Меж двух огней

Первой реакцией на слова Джуффина был шок, выбивающий из головы все членораздельные мысли, и оставляющий лишь глупый вопрос, отдающийся эхом от гладких стен черепной коробки, сливающийся с самим собой, звучащий с каждым разом все громче и громче: «Что? Он что? Это Лонли-Локли-то?». На смену ему пришло недоверие: «Не может такого быть, потому что быть такого не может», которое в свою очередь, сменилось фазой судорожного анализа, обдумывания позабытых когда-то давно слов и событий, мимолетных эмоций и смутных предчувствий, ворочающихся где-то на краю сознания. Но стоило лишь моей многострадальной голове прийти хоть к каким-то выводам, программа вылетала, и я снова оказывался тонущим в собственном звенящем удивлении, почти всерьез убеждал себя: «Ну вот сейчас я проснусь. Или сейчас… Вот-вот точно…» Спустя почти сутки подобного существования, я решил, что хватит с меня. Не буду больше думать — не могу, хоть ты тресни! И наплевать, что сэр Шурф от меня отгородился. Занят? Да что, черт возьми, не может подождать? Так рассуждал я, намеренно пытаясь вызвать в себе злость вместо почти детской неуверенности и желания оставить все, как есть — забыть и плыть по течению, как бревно какое-нибудь — инертное и безразличное. И у меня получилось. Кажется, могуществу моему и правда нет предела. Если очень припечет. Я прикинул, где с наибольшей вероятностью смогу обнаружить Шурфа, и послав к магистрам — грешным и не очень — все нормы приличия, шагнул Темным Путем в его рабочий кабинет. Лонли-Локли сидел за своим столом, уткнувшись носом в какую-то древнего вида книжонку, и являя собой натурально образец спокойствия и аккуратности. Я мог поклясться, что Шурф меня заметил — Истина он или нет, в конце концов? — однако еще какое-то время меня продолжали игнорировать, не отрывая глаз от печатного текста перед собой. Неловко потоптавшись на месте, я наконец пересилил себя и сделал шаг ему на встречу. — Шурф, что происходит? — неопределенная формулировка была единственной пришедшей мне на ум. — Я занят, Макс, — отозвался тот строгим, как у учителя начальных классов, голосом. «Ну уж нет» — пронеслось у меня в голове. — «Не сегодня». — Это из-за Джуффина? — упрямо спросил я. — Я не рассказал тебе. Прости. Но я и не думал, что нужно. К тому же, ты тогда так быстро ушел, что я не успел, да ты, наверное, и сам все понял. Джуффин сказал мне, что… — я подавился воздухом под яростным взглядом Шурфа, наконец оторвавшегося от книги. Сердце вдруг оборвалось и рухнуло куда-то в область пяток. Все тело вдруг сковала противная пугающая слабость. Лонли-Локли поспешно отвел глаза в сторону. Стена за моей спиной жалобно хрустнула и пошла глубокими трещинами. Опасливо на нее покосившись, я набрал побольше воздуха в грудь и выпалил: — Я ничего не понимаю. Ни-че-го. Вообще. Мой друг продолжал сверлить взглядом многострадальную поверхность. — Шурф, — я сменил тактику и как можно мягче обратился к нему. — Давай поговорим. Поговорим и выпьем. Мне нужно. Тот на меня все еще не реагировал, но и испепелить — или хоть в окно из кабинета выкинуть — не пытался. Пока что. Уже неплохо. Воодушевленный этим фактом я огляделся в поисках места, куда можно засунуть руку, и не найдя ничего более подходящего, поместил свою могущественную конечность под светло-бежевый ковер, покрывающий большую часть просторного помещения. «Думай о выпивке!» — скомандовал я себе и вытащил из Щели Между Мирами аляповатый желтый зонтик. Отшвырнув свою добычу в сторону, я вновь полез в Неведомое, всеми силами стараясь вызвать в сознании милые когда-то сердцу знакомые образы. Виски. Ром. Коньяк. Да хоть вино, черт! Достав шестой по счету зонтик, я чуть не взвыл. Раздражение на самого себя накатывало вместе с отчаянием — у меня ведь недавно все получалось! Пронаблюдав еще несколько минут за моими мучениями, Шурф тяжело вздохнул. — У меня в покоях есть осский аш. Припасен как раз на случай твоих безрассудств, — он невесело усмехнулся. — Пошли, если