Спутанное

      — Давай!       Хоук стоит напротив него — босые ноги зарыты в песок, штаны закатаны до колен, просторную светлую рубаху пузырит ветер, треплет выбившиеся из хвоста рыжие пряди, кидает в лицо. Фенрис смотрит, как она приплясывает на мысочках, чуть подпрыгивая, скалится, бросается насмешливыми словами, словно мелкими камешками, делает ложные выпады, провоцируя, и тут же отскакивает назад.       — Давай! — повторяет она. — Ну же!       — Это плохая идея, Мариан, — говорит он.       — Знаешь, что было действительно плохой идеей? Связаться с тобой. Давай!       В её голосе уже слышится раздражение, и Фенрис не знает, как объяснить ей…       Лириум исковеркал его тело, перепутал живую плоть с Тенью, дал ему способности, управлять которыми его «учили» магией крови. [1]       Учили не драться, учили убивать.       Он не знает, что такое тренировочный бой, бой вполсилы. Поставив клейма, его — их! — испытывали, выставляя на арену против диких животных, против других рабов, осужденных преступников, дезертиров, пленных кунари… Выковывая собственное оружие, Данариус постарался, чтобы оно было максимально эффективным, ему не нужны были компромиссы — клинок либо закаляется, либо ломается, эксперимент либо удался, либо нет.       И теперь, смотря на жёлтый песок, по которому прыгает Мариан, Фенрис вспоминает подкрашенный красным — чтобы не так видна была кровь — песок домашней арены в поместье Данариуса. Взгляды сверху — равнодушные, любопытные, изучающие, возбуждённые — и взгляды снизу, в которых страх мешался с недоумением, иногда с отчаяньем и яростью, но затем — всегда с болью.       Тогда всё, чего хотелось — поскорее закончить с этим и уйти, уползти с беспощадно яркого света в прохладную полутьму камеры, за её толстые стены, чтобы его не трогали, чтобы о нём забыли…       Сейчас Фенрис смотрит на Мариан и говорит:       — Нет.       — Дерьмо! — не получив желаемого, она раздражённо пинает ногой песок. — Тень тебя побери, Фенрис! Это же просто спарринг, тренировка! Устанем, вспотеем, пойдём окунёмся, замёрзнем, потом будем греться под одним одеялом, потом ты… Аааах! Да что такое? Объясни мне!       Фенрис молчит, и Мариан поджимает губы и уходит туда, где рядом с поросшим травой склоном и раскидистой корягой — старой, выбеленной солнцем и ветром — лежат их вещи и расстелены плащи. Сложно сказать, что её раздражает больше — его отказ или его молчание.       Откуда-то с линии прибоя прибегает Приятель — мабари Хоук, — таща в зубах здоровенную палку. Оказавшись рядом с хозяйкой, он опускает свою ношу и как следует, от души встряхивается, обдав всё вокруг настоящим дождём из брызг.       — Да вы все издеваетесь надо мной!       Злая, промокшая Мариан вскакивает, хватает палку и размашисто кидает её далеко вперёд. Пёс радостно несётся за ней и приносит назад.       — Отвали! — говорит она в ответ на его попытки продолжить игру. Но тот не сдаётся, прыгает вокруг неё — как совсем недавно она сама прыгала вокруг Фенриса — припадает на передние лапы, звонко лает, тыкается лобастой головой…       И Хоук не выдерживает. Смеётся, треплет его за загривок, за короткие уши, морщит нос.       — Приятель, ты опять извалялся в какой-то тухлятине? Где ты только находишь эту дрянь! А ну-ка пойдём, одного плохого пёсика надо как следует вымыть!       При упоминании мытья пёс отбегает в сторону и смотрит на хозяйку с укоризной — он терпеть не может воду, — затем подхватывает с песка палку и даёт дёру. Мариан срывается за ним.       — А ну-ка иди сюда, грязная псина!       Фенрис подходит и садится на расстеленный плащ.       