охотников на демонов – и, судя по оговоркам мастера Шихана, занимается этим делом более, чем просто успешно, – а Зеницу… Зеницу только и делает, что тренируется, потому что ему самому остается последний этап до становления полноправным истребителем, быть которым он никогда не желал.       Впрочем, можно сказать, что ему, по сути, все равно – пока он может кормить проливаемой кровью и раздираемой плотью тягучую, голодную тьму, его все устраивает.       Пришедших на Отбор парней и девушек много, человек тридцать, не меньше – Агацума лениво, почти равнодушно думает о том, с каких уголков света это пушечное мясо собирали. Их очевидный страх и нескрываемое волнение заставляют бездну облизываться, жадно щерясь, и скалить клыки в надежде урвать кусок побольше – Зеницу демонстративно вежливо напоминает ей, что сейчас не время и не место, и внутренний зверь, утробно, ворчливо урча, соглашается уползти обратно в свою берлогу. Через уши в мозг ввинчивается раздражающий гомон, переступание с ноги на ногу, лязг вынимаемых из ножен катан, бешеное биение сердец, шумное дыхание, и это с каждой секундой раздражает Агацуму все больше и больше, и его спокойная усмешка постепенно превращается в агрессивно-натянутую; с появлением жутковатых малышек-экзаменаторов, больше похожих на фарфоровых кукол, нежели чем на реальных людей, фоновый шум стихает, и Зеницу лично готов построить близняшкам алтарь.       Задача проста и понятна – выжить в течение семи дней в лесу, полном демонов, и забраться на самый высокий холм, чтобы там получить свою награду. Агацума срывается с места одним из первых – тьма внутри восторженно воет и алчет крови; благо, здесь ее будет предостаточно, это он понимает сразу, как только его клинок сносит две головы с минимальным промежутком во времени. Сейчас, Зеницу уверен, на его лице застывает нежная, кроткая улыбка, полностью противоречащая его действиям и взгляду – он знает, что эта улыбка уродует его губы, превращает его лицо в чудовищную маску, полную страшной насмешки по отношению ко всем окружающим, но ему это нравится, и менять он ничего не намерен.       Одна голова демона слетает с плеч вслед за другой – катана, данная Агацуме мастером Шиханом, удобно лежит в руке и благодарно поет, рассекая воздух, когда багряная кровь окропляет ее лезвие. От помутнения рассудка он приходит только на шестой день и обнаруживает, что оказывается в максимальном отдалении от нужного холма; бездна под ребрами завязывается тугими узлами, сыто ворчит и щурится его глазами в ожидании опасности, сочится иссиня-черными искрами зрачков. Весь оставшийся день и половину последнего уходит на то, чтобы, набрав приличную скорость, добежать до места назначения.       Разровненную площадку заливает лучами заходящего солнца; Зеницу, пришедший последним, довольно потягивается и широко зевает, прижмуриваясь от приятного яркого света, а после словно невзначай осматривает каждого из присутствующих.       Худощавый пацан с агрессивным полубезумным взглядом и забинтованными бедром и плечом, смотрящий волком на малышек-экзаменаторов, равнодушная девочка с кукольными глазами и ничего не значащей пустой улыбкой, усталая и вымотанная девочка со шрамом на лбу и звериной тоской на дне белоснежных зрачков.       Зеницу принципиально отличается от них тем, что он изначально шел не выживать – он шел убивать.       Именно поэтому он почти с ног до головы заляпан кровью, она, высохшая и ставшая бурой коркой, заставляет кожу головы шелушиться, а волосы – путаться, щеки и шею чесаться, а одежду – стоять колом. Агацума с долей безразличия окидывает взглядом вымазанное бурым цветом хаори и вздыхает, вытирая стекающую каплю с подбородка – последнего демона он убил минут за семь до того, как поднялся на холм.       – Ты в порядке? – встревоженно и участливо спрашивает девочка с белыми искрами зрачков, и Зеницу, натягивая на лицо привычную отработанную улыбку, вскидывает на нее взгляд, чтобы подавиться вздохом, потому что перед ним стоит не человек, а самое настоящее, живое пламя, заточенное в земную оболочку. Тьма потревоженно поднимает голову, с любопытством принюхивается и подает заинтересованный голос, сама отвечает на незаданный вопрос, уже целиком и полностью готовая, кажется, виться вокруг незнакомки в круге причудливого танца. Тогда Агацума дает волю своим ушам, прислушиваясь к звучанию девушки и до сих пор не веря самому себе; ее мелодия – это чистый, нежный, искренний звук, полный неподдельного сострадания и внутреннего тепла, которым, кажется, готовы делиться со всеми, кого посчитают того заслуживающим. – Ты выглядишь… усталым.       Перед Зеницу стоит факел, костер, пожарище – само воплощение огненной стихии, дарующей тепло и уют, спасительный жар, жизнь, заботу, любовь, способное созидать и разрушать одновременно, стоит только носителю этого захотеть; такого человека он видит впервые в своей жизни, и он, черт возьми, уверен – никогда больше не встретит снова.       Чем ярче свет, тем больше тьма, таящаяся в тени от него, и именно поэтому бездна внутри Агацумы, готовая рвать чужие глотки острыми клыками, вспарывать беззащитные животы и пить взахлеб ароматную кровь, восторженно виляет шипастым хвостом, готовая ластиться к хрупким мозолистым рукам, стоит им лишь только поманить – она уже знает, что готова положить к ногам незнакомки весь мир, и ее завоеванное расположение сквозит через радужки Зеницу, наполняя его взгляд бесконечным обожанием.       Он хочет подставить ладони и черпать пригоршни живительного огня, окунать в жидкое ласковое пламя лицо, ладони, предплечья и почитать-восславлять-возводить в абсолют, потому что вся его насквозь пропитавшаяся мраком суть тянется всеми своими силами к восхитительной девушке-пламеню.       Вот так нехитро и незатейливо на своем шестнадцатом году жизни Зеницу с надеждой и верой сходу вкладывает свое черное-пречерное сердце в маленькие ладошки незнакомки, встреченной им впервые.       – Я… в порядке, – очарованно отвечает Агацума, не в силах оторвать взгляд от белоснежных огненных искр, пляшущих в вихре на самом-самом дне зрачков, и девушка улыбается облегченно и светло, да так искренне, что Зеницу, кажется, на секунду забывает, как дышать.       – Я очень рада, – ласково говорит собеседница, и солнечные лучи путаются в ее встрепанных темно-красных волосах, создавая вокруг головы золотисто-рыжий ореол, делающий ее, и без того прекрасную, в сотни, нет, в тысячи раз красивее.       – Как тебя зовут? – почти одними губами спрашивает Агацума.       – Танджиро Камадо, – произносит девушка и слегка жмурится от шаловливого луча солнца, попадающего ей прямо в глаз. – А тебя?       – Зеницу Агацума, – представляется он, Танджиро кивает ему в ответ, а после хмурится и, кидая что-то наподобие «подожди, я сейчас», в два прыжка оказывается в самом разгаре ссоры, а потому и не слышит, как Зеницу, практически не думая, добавляет твердое и уверенное: – Выходи за меня.       Стоящая неподалеку равнодушная девочка, слышавшая, кажется, от и до весь их разговор, окидывает его странным взглядом, и Зеницу дарит ей самую ласковую из своих улыбок в ответ, и она мелко вздрагивает, спешно отводя глаза, – как бы она не демонстрировала свое безразличие, бездна в зрачках Агацумы может пробрать до костей даже ее.       