не передумал. В комнатах, полагающихся Великому Магистру было минимум мебели, и царил идеальный порядок — не то чтобы я этому удивился — примерно так и выглядели все помещения, которым посчастливилось считаться личным пространством сэра Лонли-Локли. Мы не стали зажигать шары-светильники — сидели на широком подоконнике, довольствуясь светом далеких фонарей, рассеивающих густую темноту осенних сумерек за окном. От знаменитого на весь Мир напитка приятное тепло разливалось по телу и давало совершенно восхитительный эффект в контрасте с прохладной поверхностью оконного стекла. Уже за это ощущение я был готов простить своей судьбе если не половину, то уж точно четверть переживаний, свалившихся на меня в последние дни. Я отдал Шурфу бутылку и, подперев голову ладонью, смотрел, как опрокидывается темно-зеленый сосуд, и он делает глоток, второй — жадно и отчаянно, как-будто пытаясь обмануть собственный идеальный организм и смочь-таки напиться. Образ моего друга неожиданно предстал мне с совершенно иной, незнакомой ранее стороны. Взгляд цеплялся за его гладкие, чуть растрепанные сейчас волосы, и пальцы, плотно сжатые на горлышке бутылки; я замечал его дыхание — почти идеальное для обычного человека, но вопиюще неровное для сэра Лонли-Локли — и чуть прикрытые глаза с длинными ресницами, из-под которых пробивалось — неясно что, но от этого чего-то сбивалось дыхание, а дурацкие вопросы, мельтешащие в голове, переставали быть неразрешимыми — два плюс два успешно давало четыре и еще кое-что невероятное. До меня вдруг дошло — то, что могло бы дойти уже давно, будь я чуточку более сообразительным и хоть немного менее консервативным. А потом меня резко накрыло волной — да нет же, целым морем беспричинно острой нежности и боли — совершенно невыносимой и, в то же время, сладкой, пьянящей до одури, проникающей под ребра, разрывающей легкие, заставляющей сердце биться со скоростью, в четыре раза превышающей норму. Никогда еще моя способность к сопереживанию не проявлялась так ярко. Умерев на секунду, я ошарашенно уставился на Шурфа, отчего тот сам поднял на меня глаза, и только потом понял: никакое это не сопереживание. Чувства — мои, родненькие, в собственном сердце взрощенные, и его же, кажется, вознамерившиеся уничтожить. — Шу-урф, — выдавил я из себя, чувствуя, как Мир вокруг тускнеет, теряет значимость перед открывшейся наконец-то мне истиной. Истиной. Открывшейся. Мне? Я приподнялся, чуть к нему придвигаясь, и осторожно, пересиливая внезапный страх и нерешительность — самого себя пересиливая — дотронулся до его смертоносной ладони, чуть сжимая длинные пальцы. Внезапно истлевшим до хриплого шепота голосом спросил: — Можно? Глаза Шурфа чуть фосфоресцировали во мраке, отчего тот должен был бы казаться мне странным, почти невозможным существом — этаким инопланетянином — однако в тот миг он был человеком в такой степени, в какой я не заставал его ни разу. Он сидел передо мной — живой, небезупречный, с этими его подрагивающими ноздрями и смутным недоверием во взгляде, от которого все мое сердце как-будто прошивало тысячами острых, почти невесомых иголочек. — Ты не должен, — почти так же тихо, как и я, выдохнул Лонли-Локли. — Должен, — возразил ему я. И легко коснулся его губ своими, прикрывая глаза — наверное, для храбрости — замирая на секунду и почти сразу же отстраняясь — но не до конца — прижимаясь лбом к его лбу, едва ощутимо соприкасаясь носами. Чувствуя его дыхание на своих губах. Шурф осторожно высвободил свою руку из моей хватки. Провел по предплечью и мягко положил ее мне на шею, притягивая к себе. Я с готовностью приоткрыл рот, сближаясь. Дотронулся до его щеки, провел по волосам, ощущая, как сама Невозмутимость реагирует на мои прикосновения, и постепенно сходя с ума от разделенного на двоих момента. Мы целовались — долго, взахлеб, до нехватки воздуха и почти полной потери разума — и со вкусом его губ я впитывал страсть и тоску, заражался его отчаянием, все