Спутанное

      День стоит летний, душный и знойный. В Нижнем городе просто вешаться можно, в Верхнем жару помогают пережить фонтаны, оплетённые плющом арки, дающие кружевную тень, и уютные внутренние дворики. Хоук стоит у двери в поместье Фенриса и борется с собой. Ей грустно и беспокойно, она чувствует себя глупо и постепенно начинает раздражаться. Солнце припекает ей затылок и спину, а стражник на перекрёстке начинает подозрительно поглядывать. Хоук решается, прикусывает губу и нажимает на ручку двери.       В полутемном холле оказывается неожиданно прохладно, откуда-то тянет сквозняком, и по её мокрой спине пробегает волна мурашек.       — Фенрис? — произносит она, делая несколько шагов вглубь. — Фенрис, ты дома? Это Хоук!       Ей никто не отвечает, и Хоук вдруг чувствует неожиданное облегчение. Значит, можно уйти. Пойти в «Висельник», выпить ледяного ривейнского…       Она вздрагивает от неожиданности, когда Фенрис вдруг появляется из двери, ведущей в подвал.       — Проклятье! Напугал.       — Прости, — чуть склоняет голову он. — Я не хотел.       Хоук вдруг начинает жалеть, что пришла.       — Я на минуту. Узнать, как дела. Тебя давно не видно в «Висельнике», Варрик тревожился. Всё в порядке?       Фенрис смотрит на неё задумчиво.       — Мне нужна твоя помощь, — наконец говорит он. — У тебя есть время?       — Что случилось? — напрягается Хоук.       — Ничего особенного. Пойдём.       Она следует за ним по ведущей в подвал лестнице. Внизу оказывается темно и зябко, стоят бочки и стеллажи с вином — первый владелец был, кажется, виноторговцем — света нескольких свечей не хватает, чтобы осветить всё помещение. На небольшом деревянном столике — початая бутылка, старые портновские ножницы и несколько крупных осколков зеркала. Хоук с удивлением рассматривает весь этот натюрморт.       — Если бы я тебя не знала, Фенрис, то предположила, что ты решил заманить меня сюда, чтобы провести какой-то жуткий ритуал магии крови.       Он хмыкает и протягивает ей бутылку.       — Будешь?       — Решил ещё и напоить, чтобы не сопротивлялась? — усмехается Хоук.       Вино оказывается светлым и лёгким, приятно освежающим.       — Так что всё-таки случилось? На тебя вышли? Ты что-то заметил?       — Нет, — Фенрис качает головой. — Нет, ничего такого. Мне нужна твоя помощь, чтобы подстричься.       Хоук открывает рот и спустя несколько мгновений захлопывает его снова.       — Подстричься?       — А что тебя так удивляет?       — Мммм… дай подумать… Тёмный подвал? Портновские ножницы? Свечи? Твоя вера в мои парикмахерские таланты? Столько всего, я просто теряюсь.       — Это самое прохладное место в доме. Других ножниц у меня нет, как и лампы. В любом случае это лучше, чем стричься самостоятельно.       — А ты, значит, сидел тут и ждал, когда я приду, чтобы тебя подстричь?       — Я сидел тут и думал, как бы пристроить осколки зеркала так, чтобы видеть себя сзади, и вдруг услышал, как ты вошла.       — Тебя послушать, так всё логично. Это точно не магия крови?       Фенрис коротко улыбвается и качает головой.       — Я не стригся… Не помню. Уже долго. Они слишком отросли. Мешаются. Жарко. Так ты поможешь?       — Ну, раз уж я всё равно здесь… — Хоук разводит руками. — Давай попробуем.       — Тогда начинай, — Фенрис садится спиной к ней на один из стоящих у стола табуретов. — Я готов.       «А я, кажется, нет», — думает Хоук, беря в руки ножницы, неудобные и тяжёлые, а затем спохватывается:       — Слушай, надо, наверное, сначала их причесать. У тебя есть гребешок?       — Ммм… Где-то наверху. Я схожу.       — Подожди. Кажется, у меня был, — Хоук лезет в сумку и достаёт небольшой костяной гребешок с цветочным узором. — Если ты не возражаешь…       — Нет.       Прикоснуться к нему вот так просто оказывается… совсем непросто. Она осторожно проводит гребешком по волосам. Ничего не происходит: не взрываются бочки с вином, из Тени не появляются демоны, банда гномов-самоубийц в нижнем белье не врывается в подвал верхом на бронто. Хоук усмехается собственной нервозности. Почему она, собственно, решила, что что-то должно произойти? Что в этом вообще такого особенного?       «Да практически всё», — голосом Варрика отвечает ей внутренний голос.       Дело идёт не быстро — гребешок застревает в волосах, больно дёргает спутанные пряди. Кажется, Фенрис при этом даже не шевелится. Сидит, замерший, словно статуя. Спина и шея напряжены и выпрямлены, руки плотно прижаты к коленям…       Хоук прикусывает губу и старается действовать аккуратно, почти нежно.       — Можешь не осторожничать, — говорит наконец Фенрис.       — Если я выдеру тебе половину волос, стричь будет нечего, а ещё я боюсь сделать тебе больно…       — Не бойся, не сделаешь.       Наконец она собирает все пряди в одной руке, приподнимает, обнажая шею с лириумным узором — он кажется чуть выступающим над поверхностью кожи, — а во вторую берёт ножницы.       — А если я случайно отрежу тебе ухо?       — Постарайся, чтобы до этого не дошло.       Старые ножницы оказываются неожиданно острыми. Небольшое усилие — и в руках у неё оказывается белый «хвост». Хоук разжимает ладонь, и пряди волос легко соскальзывают на пол. Вскоре к ним присоединяются и другие.       — Кстати, забыла спросить, как ты хочешь подстричься?       — Покороче.       Её пальцы скользят по затылку Фенриса, аккуратно отводят в сторону кончики ушей, давая возможность лезвиям снять лишнее, почти случайно задевают шею, скулу, щёку. Единственное, до чего она так и не решается дотронуться — даже действительно не специально — это лириумные метки.       Ножницы щёлкают, свечи горят, поблескивают на столе осколки зеркала… Фенрис потихоньку расслабляется, начинает ерзать на стуле, пытается стряхнуть с одежды состриженные волосы.       — Тише! — одёргивает его Хоук, и он вновь замирает. — Если тебе действительно дороги собственные уши — не шевелись!       Наконец она делает несколько шагов в сторону и осматривает то, что получилось, вытягивает губы трубочкой, прищуривает глаза, морщит нос…       — Закончила? — спрашивает Фенрис, берёт со стола осколок зеркала и тоже принимается себя разглядывать.       — В рабских бараках легко распространяются вши, — задумчиво произносит он после некоторого молчания. — А вместе со вшами — тиф и карастеская лихорадка. Поэтому большинство рабов в Тевинтере стригут наголо. К тому же у Данариуса был пунктик на гигиене, да и раб как-никак стоит денег. Когда войны приносят множество пленных, цены на невольников падают. Однако успешными войнами Империя давно не может похвастаться. Так что о нас… заботились.       Фенрис переводит взгляд на Хоук.       — Что скажешь? — спрашивает он, словно не может решить сам.       Она смотрит на его неумело остриженную голову, на непривычно открытые, и оттого кажущиеся глупо оттопыренными уши, на изувеченные лириумом шею и подбородок, торчащие скулы, неясного цвета крупные, немного навыкате глаза…       — Мне нравится, — вырывается у неё совершенно искренне.       — Тогда всё в порядке.       Фенрис коротко улыбается и откладывает зеркало.