Спутанное

      — Мариан, Мариан, Мариан…       Он словно пьяный. Всё слишком быстро. Всё слишком ярко. Он действует почти против воли, как одержимый, как зачарованный, он словно щепка в ручье, словно подхваченный бурей лист. Он бы не смог остановиться, даже если захотел.       — Мариан!       Руки у неё быстрые, ловкие, взгляд безумный, губы приоткрыты, и Фенрис не может не прикасаться к ним, не целовать их, не прикусывать, не зарываться пальцами в волосы, не сжимать их у неё на плечах, на спине, ниже, ниже…       — Не здесь, не здесь… Пойдём.       — Пойдём! Пойдём, Лето, ну же! Я покажу тебе что-то! — голос у Вараньи тихий, почти шепчущий, глаза заговорщицки поблескивают. Она берёт его за руку и ведёт куда-то за бараки, к ограде и жасминовым кустам, усеяным одуряюще пахнущими белыми цветками, и в конце концов они остаются в крошечном пространстве где-то между стеной и зарослями. Воровато оглянувшись, сестра достаёт из кармана передника что-то, завернутое в салфетку.       — Господину сегодня готовили орлейские медовые печенья, — быстро, скороговоркой говорит она, разворачивая свёрток. — А я была на кухне и смогла стащить одно. И не попалась!       Варанья улыбается и протягивает ему пахнущее корицей лакомство.       — Давай! Можешь укусить первым.       …по лестнице вверх, и Фенрис почти не понимает, что происходит, где он. Мариан закрывает дверь и, обвив руками его шею, прижимается к нему бёдрами, грудью, губами, всем телом, целует уже не горячо, не жадно, а долго, сладко, тягуче, нежно, и от этого отчего-то ещё сильнее сжимается что-то внутри, ещё напряженнее, почти невыносимо.       Негнущимися, плохо слушающимися пальцами Фенрис принимается теребить одну из застёжек наплечника. На них слишком много всего. Слишком много одежды. Слишком много ремешков, шнурков, пряжек. Это всё мешается, не снимается, раздражает. Короткими, дёргаными движениями Фенрис стаскивает с себя нагрудник, куртку и рубашку. Медлит, прежде чем снять штаны, обнажиться полностью, стесняется своего вздыбленного, напряженного члена.       Мариан раздевается куда более ловко, стоя к нему полубоком, и он не может оторвать взгляда от её тела, от её кожи, не может не рассматривать её плечи, грудь, живот, ноги. Ему хочется, чтобы она разделась полностью — тонкие полоски светлой ткани, бельё, оставшееся на ней, вызывают раздражение, как что-то лишнее, ненужное, искусственное, глупое.       Он освобождает от лямки её левое плечо, проводит губами по шее, по ключице. Мариан протяжно выдыхает и обхватывает пальцами его член. Фенрис пытается сдержать стон, но…       …но это совсем не просто — от каждого движения тонкая корочка лопается и только подсохшие ранки на спине вновь начинают кровоточить. Двадцать розг. Ещё повезло, что мелкий. Будь хоть на год старше, получил бы плетей.       Варанья спит рядом, тихо дышит. Веки её опухшие и красные от слёз. Мать сидит у стола, низко склонившись над шитьём.       Лето бросает на неё быстрый взгляд — грубые руки, седые пряди, горькие складки у губ. На какое-то мгновение она замирает с иголкой в руке, затем тяжело вздыхает и вновь молча принимается за работу.       Лето утыкается лицом в подушку, кусает ткань, сжимает кулаки. К жгучей боли в спине примешивается не менее нестерпимое чувство обиды.       Нечестно.       Разве он виноват, что лакей, заболтавшись с горничной, забыл закрыть дверь? А ему нужно было найти господина управляющего, чтобы передать, что привезли вино из поместья. Он же не знал, что туда нельзя! Он правда не знал! А та штучка на столе, она была такая… Лёгкая, воздушная, пёстрая, с узором из птиц и золотых цветов. Красивая. Особенная. Он не хотел плохого — только посмотреть! А вдруг вошедшая служанка подняла крик.       