сильнее ругал себя за собственную непроходимую тупость и черствость — но они были в прошлом. Кажется, у меня дрожали руки, но это не имело ровно никакого значения по сравнению с бесконечной легкостью, переполняющей меня изнутри — не веселой, не грустной, а просто правильной — такой, что испытав однажды, уже не забудешь никогда, не потеряешь даже — всю оставшуюся жизнь — и всю оставшуюся смерть — будешь носить глубоко внутри, в хрупкой и ненадежной упаковке из ребер. Я и не заметил даже, когда мы оказались в спальне. Обнаружил себя сидящим на коленях у Шурфа, растрепанным, дышащим шумно и неровно после того, как самолично целовал его, утратив не только всякие сомнения — воспоминания о возможности существования таковых. С тихим восторгом отметил его расширившиеся зрачки и чуть покрасневшие губы. Я предпринял попытку стянуть с Шурфа лоохи — это оказалось проблематичным, пока его ноги были прижаты к мягкой поверхности пола моим каким-никаким, а все же весом. Лонли-Локли понял мой порыв и в несколько точных движений избавил нас обоих от ставших ненужными теперь разноцветных тряпок. На секунду я испытал смущение, но оно тут же отступило куда-то на задний план перед возбуждением и интересом, заставляющим меня тянуться к Шурфу — всем телом, всем сердцем, — млеть от ощущения теплой кожи под пальцами и покрываться мурашками под его гипнотическим взглядом. В низу живота закручивалась тяжелая, мутнящая разум спираль. В неясном для самого себя порыве я почти невесомо провел пальцами по члену Шурфа. Он рвано выдохнул воздух, и маленькие, как-будто бы электрические заряды пробежали по кончикам моих рук, заставляя ладони мелко подрагивать. Ощутив у входа его влажные пальцы, я растерянно улыбнулся, вспоминая дурацкий анекдот об однополых отношениях родом из того мира, что считал когда-то своей родиной. Когда Шурф проник внутрь, подумал: «Вот и ты до этого дожил, Макс. А ничего. Терпимо». Впрочем, пол минуты не прошло, как я забрал свои слова обратно — пришла запоздалая боль, и я закусил губу, отводя в сторону взгляд. Лонли-Локли торопливо пробормотал какое-то заклинание. Я почувствовал облегчение. Через непривычный дискомфорт начало пробиваться удовольствие — неуверенное, будто бы неопытное, но все набирающее силу, вытесняющее собой постепенно все остальное. Я наклонился к Шурфу и поцеловал его в скулу — спонтанно, наивно, по-детски — и сразу же понял: ему этот жест был так же нужен, как и мне. Голова кружилась, Мир смазывался, теряя четкость, уплывая куда-то вбок, а в центре этого фантастического водоворота был Шурф — такой прекрасный и невозможно родной, что я ни капельки не боялся этой новой для себя формы близости — я ему доверял. Выгибался навстречу его касаниям — интимным и, одновременно, немного щекочущим, маленькими костерками на своем теле ощущал места, где прошлись его губы: скулы — шея — плечи — ключицы. И эти отпечатки мазками ложились на мою кожу, покрывали ее, словно холст яркие краски, и казалось, оставались там навсегда. Шурф обхватил меня под бедра и слегка приподнял, направляя. Когда я почувствовал его напряженный член, до меня наконец в полной мере дошло все происходящее, и я постарался расслабиться. Вдохнув и выдохнув воздух, я обхватил друга за плечи, я стал осторожно опускаться. Вернулась старая подружка боль, но я решительно ее игнорировал, стараясь задвинуть на дальний край сознания. Она была не важна. Ничего не было важно по сравнению с тем, что этот изумительный парень был сейчас со мной. Был во мне. Руки Шурфа легко поддерживали меня за талию, не давая потерять равновесие. Я чувствовал его нетерпение — острое, кипящее внутри — и мог только восхищаться бесконечной выдержке, не позволяющей Лонли-Локли сделать ни одного резкого движения, пока я медленно, миллиметр за миллиметром опускаюсь вниз, больно стискивая пальцы на его плече. Казалось, это длится почти вечность. Наконец почувствовав, что он полностью внутри, я замер, часто-часто дыша и откидывая