Бойкая Танджиро, обладающая обостренным чувством справедливости, успевает разобраться с мальчишкой-волчонком и не получить никакого отклика от спасенной личности, и Зеницу опасно щурится, с почти хищным, ревностным вниманием разглядывая каждую эмоцию на лице пламенной девушки. Она стоит на расстоянии вытянутой руки от него все время, пока они выбирают металл для клинка ничирин, снимают мерки для будущей униформы, дарят каждому из них ворона касугайгарасу, выдают им дальнейшие указания – Агацума жадно впитывает любой ее жест и откладывает его в самый укромный уголок своей памяти, чтобы хранить-наслаждаться-вспоминать целую вечность.       Перед тем, как расстаться, Зеницу галантно ловит чужую кисть и запечатлевает на тыльной стороне узкой ладони невесомый поцелуй; Танджиро умилительно округляет глаза и краснеет самыми кончиками ушей, а после разворачивается и со всей возможной скоростью уковыливает от него прочь.       Бездна под ребрами довольно урчит, щурясь глазами-колодцами бездонными. Что-то подсказывает и Агацуме, и его персональной тьме, что они еще обязательно встретятся.       В додзе он возвращается спокойно и неспеша, в конце-то концов, его заказ ему должны доставить в течение нескольких недель; мастер Шихан встречает его вроде бы радостно, но с какой-то долей обреченной усталости, почти вымученного равнодушия, но Зеницу это почти не задевает – понял, принял и привык, ведь о крошечный огонек Джигоро Куваджимы, чувствующего неладно скорее подсознательно, чем имеющего логические доводы на самом деле, почти не согреть рук. Бывший Столп Грома доживает свои последние дни – этого не видно, но ощущается почти физически, потому что старик выглядит постаревшим почти на сто лет; на осторожные расспросы Агацумы он не отвечает либо отшучивается вяло и блекло, и это немного настораживает.       Ведь Зеницу, даже если не был к мастеру Шихану привязан, испытывал к нему некое подобие странной, специфической благодарности – как минимум за то, что не дал ему еще некоторое время жить в качестве персональной игрушки для постельных утех.       В один день он уходит утром в город, чтобы купить определенные продукты по списку, а, возвращаясь, моментально чувствует резкий металлический запах крови и слышит неподдельную моральную боль и ненависть к себе – за недосмотр, за недогляд, за то, что позволил подобному случиться.       У Джигоро Куваджимы живот прорезан от левого бока к правому – вспороть себе брюхо от диафрагмы до пупка у него просто не остается сил, – и взгляд пустой, стеклянный, без единого проблеска эмоций, лишь крупные прозрачные капли слез стекают по морщинистым щекам и теряются где-то в усах, сейчас уныло обвисших.       Сложно представить, какую чудовищную, нечеловеческую боль испытывает сейчас воспитатель, но ему удается вскинуть на Агацуму блеклые, выцветшие глаза, передавая ему все свои мысли и чувства через этот зрительный контакт, прежде чем его измученное тело начинает крениться вперед – убей меня, убей, убей – и в тот же момент Зеницу срывается с места.       Голова бывшего Столпа Грома падает на дощатый пол с закрытыми веками и лицом, искаженным страданием.       Зеницу, стряхивающему кровавые разводы с верного танто, кажется безумно ироничным тот факт, что самый младший, самый нелюбимый ученик оказался его кайсяку, помощником, который должен был являться лучшим воспитанником или же лучшим другом человека, совершающего сеппуку и был призван облегчить мучения человека, очищающего свой грех через самоубийство.       Он хоронит мастера Шихана на рассвете, а на следующий день забирает сшитую на заказ униформу и готовый клинок ничирин. По лезвию, окрасившемуся в бело-золотистый цвет, пляшут ярко-желтые искры, а одежда из специальной крепкой ткани сидит на теле как влитая. Зеницу смотрит на свое отражение в зеркале, и отражение, поблескивая бездонной тьмой зрачков, расплывается в нежной, клыкастой улыбке, в то время где-то на периферии сознания слышится хриплый лающий хохот.       – Мы больше не убиваем людей, – серьезно говорит Зеницу, и бездна согласно урчит в тон его словам, а после вспыхивает чернильно-черным мраком в венах и проносится волной послушной силы по венам, стоит ему проникновенно добавить: – Но про демонов никто ничего не говорил.       Агацума выполняет одно задание за другим, иногда с проблемами, иногда без них – чутье подсказывает ему, что он идет в правильном направлении, что ему не стоит торопиться, что не стоит пытаться кого-то специально выслеживать, выманивать, что-то вынюхивать. Тьма согласно ворчит, ластится к его рукам, пока никто не видит, и время от времени демонстрирует свой норов, окрашивая бело-желтые вспышки молний в иссиня-черный цвет – так его атаки приобретают куда большую силу и разрушительность, чем при использовании обычных ката Стиля грома.       Зеницу не живет местью, мысль об одном крайне необходимом убийстве периодически появляется в его голове и тут же пропадает – но это не значит, что он забывает о ней насовсем.       Агацума прекрасно знает: любое терпение воздастся, и – ох, черт подери, какая восхитительная ирония судьбы, – жертва приходит к нему сама.       Кайгаку сбивает его с ног одной резкой атакой – Пятая ката, Жаркий грозовой ливень, и без того мощная, да еще усиленная способностью демонической крови, в один момент прожаривает его правую руку до хрустящей корочки, а самого Зеницу отправляет в недалекий полет прямо до третьего по счету дерева; первые два он ломает своим телом. Организм прошивает страшная боль, и Агацума хрипит, чувствуя, как прокатывается от головы до пят мучительный импульс, стоит ему только попытаться приподнять голову, чтобы сориентироваться в пространстве, а через полсекунды получает сильнейший пинок прямо под ребра, откинувший его на несколько метров в сторону.       Зеницу каким-то лишь чудом удается подняться на ноги, блокировать последовавший за этим хук с правой, парировать молниеносный взмах клинка и уклониться от резкого взмаха, но Второй ката, Шаровой молнии, ему избежать не удается, и помимо растрескавшейся, иссушенной кожи он получает пять глубоких ран – на спине, животе, правом бедре, правом плече и левой половине груди. Полученные ранения моментально вспыхивают болью, и Агацума лишь поджимает губы, чтобы с уст не сорвалось ни единого вскрика, даже если боль настолько сильная, что хочется орать во всю глотку.       – Ну что же ты? – ядовито цедит Кайгаку сквозь зубы, капает с заостренных клыков жгучей, сконцентрированной ненавистью и активирует Третий стиль, Собирающихся на гул грома комаров, и Зеницу, ослепленному агонией во всем теле, приходится со всей доступной ему скоростью блокировать и эти круговые атаки, шаг за шагом сдавая свои позиции; он разрывает дистанцию, и ему тут же приходится уворачиваться от дистанционной Четвертой ката, Гудящего грома, бьющей в землю в опасной близости от него – электрический жар опаляет ему спину и прожигает хаори и униформу истребителей демонов, и любое движение теперь вызывает обжигающе горячий болевой отклик, расходящийся змеями от обожженной кожи лопаток. – Ну что же ты, Зеницу, где твоя былая самоуверенность? Где твоя подавляющая сила, благодаря которой ты раз за разом протирал мною пол? А была ли она вообще, эта сила, а, скажи же мне, сопляк!       Кайгаку в один большой прыжок оказывается рядом, коленом бьет Агацуме под ребра так, что они надсадно хрустят, и Зеницу захлебывается вздохом, судорожно стараясь удержать в руках катану, чтобы хоть как-то защититься – клинок противника зажигается недобрым черным светом, предзнаменование того, что за ним последует Шестая ката, Цепь ревущих молний, самый смертоносный стиль среди всех стилей Дыхания Грома, и она, разумеется, следует за росчерком иссиня-черного клинка.       