Их отношениям — если так можно назвать происходящее — не больше пары месяцев, и в такие моменты он гадает, сколько они ещё протянут. Мариан напоминает ему пламя — беспокойное, живое, нетерпеливое, подвижное. Оно то греет, то жжёт, но в итоге всё же неизменно и последовательно разрушает созданную им вокруг себя броню. Фенрис думает о том, что оно оставит после себя, когда доберётся до самой его сердцевины. Поселится ли там, будет гореть ровно и ясно, либо, что более вероятно, выжжет всё дотла и угаснет, уйдет в поисках новой пищи, вспыхнет где-нибудь в другом месте?       Мариан играет с псом, а пёс играет с Мариан, и, кажется, им никто не нужен, кроме них самих. Они носятся друг за другом, борются за обладание палкой, возятся и дурачатся почти на самом краю воды, оставляя на мокром песке следы, что жадно слизывают волны.       Фенрис смотрит на них и в какой-то момент понимает, что завидует псу: лёгкости и игривости их отношений, дружеским тычкам и привычной ласке, даваемой и принимаемой просто и обыденно, почти бездумно. Ему самому всё тяжело, всё неловко, непривычно, ново, всё через боль, через комок в горле.       Он сжимает кулаки и зубы, смотрит на собственные руки, на белые следы меток, и внутри вновь вспыхивает ненависть к собственному изувеченному, изуродованному телу. Ему как-то говорили, что есть те, кто завидует его способностям, его силе, умению быстро восстанавливаться… Это показалось таким нелепым, что вызвало смех.       Его тело долгое время было для него врагом и чужаком, от которого хотелось избавиться. В начале он бессознательно пытался смыть, стереть с себя метки, тёр кожу до красноты, до крови. Потом осколком лезвия попробовал выковырять одно из лириумных пятен с левой руки. Боль была такой, что его до сих пор передёргивало от воспоминаний. Потом его ещё и наказали, заперев на неделю в крошечной камере, где нельзя было даже полностью разогнуться…       Зато вместо аккуратной белой точки на левой кисти у него был рваный белёсый шрам, бесконечно злящий перфекциониста Данариуса, желающего от своего эксперимента не только магической, но ещё и эстетической безупречности. Как ни странно, именно этот шрам надолго стал единственным местом на теле, не вызывающим в нём самом отвращения.       Впрочем, это всё было до того, как он успокоился и смирился со своим положением. Позже его забавляло наносить самому себе порезы на бедре, там, где сеть лириумных меток была не такой густой, и смотреть, как быстро сворачивается кровь, чувствовать, как внутри раны плоть начинает зудеть и припекать. Ускоренная регенерация тканей, говорил Данариус. Глубокие порезы полностью заживали дня за три, мелкие — за день. Рубцов не оставалось ни от тех, ни от других.       Мариан вечно ходит в синяках и ссадинах, носит несколько широких шрамов на руках и плечах — следы того времени, когда ей приходилось работать на Атенриль. И всё же её тело — бледная южная кожа с просвечивающими через неё синими дорожками вен, редкие светлые волоски на руках и тёмные веснушки на носу и щеках, широкие бёдра и крепкие плечи, задумчивые серые глаза и насмешливый, полный рот — казалось Фенрису чуть ли не совершенным в своей нормальности, естественности. Полной противоположностью того, что он мог бы увидеть в зеркале…       Если бы не поразбивал их всех к демонам ещё в самую первую неделю в особняке.       Пёс наконец опрокидывает Мариан в воду, и подоспевшая приливная волна накрывает их с головой. До Фенриса доносится хохот вперемешку с ругательствами. Выйдя из воды, они оба направляются к нему — вымокшие до нитки, запыхавшиеся и довольные друг другом. Мокрая рубашка слишком откровенно облепляет грудь, а ткань штанов — ноги, и он отводит взгляд и накидывает полу плаща себе на бёдра.       — Мне надо переодеться. Отвернись, — просит Мариан, оказавшись рядом, словно не замечая, что Фенрис и так всеми силами пытается не смотреть.       