голову. Собственным весом прижимая себя к Шурфу, я ощущал, что его для меня слишком много. Не в силах глубоко вздохнуть, я зажмурился и только молил про себя о том, чтобы мне дали еще немного времени, я справлюсь, еще чуть-чуть… Теплая рука провела по моим волосам, лаская и успокаивая; убрала упавшие на лицо пряди волос и спустилась на лоб, разглаживая возникшие от напряжения морщинки. Горячее дыхание обожгло мою шею, и губы Шурфа мягко коснулись кожи. Он невесомо провел носом от ключиц до подбородка и замер, оставляя слабый поцелуй у пульсирующей под кожей жилки. Нежно. Так невыносимо нежно, что на какое-то время я забыл, как дышать. Глаза увлажнились, и я с почти научным интересом отметил совершенно новый, не изученный еще мной уровень человеческого восприятия, тот самый, когда не хватает ни слов, ни действий — не хватает самого человека — потому что не должен хомо сапиэнс такого испытывать. Но он испытывает. И за неимением подходящей тары наполняет весь Мир невыразимой нежностью или страстью, горящей поярче иной звезды, и еще чем-то таким, для чего нет подходящего названия, а те, что были — давно утратили первоначальный смысл. Шурф сделал первый осторожный толчок, и я шумно выдохнул воздух. Меньше всего мне хотелось давать ему поводы для волнения — только не сейчас, когда все наконец происходит, только не сейчас, когда я наконец-таки прозрел. — Макс, — его низкий шепот пробирал до печенок. — Все в порядке? На лице Великого Магистра была столь причудливая смесь желания и беспокойство, что я на секунду завис, вглядываясь в него, а потом усиленно закивал, стараясь придать лицу максимально невозмутимое выражение: дескать, и не такое проходили! — Прости, — вздохнул он. А говорят еще, что из меня неплохой актер. Руки Шурфа пробежались по моим лопаткам и позвоночнику, останавливаясь на пояснице. От них снова начало исходить тепло, расслабляющее мышцы и заставляющее приливать к щекам внезапный жар. От ощущения пульсации внутри себя задрожали колени. Я неуверенно качнулся навстречу, тут же распахивая глаза и приоткрывая рот. Вот же че-е-ерт. Удовольствие, хоть и несколько натянутое, не шло ни в какое сравнение с ощущениями от пары пальцев внутри. Я немного поерзал, пытаясь найти тот самый угол, от которого только что словил кайф, и Шурф начал двигаться. Размеренно и неторопливо, обманчиво невесомо продолжая поддерживать меня за талию. Толчок, второй, третий… Мой медленный, неожиданно звонкий стон разрезал тишину и исчез, растворившись в темноте огромной комнаты. Я обхватил Шурфа за шею, уткнулся в плечо, вдыхая пьянящий запах его кожи. Сердце, казалось, было готово разорвать грудную клетку, реагируя на переставшие быть щекотными ласки длинных ладоней и тихие, почти неразборчивые слова Лонли-Локли. Движимый неясным порывом я положил свою ладонь ему на грудь и ощутил сердцебиение. Такое же быстрое и хаотичное, как у меня. Я улыбнулся, отстранившись и посмотрев ему в лицо. Точнее, сделал попытку улыбнуться, а на деле опять застонал, прогибаясь в спине. С ума сойти можно… И я, кажется, сошел, когда Шурф, накрыв мою руку своей, поднес ее к губам и без тени улыбки легко поцеловал прямо в центр ладошки, туда, где древним алфавитом Хонхоны было начертано мое истинное имя. Ночь дышала, оплетая нас своей невозможно синей, невозможно яркой, спокойной темнотой, приглушала звуки, обостряла чувства. Время тянулось, бежало, застывало на месте, окутывая нас вдвоем мягким шелковым коконом. Смешивало все в одно. Плавные движения бедер сливались с негромкими стонами и не озвученными, но легко читающимися в глазах признаниями. Тело Шурфа светлым пятном выделялось в полумраке, и я не мог перестать его касаться, восхищенно проводя по коже кончиками пальцев. Заданный им темп будто бы уносил меня на волнах, с каждой секундой все дальше и дальше. Когда я чувствовал, что еще чуть-чуть — и я растворюсь, дойду до границы — Шурф вдруг мягко опрокинул меня на спину, нависая надо мной. Его руки подхватили меня