Спутанное

      Как-то Фенрис слышал рассказ про то, как андерфелсцы, что живут на самой границе с пустыней, приручают своих лошадей. В земле выкапывается глубокая яма, в неё сажают жеребёнка, и каждый, кто проходит мимо этой ямы, должен кинуть туда камень или палку. И только хозяин спускается туда, кормит его, поит, разговаривает, ласкает. В итоге лошадь становится преданной ему, словно собака. Говорят, если раненный он упадёт, то она будет стоять над ним и защищать с яростью виверны, ценой собственной жизни, если понадобится. И никогда не уйдёт по своей воле, так что их даже не стреноживают.       Что-то похожее проделал с ним Данариус. После ритуала Фенрис был как раненый зверь, не понимающий где он и что происходит. Тело не хотело принимать лириум. Всё болело, ныло, крутило. Хотелось лежать, свернувшись, в темноте и тишине камеры, но его брали, вытряхивали наружу, заставляли что-то делать, с кем-то сражаться, проводили какие-то ритуалы — диагностические, закрепляющие, корректирующие, очищающие, — большинство из которых вновь заканчивалось тем, что он корчился от боли на полу лаборатории.       Сам Данариус редко непосредственно участвовал в них, предпочитая не тратить личную магическую силу без особой необходимости. Всё и так шло успешно. Он обычно приходил в конце, осматривал результат деятельности своих учеников и ассистентов, вносил необходимые коррективы в будущие ритуалы… И иногда снимал самые сильные спазмы и усмирял боль.       И тогда Фенрис научился ждать каждого его прихода, означающего завершение очередных испытаний, ждать прикосновений его изящных холёных рук, окутанных золотистой, чуть звенящей аурой целительной магии. Данариус позволял ему целовать эти руки, поглаживал прохладными пальцами по горящей коже, улыбался, говорил что-то успокаивающее. Ему нравилось приручать своего волчонка. Кажется именно тогда появилось имя «Фенрис». Шутливое прозвище, данное господином.       Для Фенриса же он был всем. Больше, чем всем. Он был смыслом и центром его существования. Быть рядом с господином, быть подле господина, следить за выражением его лица — доволен он или раздражен, милостив или гневается, — выполнять его поручения, его прихоти…       Другие рабы боялись его. Он был слишком чужой для них. Эльф, да, но не такой, как они. Другой. Испорченный. Его так даже прозвали среди прислуги. Испорченный эльф. Потом это прозвище подхватили и свободные — в основном ученики-ассистенты Данариуса, недовольные тем, сколько внимания их господин уделяет своей новой игрушке, и тем, что не спешит делиться с ними ни ей, ни всеми наработками и результатами эксперимента.       «Думаете, я не понимаю, что вы же тут же сбежите от меня с ними? — смеялся Данариус, перебирая волосы сидящего у его ног Фенриса. — Уйдете к другому магистру в надежде, что тот даст вам что-то, что не смог дать я. Нет, нет, дорогие мои! Весь смысл Фенриса в его уникальности. В том, что он один такой. В том, что он принадлежит именно мне».       А Фенрис смотрел на них, стоящих перед ними в напряжённых, чуть согнутых позах, и ждал, ждал, когда господин наконец пошлёт его убить их. Убить эту садистскую суку Адриану. Этого толстого трусливого Квиринуса. Этого высокомерного даже для альтуса ублюдка Амастуса. Что он сможет это сделать, Фенрис не сомневался. И они не сомневались. Поэтому и смотрели на него с такой ненавистью, с такой злостью.       А хозяин смеялся и поглаживал, поглаживал его волосы, его плечо. Позволял целовать пальцы, позволял снимать с себя дорогие одежды с тяжёлым золотым шитьем, пропахшие благовониями, позволял быть рядом, позволял вставать на колени и ублажать себя, а потом поворачивал к себе задом и брал его. И Фенрис считал, что это близость, считал, что это ласка, что это награда.       Он был оглушён, когда остался один. Он не понимал, что ему теперь делать. Он просто шёл, пока мог. Шёл, пока не упал. С такими ранами не справлялся даже лириум.       А вот те, другие, справились. Те люди и эльфы, которые называли себя Воинами Тумана. Справились. Справилась старая матушка Лихнис, лечившая его, несмотря на то, что лириум, пропитавший его тело, отторгал её и так не слишком умелую целительную магию. Она цокала языком, хмыкала, хмурилась, ругалась на кунлате, ругалась на тевине, ругалась на торговом и приходила вновь, и вновь, чтобы положить на его лоб сухую жесткую ладонь и попытаться унять боль, очистить загноившиеся раны, сменить повязки и наложить компресс.       Они вылечили его. Не только его тело. Они вылечили его душу. Пусть и не до конца, но они вскрыли нарыв и выпустили гной. Показали, что исцеление возможно. Что можно по-другому. Он учился ходить заново, и учился жить заново. Учился чувствовать себя свободным. Учился в принципе чувствовать себя.       Они приняли его, и в день перед тем, как вернулся Данариус, матушка Лихнис, взяв его за руку, отвела к священному дереву и предсказала будущее также, как и всем остальным. «Я вижу, что тебя ждёт пламя, Фенрис, — сказала старуха. — Но не страшись его, оно ведёт к счастию». И он улыбнулся её словам и пообещал не бояться.       И Фенрис действительно не боялся его. Следующей ночью, когда горела их деревня, он метался в этом пламени, отыскивая тех, кто был ещё жив, чувствуя, как в теле пульсирует лириум, а в голове — голос хозяина: «Пора домой, волчонок».       Впрочем, ничего из того, что происходило потом, даже отдаленно не напоминало счастье.