Спутанное

      В Минратосе весна. Яркая, шумная, пёстрая. Пышная зелень деревьев, роняющих кружевную тень на улицы древнего города, кипы одуряюще пахнущих белых цветов. В голубом небе трепещут флаги - золотой дракон на чёрном фоне. Время религиозных празднеств, торжественных шествий и бдений. С порогов храмов раздают щедрую милостыню, звучат слова благословений. Архонт утверждает списки Магистериума и Публиканума, после чего следует традиционная раздача должностей, и в столицу съезжаются все, кто хоть что-то из себя представляет. На улицах не протолкнуться. Из окон таверн льётся музыка и слышен смех. Вчера Магистр Леонис выставила на бои сорок рабов-кунари в сильверитовой броне. Сегодня будут скачки, а завтра - травля. Шумно и людно. Ощущение праздника.       А ещё этой ночью господину пришлось убить двух рабов, чтобы усилить магическую защиту, и ещё одного, чтобы проникнуть в Тень и попытаться выяснить, кто именно стоит за тем неприятным происшествием в купальнях. Тела сожгли в нижних печах - слишком уж говорящие раны.       На Сегероне ночь. Роскошная, жаркая, лётная. Оглушающе поют цикады, резкими голосами перекликаются высоко в кронах ночные птицы. Луны не видно, зато звёзды такие крупные и близкие, что, кажется, руку протяни и можешь сорвать их с неба, словно ягоды с куста. Фенрис смотрит на них, и, хоть очертания созвездий знакомы - вон Силентир, а вон Эквинор, - ему кажется, что он видит их впервые. Он вообще многие вещи увидел здесь как будто в первый раз, заново. Где-то неподалёку слышен плеск воды, негромкий смех. Затем молодой голос начинает песню: “Моя возлюбленная красива, как утро, как ривейнский шёлк, нежны её руки…” - и Фенрис узнает Лаати, воина из группы, что натолкнулась на него в джунглях.       Он убьёт его чуть меньше, чем через месяц.       Кажется, на дворе осень. Он слишком мал, чтобы помнить точно - его даже не посылают на общие работы, поэтому он может играть с другими детьми. Его штаны и рубаха тоже вымазаны грязью, рукав порван. Кажется, он с кем-то подрался и теперь не хочет идти домой, боится, что за всё это ему как следует влетит. Он долго слоняется позади бараков, где находится их комнатка, пока, наконец, холод и голод не загоняют его домой. Мать и сестра встречают его каким-то оглушающим молчанием, их губы поджаты, а глаза полны слёз. Лето застывает на пороге - неужели это всё из-за него?       - Папа ещё не вернулся? - спрашивает он, чтобы хоть как-то нарушить тишину, и мама закрывает лицо руками и протяжно плачет.       Им так и не сказали, что именно случилось с отцом. И тела не выдали.       - Пришёл помочь выкинуть нас на улицу? - щурится Варанья, когда Фенрис входит в комнату, где живет она с матерью.       - Хотел помочь со сборами.       - Посмотрите на него, какой заботливый братец! Сам-то остаешься у господина под крылышком!       - А вы станете сопорати. Свободными!       - Мы станем нищими!       - Господин выделяет вам деньги, вы сможете обустроиться, открыть дело.       - Я прям уже представляю, как две бывшие эльфийские рабыни открывают дело в Минратосе! Тебе в твоей школе совсем голову отбили?       - Вам не обязательно оставаться в Минаратосе. Вы свободны, вы можете поехать куда захотите!       - О! Да вы только послушайте его!       - Дети, не ссорьтесь, - тихо говорит мать, но на неё никто не обращает внимания. Ссора перерастает в очередной скандал, и в какой-то момент Фенрис хлопает рукой по столу и уходит.       - Тебе всегда было на нас наплевать! - кричит Варанья ему в спину.