под колени, а движения стали сильнее и шире, заставляя меня почти вскрикивать от каждого толчка, подаваясь ему навстречу. Шурф наклонился ко мне, щекоча волосами шею, и накрыл мои губы своими, слегка прикусывая, ловя мои нерожденные вздохи. А отстранившись, посмотрел так, что меня тут же накрыло волной абсолютной, ничем не прикрытой спокойной радости, будто бы я вмиг оказался на Темной Стороне — одним легким шагом. А потом стало хорошо — так хорошо, что меня выгнуло и чуть не подбросило на постели. Под веками заплясали разноцветные искры. Уже сотрясаясь мелкой дрожью и жадно хватая ртом воздух, я почувствовал, как Шурф, издав короткий стон, тяжело замирает вслед за мной. По телу разливалась приятная слабость. Меня почти не было. Зеленоватая полоска света протянулась от приоткрытого окна. Луна, так неожиданно появившаяся из-за свинцовых облаков, заглядывала в комнату с особым, лишь ей одной свойственным лунным любопытством, и будто усмехаясь — снисходительно и хитро, освещала лишь краешек постели. Я улыбнулся ей в ответ. Луне — и не такое прощается. Вслушиваясь в мерное дыхание Шурфа за спиной, я испытывал иррациональную гордость: «так-то лучше!» — но надежная тяжесть его рук на плечах не давала мне взлететь к потолку и выше — пробивая собой все новые этажи Иафаха, этакой сбрендившей пробкой от шампанского. Ночной ветер приятно холодил кожу, а до носа долетал слабый запах дождя и опадающих листьев, и, несмотря на усталость, сон не шел, давая мне отсрочку — возможность пожить этой жизнью еще немного: лежать вот так у Шурфа под боком, затылком ловить его вдохи и выдохи, и знать — каким-то шестым неведомым чувством — что глаза его, как и мои, открыты.

***

«Кажется, я все-таки умер и попал в рай» — думал я уже в сотый раз, бесцельно шатаясь по территории Иафаха. Должен заметить, что не совсем безосновательно — сад вокруг резиденции Ордена Семилистника и впрямь напоминал чем-то райские кущи, только запретной яблони в центре я так и не обнаружил, как ни искал. На секунду мелькнула мысль вытащить семена из Щели между Мирами, да и восполнить сей недостаток, однако я вовремя одумался. Понял: не смогу я потом объяснить свой замысел окружающим, так как сама концепция рая этому прекрасному миру абсолютно чужда. Оно и к лучшему. Поразительно все-таки, сколько лет я прожил в Ехо и все это время мог периодически сюда забредать — просто так, ради собственного удовольствия — а на деле ни секунды лишней под стенами Иафаха не провел: только бегом, только по делу. А сейчас вот выдалась такая возможность. Вернее даже сказать — необходимость, все-таки когда сэр Шурф что-то настойчиво рекомендует, выполнить — себе дороже. А уж если так убедительно, как сегодня… Я прикрыл глаза и улыбнулся. С самого утра настроение мое зашкаливало за все существующие и несуществующие отметки. С Шурфом было хорошо, нет, просто отлично, и сейчас я с недоумением оглядывался назад, спрашивал себя, как же умудрился просмотреть единственно правильный вариант развития событий. Ответа не было, и в конце концов я решил, последовав примеру практичной Скарлетт О’Хара, подумать об этом завтра. Ну или послезавтра, как повезет. Шурф же моего подхода не одобрил. Вот уж кто все всегда делает наверняка и забить может разве что на новые тенденции столичной моды в этом сезоне. Вытащил из-под одеяла, не слушая никаких возражений, и будничным тоном объяснил, что за территорию крепости мне бы пока лучше не вылезать, а то мало ли что Джуффин выкинет. На мое резонное «Я за него замуж не выходил и клятв в вечной верности не давал» этот парень лишь плечами пожал: дескать, ничего не знаю, а ты уж, пожалуйста, сиди и не высовывайся. Я и не высовывался. Даже сейчас — не имея возможности видеть Шурфа непосредственно — чувствовал его присутствие поблизости и вокруг — в каждой мелочи, составлявшей орденскую жизнь — все же Великий Магистр, не менкал чихнул. Знал, что в любой момент могу послать ему Зов и почти наверняка не наткнусь на