Боль такая сильная, что прошивает каждую клеточку тела Зеницу насквозь, пронзает каждую кость, каждый нерв и гнездится в венах обжигающей лавой; Агацума прыскает кровью сквозь зубы, и на лице его застывает ошарашенно-неверящее выражение, словно он не может осознать, что и почему на самом деле происходит.       Противник одним неласковым пинком переворачивает его, лежащего на траве, на спину и нависает сверху угрожающей грозовой тучей, когда хватает Зеницу за волосы на затылке и таким образом приподнимает его голову наверх; Агацума слабо морщится и щурится, расфокусированным взглядом смотрит в лицо Кайгаку, пытаясь зафиксироваться на его глазах.       – Так вот оно что! – восторженно рокочет демон и вонзает Зеницу в ногу катану, срывая тихий вскрик с окровавленных губ. – Так не было никакой силы и нет на самом деле! Ты просто игрался со мной, чертов слабак, и своими дряными фокусами вечно вводил меня в заблуждение! – Кайгаку с силой дергает Агацуму за волосы, и клинок, воткнутый в бедро, проскальзывает сквозь мышцы, как нож сквозь масло. – Нравилось унижать меня, будучи в разы слабее меня, ты, ничтожество? Нравилось смотреть на меня свысока своими проклятыми глазищами? Что ж, вот он я, обновленный, наконец-то прозревший, проливший себе свет на истину, и больше твои фокусы тебе не помогут! Есть тебе, что сказать перед смертью?       Противник отпускает его пряди, и Зеницу падает затылком в землю, морщится от боли, обреченно закрывает глаза, и его губы мелко-мелко дрожат, когда щеки расчерчивают влажные дорожки слез.       – Фу, какая мерзость! – презрительно кривится Кайгаку и слегка проворачивает катану так, что Агацума захлебывается криком. – Ты даже умрешь жалкой, ничтожной смертью самого настоящего мусора, недостойного существовать на этой земле, в куче дерьма, слез и соплей. Давай же, говори свои последние слова, и тогда я убью тебя безболезненно и быстро, чтобы ты не позорился передо мной! Говори же, ну!       Тьма послушно прокатывается по венам живительной, спасительной силой, и губы Зеницу, еще недавно дрожащие, сами собой искажаются в ласковой улыбке, обнажающей ровные белые зубы.       – Упертый придурок, – негромко, но искренне говорит Агацума.       – Повтори, что ты сказал, – недоуменно и яростно шипит Кайгаку, с плохо скрываемым бешенством вглядываясь в бледное, залитое кровью лицо напротив.       – Я сказал, что ты упертый придурок, – демонстративно послушно повторяет Зеницу, и вежливая улыбка на его губах превращается в хищный оскал, когда он открывает глаза, полные пульсирующей, губительной тьмы и щурится по-звериному опасно, пристально и без единой демонстрируемой ранее эмоции вглядываясь в бирюзовые глаза напротив. – Потому что ты так ничего и не понял.       Клинок, крепивший его ногу к земле, едва заметным росчерком перерубается пополам, и Агацума срывается с места, оставляя после себя лишь слегка примятую траву и брызги крови, чтобы через короткое мгновение оказаться на противоположной стороне поляны и с недовольством стереть со своих щек раздражающие мокрые разводы на щеках; из всех фальшивых эмоций, которые он умел изображать, плакать он не любил больше всего, пусть и умел это делать в совершенстве.       – Ты… Какого… Ты как это вообще?.. – лицо подскочившего и принявшего боевую стойку Кайгаку искажается от бессилия и ярости, когда он встречается глазами с насмешливым взглядом Зеницу; у последнего пробудившаяся бездна под ребрами, которой было четко и ясно сказано не вмешиваться до определенного момента, негодующе ревет и скалится во весь клыкастый рот, стегает себя шипастым хвостом по бокам и трепещет огромными бесформенными крыльями в предвкушении, жаждая накинуться со всем своим неугасимым голодом и разорвать обидчика в клочья, да так, чтобы ни одна живая душа его больше не вспомнила о нем.       – Потому я и говорю, что ты упертый придурок, – нежным тоном поясняет ему Агацума, и тьма в его глазах плещется через края, становится вихрем, водоворотом, цунами, уничтожающим все живое и не оставляющим ничего и никого после себя. – Только упертый придурок бы ничего не понял. Без обид, а-н-и-к-и.       Кайгаку в бешенстве бросается на него, и его беспросветное отчаяние ощущается почти физически, проскальзывает сквозь пальцы дорогим, восхитительным шелком, ласкает слух заполошным стуком беспокойного сердца и касается рассудка своевременным осознанием: все прошло по плану. Зеницу светло улыбается, и эта улыбка змеится чем-то потусторонним, неправильным, нечеловеческим – как прежде, как раньше, когда его глаза вкупе с изгибом его губ давали потрясающий воображение эффект. Шаг в сторону, уклониться, парировать, принять на клинок, блокировать рукой, присесть, отскочить – весь его танец насквозь пронизан насмешкой и издевкой, а также довольством – его спектакль оказался разыгранным, как по нотам, и глупый-глупый Кайгаку опять повелся.       – Я ненавижу тебя! Чтоб ты сдох, чтоб ты сдох, чтоб ты сдох, чтоб ты сдох! – задыхается своей безразмерной ненавистью демон, давится своим огромным презрением, пропитывается ужасом, отчаянием, болью – все его эмоции звучат для Агацумы, как самая прекрасная на свете мелодия, и оттого его улыбка становится лишь шире, пока губительная, жестокая тьма переливается через кромку зрачка, затопляет радужку и мерцает в янтаре чернильными разводами.       – Обязательно, – ободряюще щебечет Зеницу, подбадривающе кивая. Он ждет переломного события – когда Кайгаку устанет бороться с ним за свое бессмысленное существование, когда опустит руки, когда сдастся по своей воле, оставляя за Агацумой право выбирать его судьбу. Зеницу не считает секунды, минуты, часы, которые они проводят в схватке – он, как зверь, затаившийся в засаде, ждет, пока его жертва допустит одну-единственную ошибку, и она допускает, когда в определенный момент амплитуда движения оказывается самую малость короче, чем в идеале должна быть.       И Зеницу пользуется этим моментом.       Он легким, почти привычным движением отсекает сначала одну руку по плечо, потом вторую; когда Кайгаку отшатывается в сторону – скорее рефлекторно, чем реально напугавшись, – Агацума, выпуская воздух сквозь зубы, активирует единственную технику, неподвластную бывшему цугуко – Первая ката, Молниеносный громовой раскат, которая звучит как идеальная насмешка.       Демон закрывает глаза, словно заранее смиряясь со своей судьбой, – и зря, потому что Зеницу не сносит ему голову, но отсекает верхнюю половину тела от нижней. Торс и голова шмякаются на землю, и Зеницу почти ласково пододвигает их чуть-чуть подальше от другой части. Кайгаку жмурится, кажется, принимая какое-то важное для себя решение, а после смиренно хрипит, с ненормальной, полубезумной мольбой заглядывая в жестокие глаза напротив:       – Убей меня.       Агацума заходится заливистым хохотом, склоняясь над поверженным соперником – так вот, оказывается, в какую ситуацию нужно было поставить чертового цугуко для того, чтобы он своевольно склонил свою голову перед ним, признавая свое первое и последнее поражение самостоятельно.       – Ну уж нет, – доброжелательно говорит он и тут же добавляет: – Каждый раз, когда ты будешь пытаться регенерировать, я снова и снова буду отсекать тебе твои конечности и прочие прелести твоего тела. У нас до рассвета еще мно-о-ого времени, – почти ласково мурлычет Зеницу, безжалостно отшвыривая в сторону слабо дергающуюся нижнюю половину тела демона, и тьма в его радужках одобряюще пенится бездонно-черным мраком, неконтролируемой лавиной погребающим Кайгаку под собой.