***

      Почти всё время, что Фенрис себя помнил - где-то девять лет из тридцати - ему хотелось узнать то, что было у него до ритуала. Семью. Близких. Самого себя. Фенрис всматривался в лица других эльфов, наблюдал за молодыми мужчинами, за матерями с детьми, втайне следил за их обыденной, повседневной жизнью в надежде, что, может быть, хоть какая-то искра узнавания вспыхнет в нём. Ему страшно хотелось понять, как быть кем-то… Кем-то кроме себя - раба, хозяйской игрушки, изувеченного лириумом эльфа, предателя и убийцы, кроме вечно скрывающегося беглеца. Как быть нормальным.       И не мог.       А после той ночи с Мариан он наконец получил то, чего так хотел - но оказалось, что всё… совсем не так, как он себе представлял. Воспоминания, как разрозненные кусочки мозаики, никак не хотели складываться воедино. А может, это он не хотел, чтобы они, наконец, собрались во что-то целое, потому что тогда ему придётся наконец увидеть себя и принять?       Когда-то ему пришлось собирать себя заново из того, что оказалось под рукой. Под рукой в основном была ненависть. После побега с Сегерона, сидя в воняющем рыбой и мочой трюме, Фенрис латал ею дырки в собственной душе. Дырки были обширные, но и ненависти было немало. Ненависть к магам и магии. Ненависть к Империи. И, прежде всего, ненависть к Данарису. И пусть это чувство и было обоюдоострым клинком, - внутри всё болело, крутило, жгло! - оно очень долго являлось его опорой, его хребтом, не давало упасть, сломаться, сдаться. При мысли о том, чего он лишился, - что у него отняли! - в душе всегда поднималась тёмная, глухая волна ярости.       А вот теперь оказалось, что он отдал это всё сам. Что он согласился на ритуал добровольно.       Из него словно выдрали хребет.       В тот самый момент, когда Фенрису начало казаться, что он наконец прекратил бежать и нашёл своё место. Но магия навсегда исковеркала его тело, а рабство - душу. Всё, что могло бы получиться, - ложь, всё, что хотела дать ему Мариан - не для него. Он не нормальный. Он никогда им не был и не будет. И красная лента на запястье напоминала ему в том числе об этом.       Мать. Сестра. Жасминовый куст. Освещённая огарком свечи комната в бараках. Облако, похожее на рыбу. Тренировки в школе гладиаторов. Молодая темноволосая эльфийка, быстрые встречи в кладовке за кухней. Сломанный нос. Весна в Минратосе. Разрозненные воспоминания, как кусочки мозаики, но…       Насколько он мог доверять им? Что из этого он помнил действительно, а что хотел помнить, что придумал себе? А что Данариус вложил в его голову? Ведь он мог это сделать? Чтобы посмеяться, чтобы сломать его ещё больше? Ведь мог же?       Мог.       Когда Фенрис думал об этом, ему казалось, что он сходит с ума. Разбитый, сломленный, пустой. Ему не за что было держаться. Ему нужно было всё выяснить. Он попросил Варрика разыскать сестру в Минратосе. Он считал дни до прихода новостей.

***

      В Киркволле месяц Страж, Плуитанис, месяц штормов - сырой, ветреный, холодный. По ночам в Клоаке обязательно кто-нибудь замерзает, гавань непривычно пуста, и половина Нижнего города сидит без работы в ожидании смены ветров. Приличные же жители Верхнего города предпочитают проводить это время дома, в душно натопленных гостиных, за традиционным супом из солёной рыбы и горячим вином, лениво, со скуки переругиваясь с домочадцами.       Фенрис сидит на полу и смотрит на сочащийся в комнату серый свет, на капли влаги на грязном стекле.       Фенрис думает, что, кажется, становится настоящим кирквольцем: на улицу он не выходил уже неделю. В его доме сыро и холодно. Дрова кончились. Еда кончилась. Деньги кончились.       Короткий невнятный день постепенно сменяется густой чернильной темнотой раннего вечера. Она окутывает комнату, заползает в углы, дышит в спину. Нужно бы встать, развести огонь, привести себя в порядок и дойти до Авелин или Варрика, поговорить насчёт работы. Или же пойти на Нижний рынок и попытаться продать что-нибудь из обстановки...       Может быть, завтра.       Сейчас же Фенрис с неохотой вылезает из-под одеяла, спускается в подвал и берёт бутылку вина, с которой возвращается в комнату. Кидает рядом с камином какие-то заплесневелые книги, найденные по пути. Одна из них оказывается “Орлейским языком цветов”. Она раскрывается, и Фенрис видит изображение какого-то растения и надпись “Змеиный язык (ужовник) говорит: “Не унывай, если жизнь твоя злополучна”. Его охватывает какой-то почти истерический смех. Разворошив угли, он кидает её в огонь. Пламя заходится неохотно.