защитный барьер. А лучше бы, конечно, подловить его лично в одном из коридоров Иафаха и заявить, что мне срочно понадобилась его аудиенция. Вот прямо сейчас. Отказы не принимаются. И никаких надоедливых магистров с послушниками. «Кажется, ты окончательно свихнулся» — поставил мне диагноз мой внутренний голос. И я согласно кивнул: ага, свихнулся. И как я раньше без этого жил? С головой уйдя в свои мысли, я и не заметил, как вышел на знакомую поляну, а когда заметил — уже успел угодить в крепкие объятья невысокой старушки совершенно безобидного вида — леди Сотофа Ханнемер не менялась, как и ее теплое ко мне отношение, чему я, конечно, был несказанно рад. Рядом с этой могущественной ведьмой я чувствовал себя так, будто-бы весь Мир счастлив от одного факта моего в нем присутствия. И я бы долго еще считал это выражение лишь удачной метафорой, если бы в один прекрасный день мне не разъяснили, что примерно так, в общем-то, дела и обстоят. — Вот уж не думала, что наступит день, когда ты придешь ко мне без очередных глупых просьб и смешных проблем! И надо же, действительно сам пришел, вроде даже ноги на месте, — привычно рассмеялась глава женщин Семилистника, выпуская меня из уютного плена своих рук. — Ну что вы, леди Сотофа, — я мгновенно расплылся в улыбке. — Ради вас хоть на край света. И с ногами, и без ног! — Не подлизывайся, Макс, — притворно строго пригрозила мне она. — Дурить будешь торговцев на Сумеречном рынке, а у меня ты, как на ладони. Меня еще раз внимательно оглядели с ног до головы. — Ой, мальчик, ну и влип же ты, — леди Сотофа неодобрительно покачала головой. — И вы туда же? — устало вздохнул я, поняв, к чему она клонит. — Джуффин много лет живет на свете, Макс, — ведьма одарила меня почти сочувственным взглядом. — И за это время успел стать почти совершенным существом. Но кое-какие слабости у него все же остались. Джуффин — охотник, и как любой охотник, больше всего не любит, когда кто-то пытается отнять его добычу. Я озадаченно молчал, переваривая информацию, а леди Сотофа вдруг вновь сменила тон и улыбнулась. — Но раз уж ты все равно тут бездельничаешь, пошли хоть пирог доесть поможешь. Вы, глупые мальчишки, только на это и годитесь.

***

— Ну наконец-то! — радостно провозгласил я, едва только сэр Лонли-Локли вошел в свой кабинет. — Я уж было подумал, что эти послушники затеяли переворот, да и грохнули тебя прямо во время практического занятия. — При всем моем уважении к младшим членам Ордена Семилистника, среди них вряд ли найдется хоть кто-то, на это способный, — Шурф опустился в свое кресло, и буквально в ту же секунду открылась дверь, пропуская в комнату чудно пахнущий кувшин с орденской камрой, летящий по воздуху. Вот что я понимаю, вышколенный персонал! — Слушай, а возьми меня в Орден, — я отобрал у Шурф кружку и плеснул в нее из кувшина. — У вас тут повар ну просто гений какой-то! Великий Магистр покачал головой. — Ни за что. У меня тут и так дисциплина оставляет желать лучшего. — Да ладно тебе! Не так уж я и ужасен! — Нет, Макс, именно так, — Лонли-Локли наконец вернул себе свою камру и, сделав глоток, кинул одобрительно. — Иногда мне кажется, что на самом деле, твой ментальный возраст полностью соответствует количеству прожитых тобою лет. Я рассмеялся. — А как по мне, так ты просто не хочешь проблем из-за отношений на рабочем месте. — Может и так. Шурф улыбнулся немного, и я не смог удержаться от того, чтобы коснуться мимолетно его щеки, протягивая руку. Лонли-Локли не отреагировал отрицательно, и я, осмелев, запустил руку в его волосы, разматывая тюрбан. Пропустил через пальцы черные пряди, немного помассировал виски и, спустившись ниже, быстро отцепил от лоохи булавку, проводя ладонью по белой коже груди. Через мгновение, даже толком не поняв, что произошло, я оказался вжат в поверхность рабочего стола лицом, а сэр Шурф, нависая сверху, быстро перехватил мои запястья и несильно сжал их за спиной. В другой ситуации я бы восхитился его скорости, однако