Спутанное

      Ранняя весна, позднее утро. Мариан сидит в огромной пустой гостиной и рассеянно пьёт какао по-сегеронски, щурится на льющийся из окон яркий свет. Из двери, ведущей во внутренние помещения, появляется Приятель, кладёт голову ей на колени. На разбойничьей морде выражение «самый-лучший-в-мире-пёс».       — Что, Орана прогнала тебя с кухни, и ты вспомнил про меня? — спрашивает его Мариан, легко щёлкая по массивному лбу.       Мабари принимает укоризненный вид, тяжело вздыхает и пачкает слюнями дорогой шелковый халат. Хоук наигранно хмурится, а затем всё же ставит на пол тарелку с тостами, которые тут же исчезают.       Получив желаемое, Приятель плюхется у камина и зевает, обнажая крупную алую пасть.       Мамин портрет смотрит на всё это крайне неодобрительно: она всегда считала, что собакам место во дворе, всё остальное — ферелденская блажь. Бетани улыбается. Карвер, кажется, немного не здесь, хмурится. Папа не похож на самого себя.       Мариан вдруг резко чувствует одиночество, морщится, трёт нос и возвращается к какао. Ей не нравится гостиная, она не любит ночевать дома. Фамильный особняк предназначался для большой семьи, так что теперь жилым тут по факту был только первый этаж. Большинство комнат на втором закрыто.       Мариан всегда хотелось его продать, но, пока мама была жива, об этом и заикаться не стоило, а теперь… После того, сколько денег она вбухала в ремонт, в эти ужасные бархатные диваны. Занавески с кистями. Шелковые обои с птицами.       Мама…       — Капитан Валлен, — Бодан распахивает дверь, и на пороге возникает Авелин.       — Ты должна поговорить с Фенрисом, — заявляет она, не здороваясь, и входит в комнату, на ходу расстегивая ремешки латных перчаток.       — Кому должна? — интересуется Мариан. Эта «капитанская» манера выражаться может вывести из себя и святого.       Авелин фыркает и кидает перчатки на стол. На полированной поверхности остаются царапины.       — Ты в курсе, что его сестра приезжает в Киркволл?       — Серьёзно? — брови Мариан взлетают вверх — для неё это новость.       — Да. И теперь он просто с ума сходит.       — От счастья?       — Если бы. Он переживает, что она привезёт с собой Данариуса. Видимо, в сумке с нижним бельём. А ещё, что корабль попадёт в шторм и утонет. Или что его захватят пираты. Что она его не узнает, что не захочет общаться, что…       Хоук закрывает лицо руками и беззвучно смеётся.       — Это не смешно, Мариан! Он меня достал! — Авелин повышает голос. — Он требует, чтобы я проверяла каждый имперский корабль, входящий порт, на наличие там Данариуса!       — А ему не приходит в голову, что он может прибыть по суше?       — К счастью, нет, потому что иначе он бы потребовал ещё выставить блок-посты на каждом перекрёстке отсюда и до Минантера!       — Всё это, конечно, печально, но…       — Поговори с ним, — прерывает её Авелин. — Пожалуйста. А то у меня самой крыша поедет.       Мариан задумчиво крутит в руках фарфоровую чашечку с остатками какао.       — С чего ты взяла, что это поможет?       — Он прислушается к тебе, — уверенно говорит Авелин. — Ты всегда была особенным человеком для него.       — Была.       — Он до сих пор носит твой герб и ленту.       — Хотя прекрасно знает, как меня это бесит! Тень с ней, с лентой, но я несколько раз просила его снять проклятый значок с пояса. При чём тут вообще он и герб дома Амеллов? Что он хочет этим сказать? Демон бы побрал его тевинтерское упрямство!       Авелин смотрит на неё как-то неожиданно понимающе, и Хоук переводит взгляд на окно.       — Я бы, может, попросила Варрика, — говорит она уже мягче, — но он застрял в Оствике по каким-то своим торговым делам. А Фенрис… Если честно, я давно не видела его в таком состоянии.       Мариан допивает какао и ставит чашечку на блюдце.       — Хорошо, — особых причин отказываться нет, а сделать одолжение капитану стражи всегда нелишне. — Признаться, не думаю, что из этого что-то выйдет, но если ты просишь…       — Спасибо! — Авелин улыбается и хлопает её по плечу.       Особых причин отказываться действительно нет, но, оставшись в одиночестве, Мариан чувствует, что поторопилась с обещаниями. Глупо. Фенрис тогда закрылся от неё наглухо. Каков шанс, что он вообще захочет обсуждать с ней что-то личное? Как помочь тому, кто не хочет принимать помощь? Как вообще начинать такие разговоры? «Прекрати психовать, а то Авелин на тебя жалуется»?       Гадать обо всем этом можно бесконечно. С Фенрисом всегда было тяжело. Тот же Джитанн дарил ей куда больше удовольствия, простого и легкого.       Может быть, слишком лёгкого.       Или же дело в том, что всё, что происходило до осени 9:34 Века Дракона, сейчас кажется ей каким-то особенно хорошим? Вроде как до кунарийской резни, смерти мамы, побега Изабеллы и прочих охренительных событий трава была зеленее, весна — теплее, а она сама — моложе, искреннее, ярче? Может, она сейчас скучает и не по Фенрису даже, а по самой себе, какой она была тогда? И не было там какой-то особой близости, каких-то особенных чувств? Может…       Мариан ловит себя на том, что стоит у окна и обрывает лепестки с какого-то ярко-красного цветка. Горицвет, кажется. Горицвет — ты горишь напрасно.       Всё действительно перегорело, переболело, затянулось, зарубцевалось, травой поросло, красным цветом. Ничего не осталось… Только алые лепестки усеивают залитый солнцем подоконник.       Впрочем, раз уж она обещала Авелин — она сходит.