Он испугался.       И уронил.       И разбил.       — Зачем она закричала, мама? — говорит Лето, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, обидные слёзы. — Я ведь уже хотел поставить! Никто бы и не заметил. А она закричала, и я… Зачем она закричала? Зачем?       Он неловко поворачивается, спину вновь обжигает болью, и в этот раз стон сдержать не удаётся.       Подушка на вкус… как подушка. Старая, набитая соломой. Он грызёт уголок наволочки, стараясь не поднимать лицо, не шевелиться, не дышать… И вдруг чувствует, как мать кладёт ладони ему на голову. Гладит по волосам, целует в макушку.       — Потерпи, малыш, потерпи. Бедный мой Лето. Горе моё, душа моя… Завтра раздобуду эльфийского корня, станет полегче. Потерпи.       Фенрис не может справиться с завязками у неё на спине и в нетерпении дергает сильнее. Ткань трещит и рвётся.       — Прости, я… — он опускает руки.       — Да Тень с ним! — смеётся Мариан и увлекает его за собой на кровать.       Фенрис оказывается сверху. И от ощущения её кожи, её тела под собой, от её запаха, от собственного члена, уткнувшегося ей в бедро, от возбуждения, никак не находящего выхода, его начинает потряхивать. Он не может оторваться от её губ, он мнёт её грудь, сжимает в пальцах соски, кажется, что слишком сильно, но Мариан протяжно выдыхает, выгибается под ним, ещё шире разводит ноги, приподнимает бёдра… Фенрис тыкается несколько раз, неловко, неумело, не туда. Не сказать, что он совсем не представляет себе процесс, но практика всегда сложнее теории.       Собственная неуклюжесть начинает злить. Мариан берёт его член и наконец направляет, куда нужно.       Он входит.       Медленно, медленно, медленно.       Ему кажется, что он кончит прямо сейчас. Он слишком возбуждён. Слишком. Он не хочет этого. Он хочет быть в ней — горячей, тугой, восхитительно влажной — как можно дольше. Он замирает, пытаясь совладать с собственным телом и хоть немного унять возбуждение, но Мариан принимается нетерпеливо двигаться…       …двигаться приходится постоянно — противник ловок, у него быстрые ноги. Это Тилус, из его же школы, только, в отличие от Лето его тренировали как ретриария. Зачем пошёл? Что ему было нужно? Всегда был таким тихоней, спокойный, послушный, без амбиций… Впрочем, какая разница.       Они оба без доспехов, лишь в лёгких шлемах. В руках короткие мечи, после тяжёлых учебных кажущиеся практически невесомыми, и маленькие круглые баклеры. Они уже долго кружат друг напротив друга, совершая стремительные выпады и тут же возвращаясь обратно, в защитную стойку. Лето уже один раз достали — левое бедро заливает кровью. Впрочем, царапина. Он и не думает прекращать бой. Всё это лишь придаёт ему решимости.       Сквозь прорези шлема Лето бросает быстрый взгляд на мастера Тарсиана, пришедшего посмотреть на бой учеников. На его лице кислое выражение. Он недоволен. Лето поводит плечами и крепче сжимает оружие.       В следующий раз, когда противник идет в атаку, он успевает поймать его меч на щит и провести свой под его левой рукой, со всего размаха опуская на правое плечо. Тилус вскрикивает и отскакивает назад. Оружие выпадает у него из рук. Он зажимает рану пальцами, сквозь которые сочится кровь.       Лето откидывает его меч ногой в сторону и смотрит на госпожу Адриану — одну из учениц хозяина, наблюдающую за отборочными боями. Та делает какие-то заметки в планшете, а затем поднимает на него хмурый взгляд и недовольно произносит:       — Ну? Чего смотришь? Добей!       — Мариан! — хрипит он ей в шею. — Давай помедленнее. Я сейчас кончу.       — Ох, — выдыхает она, чуть отстраняясь. Раскрасневшаяся, растрёпанная, с разметавшимися по подушкам волосами. — Знаешь, что… — она приподнимается на локтях и проводит языком ему по шее, оставляя на коже влажный след. — Сделай это на меня.       — На тебя? — удивляется он.       — Да. Мне на живот. Я хочу видеть, как ты кончишь.       От этого признания кровь ещё сильнее приливает к члену. Мариан закидывает ногу ему на плечо и принимается ожесточенно тереть пальцами клитор. Фенрис крепко сжимает её бёдра и толкается внутрь, глубоко, глубоко, глубже, сильнее, резче…       — Ещё, ещё! Быстрее! Ну же! — горячо, быстро шепчет Мариан и выгибается под ним, сжимается, дёргается, стонет, закусывает губу, запрокидывает голову. Он еле успевает достать член, чтобы излиться на неё, залить семенем лобок, живот, даже грудь, он, кажется, забывает, как дышать, он…       …он стоит перед господином, пока тот рассматривает его со своими учениками.       — Ты удивил меня, Лето, — говорит хозяин. Голос его ровный и звучный, хорошо поставленный. — Никто не ожидал от тебя победы. Но ты показал силу не только физическую. Решимость, волю. И это хорошо…       — Рад, что угодил вам, господин, — взгляд Лето направлен на собственные босые ноги. Наскоро залеченная глубокая рана на бедре, полученная в последнем бою, всё ещё беспокоит. Сердце бешено стучит где-то в горле.       — Довольно крепкий, — Амадис, один из учеников хозяина, подходит к нему, щупает ему мышцы на плечах, несколько раз поворачивает спиной и обратно, тыкает пальцами куда-то в живот и под рёбра. — Для своей расы… Может быть, всё же лучше было взять человека, мастер? Я не уверен…       — Я уверен! — В голосе господина раздражение, и Амадис, послушно склонив голову, отступает назад. — Хватит споров! Я больше не собираюсь откладывать ритуал. Он подходит куда лучше всех остальных.       Хозяин встаёт с кресла и неторопливо подходит к нему.       — Что же, Лето… Думаю, тебя уже просветили касательно ритуала. Но прежде, чем мы начнём, я хочу сам услышать от тебя, понимаешь ли ты, на что идёшь? Является ли твоё решение свободным и искренним? Не лги мне. От этого зависит исход всего дела.       Лето поднимает голову и впервые в своей жизни встречается взглядом с господином.       — Да, — произносит он. — Это то, чего я хочу.       — Это то, чего я хочу…       — Что? - спрашивает Мариан, переставая ворочаться у него под рукой. — Ты что-то сказал?       - Ничего, - шепчет Фенрис, сжимая её пальцы и безуспешно пытаясь справится с собственными мыслями.       Она поворачивается к нему, пытается заглянуть в глаза:       — У тебя всё нормально?       — Да, — отвечает он, глядя на неё и одновременно куда-то внутрь собственной памяти. — Да. Нормально. Со мной всё нормально.       - Значит нормально, - повторяет Мариан, а затем вдруг обеспокоено спрашивает. - Ты ведь не уйдёшь сейчас, Фенрис? Не бросишь меня одну? Останься, зачем тебе уходить...       - Нет. Конечно, нет, - произносит он и целует её руку, лежащую у него на груди. И ему кажется что она ещё никогда не была ближе, чем в этот момент.       И никогда не была дальше.       Что-то болезненно ломается и прорастает внутри. И отчего-то горько.       Он задувает свечу. Мариан долго ворочается, пока наконец не находит удобную позу, свернувшись калачиком у него под боком. Её дыхание щекочет кожу.       — Спокойной ночи, Фенрис… До завтра.       — До завтра, — отвечает он и, когда она засыпает, остаётся один в темноте.