Спутанное

      Они почти не разговаривают. Чтобы поговорить, у Хоук есть Варрик. К Фенрису она приходит за тишиной. За молчанием. За возможностью просто быть, бродить по пустым полутёмным комнатам, бесцельно перебирать вещи, прикасаться ладонью к прохладной облицовке стен, смотреть, как пляшут в лучах света золотые пылинки, слушать, как шуршат мыши в буфете или как на улице кухарка ссорится с зеленщиком.       Тишина и пустота его большого дома разительно контрастируют с тишиной и пустотой поместья Хоуков, с его обязательными завтраками за длинным, полированным, слишком большим для них двоих столом, на которых непременно следовало появляться прилично одетой (иначе мама расстраивается), где со стен с немым укором смотрят портреты Бетани и Карвера, сделанные post mortem, с заваленным корреспонденцией столом, с предупредительным вы-меня-звали-госпожа-Боданом и непременным меня-опять-вчера-стошнило-Сэндалом, с мамиными намёками-вздохами-взглядами, с её молчаливым разочарованием…       Здесь же её никто не ищет и ничего от неё не ждёт, и она ничего не ждёт и не ищет. Здесь, среди поеденных молью драпировок и остатков старинной мебели, большая часть которой носила следы ярости Фенриса, ей, как ни странно, просто спокойно. Насколько спокойно может быть рядом с тем, кто при желании может вырвать сердце у тебя из груди.       Хотя, как выясняется, к таким вещам тоже можно привыкнуть. Как можно привыкнуть к мягкому свечению лириумных меток, к шипящим проклятиям на тевине, произнесённым сквозь зубы, к вечно падающим на глаза неаккуратно отросшим седым прядям, к привычке дергаться на любой звук…       Однако привыкнув к этому Фенрису, Хоук неожиданно обнаруживает, что за ним, оказывается, есть ещё Фенрис другой. Она с удивлением замечает в этом, другом Фенрисе, живой ум, любопытство и наблюдательность. Он оказывается интересным собеседником, когда на него находит настроение поговорить.       Постепенно Хоук начинает видеть за его мрачной физиономией и угрюмым молчанием не особенность характера, не странную гордость и демонстративное презрение к окружающим, а лишь въевшуюся намертво привычку не проявлять собственных мыслей и эмоций, привычку, видимо, когда-то в буквальном смысле жизненно необходимую. За лириумными метками скрываются куда более глубокие шрамы.       Варрик учит Фенриса играть в карты, и тот оказывается неожиданно хорош в этом — память, наблюдательность и умение считать карты (а ещё абсолютно непроницаемое лицо) приносят ему определенную славу в «Висельнике». Играет он, кажется, совершенно равнодушно, без увлечения, и никогда не поймешь, блефует ли он сейчас, сидит ли с полной рукой «песен» или держит за хвост лишь пару «змей»… Однако его самого это, кажется, забавляет.       Помимо торгового Фенрис знает кунлат и тевин, выучив их на слух. Он интересуется Кун и так часто появляется в Порту, наблюдая за жизнью кунарийского лагеря, что Хоук начинает тревожиться по этому поводу, пока однажды не встречает его в городском соборе. Андрастианин. Пусть и тевинтерского толка. Пусть и отношения с Создателем у него довольно натянутые. И всё же он приходит слушать Песнь в канун больших праздников, чтит Пророчицу и хранит в памяти множество стихов и гимнов.       Всё это оказывается неожиданно сложно для Хоук, задевает сильнее, чем должно бы.       Всё это тем более смешно, что она всегда была падка на внешность, а Фенриса красавцем могла бы назвать, наверное, лишь собственная мама да записной враль.       Хоук грустно. Она хочет вздыхать о широких плечах, голубых глазах и крепком, словно стены Казематов, подбородке рыцаря-капитана Каллена, а не о сутулом дёрганом эльфе, нашпигованном лириумом.       Она в раздражении смотрит на его вечно падающие на глаза седые пряди, неаккуратные, спутанные, отросшие почти до плеч. Ей хочется, чтобы он наконец подстригся, чтобы были видны глаза, уши, шея. Ей хочется узнать, каковы на ощупь метки — жесткие или мягкие, холодные или тёплые, или вообще ничем не отличаются от остальной кожи. Ей зубы сводит от этого поношенного тевинтерского доспеха, который он отказывается менять на нормальную броню и чинит сам.       Но чем сильнее ей хочется выковырять Фенриса из раковины, тем сильнее он уходит вглубь, тем более, что Хоук далеко не всегда хватает такта и терпения. Она неудачно шутит, торопится, тыкает в больное, злится, фыркает.       Визиты в поместье перестают приносить ей спокойствие.       Она прекращает приходить.       Почти.