И всё же ему хочется увидеть её целиком, полностью. Хочется, чтобы она сама разделась перед ним, неторопливо снимая вещь за вещью, постепенно обнажаясь. Хотелось увидеть её грудь, угадать форму и цвет сосков, найти скрытые пока от него одеждой родинки и шрамы, узнать, какого цвета волосы между ног, дать возможность взгляду проскользить по шее, между лопаток и рёбер по пояснице вниз, упереться в глубокую тёмную ложбинку между белыми полукружьями ягодиц…       Большее Фенрис редко позволяет себе даже в самых смелых фантазиях. Впрочем, и этого обычно хватает, чтобы заставить член стоять торчком. Быстрая и какая-то почти брезгливая мастурбация снимает физическое напряжение, но оставляет его самого разбитым и опустошенным, странно неудовлетворённым.       Она быстро переодевается в сухое и, укутавшись в плащ, садится на песок. Приятель устраивается рядом, кладёт крупную лобастую голову ей на колени и привычно получает свою порцию ласки. Пока Мариан чешет у него за ушами, пёс смотрит на Фенриса маленькими, полуприкрытыми от удовольствия глазками, и на его покрытой мелкими шрамами разбойничьей морде читается превосходство. «Вот так-то, чужак, — словно говорит его взгляд. — Она моя, ясно?»       Наверное, это смешно — завидовать псу, но Фенрису отчего-то совсем не хочется смеяться.       — Когда только приехала сюда, терпеть не могла море, — задумчиво говорит Мариан, смотря, как прибой с шумом набрасывается на берег, словно пытаясь взять его штурмом. — За неделю на корабле думала, все внутренности за бортом оставлю! Видеть его не могла. Слышать тоже. А теперь вот ничего, привыкла… Нравится даже, — она на секунду замолкает, а затем поворачивается. — Я замерзла. Давай разведём огонь?       Пока Фенрис обрубает сучья у старой коряги, Мариан срывает пучок сухой травы и с помощью огнива выбивает несколько искр, заботливо кормит веточками маленькое пламя, закрывает от ветра, не давая затухнуть под его резкими порывами.       — Люблю огонь, — говорит она, когда костёр наконец разгорается.       — Я тоже, — отвечает Фенрис, глядя на неё.       Мариан ловит его взгляд и улыбается.       — Не грусти, — говорит она, примирительно обнимая его сзади за плечи. — Не злись. Не молчи. Не…       — Не будь Фенрисом? — усмехается он, сжимая её пальцы в своих.       Мариан тихо смеётся и легко, игриво прикусывает ему мочку уха.       Они устраиваются у костра, и Фенрис кладёт голову ей на колени. Приятель окидывает его полным презрения взглядом: «Выделывайся, как хочешь. Всё равно она моя, чужак!» «Посмотрим!» — думает Фенрис. Пёс фыркает и вновь опускает тяжёлую морду на лапы, прикрывая глаза.       Мариан задумчиво перебирает его волосы, а затем неторопливо проводит пальцами от висков по щекам дальше вниз и замирает в каком-то дюйме от лириумных меток на подбородке.       — Можно? — спрашивает она.       Фенрис кивает, прикрывает глаза, пытаясь расслабиться и дышать ровно, и всё равно не может не вздрогнуть от первого прикосновения. Она впервые позволяет себе это, а Фенрис впервые позволяет это кому-то.       — Тёплые! — произносит Мариан. В её голосе слышится удивление. — И жёсткие… Тебе не больно?       — Нет.       Ощущения странные, но не болезненные: словно искры пробегают по лириуму. Её прикосновения становятся увереннее, пальцы опускаются ниже, к шее, ключицам, забираются за воротник…       Фенриса вдруг начинает бить крупная дрожь. Другие руки он чувствует на своём теле, в его памяти всплывают совсем другие прикосновения. [2]       Хоук убирает ладони, и он наконец может вздохнуть. На её лице такое выражение, что ему вдруг становится стыдно.       — Мариан, — хрипло произносит он и запинается, гортань словно сдавливает спазмом. Внутри у него перепутано слишком много всего, слишком многое требует выхода, и одновременно слишком тяжело, горячо, больно, с какого места ни начинай. Слова застревают у него в горле, но всё-таки он выплевывает, выхаркивает, выдавливает их из себя, словно тёмные сгустки крови…       Опускается вечер. Шумит море. В синих сумерках на маленьком пляже горит огонь.