сейчас все мое внимание занимало его дыхание, обдающее уши и шею теплом и негромкий, будто насмешливый голос. — Ты уверен, что хочешь этого сейчас, Макс? Я замер, с изумлением отмечая резкую перемену в настроении своего друга. Шурф, видимо, наслаждаясь произведенным впечатлением, довольно хмыкнул и подался вперед, вжимаясь бедрами в мою задницу. — Ты хочешь так? — Нет, — пискнул я, даже не предпринимая попыток высвободиться — знал, что они обречены на провал. Шурф еще несколько секунд не двигался с места, потом вздохнул и отстранился, чмокнув меня напоследок в макушку. — Тогда постарайся больше меня не провоцировать, имея в непосредственной близости только жесткие поверхности. — Ну ничего себе, — я наконец вздохнул полной грудью, вставая прямо и распрямляя складки лоохи. — Не знал, что ты такой страстный парень, сэр Шурф. Он даже бровью не повел. — Твоя заслуга, между прочим. — Да ну? — Именно так, — Шурф, несмотря на мое веселье, посмотрел на меня серьезно. — Ты даже представить себе не можешь, как долго я этого ждал. — Шурф… — я даже растерялся от его слов. Почему-то резко захотелось извинится, хоть я и понимал глупость этой затеи. — Все в порядке, Макс, — Лонли-Локли, похоже, угадал ход моих мыслей. — Ты и не должен был знать. — Ага, — немного неуверенно протянул я. — А ты знал, что меня могут привлекать мужчины? Шурф кивнул. — Я догадывался. Все маги в той или иной степени так устроены. Безразличность к полу своего партнера — не только причуда кейифаев. Каждый, кто связал свою жизнь с магией, должен быть готов к тому, что со временем многие границы стираются. — Ну ни хрена себе, — такого я — шести-эдак-летней выдержки — не ожидал бы даже от угуландских магов, которые, по моему мнению, вообще были способны на все что угодно. — Странно, что тебя так удивляют подобные факты, — произнес мой друг, с интересом первооткрывателя разглядывая мое лицо. — Сам же знаешь, что происхождение обязывает. Там, откуда я родом — вернее, там, откуда Джуффин выудил мои несуществующие воспоминания — не то чтобы спокойно относятся к такого рода отношениям. — Да. Что, на мой взгляд, довольно иронично, учитывая то, что сэр Джуффин и сам, насколько я понимаю, проявляет к тебе определенный интерес. Я скривился. — Мои ошибки молодости это дело прошлое. — Ну, разумеется, — Шурф не стал со мной спорить. — Только очень тебя прошу, Макс, не делай глупостей. — А притащиться в Тайный Сыск — что вообще-то является моей непосредственной обязанностью — будет считаться глупостью? — Да. — Океюшки, — я, как отличник-гимназист, сложил руки на стол. — Значит, буду сидеть тут безвылазно, как прекрасная принцесса в башне, и с полной самоотдачей умирать со скуки, пока ты возишься со своими ручными магистрами. Так бы сразу и сказал! — Ты перегибаешь палку, — Шурф неодобрительно покачал головой. — Мне всего лишь нужно немного времени чтобы кое с чем разобраться. К слову, в твоем распоряжении все еще остается библиотека Ордена Семилистника. Я бы на твоем месте не упускал эту возможность. — Грешные Магистры! — я страдальчески возвел глаза к потолку, силясь скрыть проступившее на лице умиление. — Уж ты бы на моем месте!

***

В библиотеку я действительно сходил. Да так удачно, что и не заметил, как засиделся за чтением чуть ли не до ночи — художественную литературу мне с блеском заменило жизнеописание магистра Итвы Карраха, настолько древнего, что проверить хроники его жизни на достоверность уже не представлялось возможным, о чем честно сообщил переписчик на первой странице. Впрочем достоверность волновала меня в последнюю очередь. Сознание, отвыкшее за время пребывания в Ехо от закрученных сюжетов — если, разве что, дело не касалось моей собственной жизни — с восторгом поприветствовало истории о старых колдунах, уже переставших быть людьми, и юном Мире, еще не ставшем тем, чем он является. Закрыв сей монументальный труд, я размял затекшие за время неподвижности конечности и, все еще пребывая под впечатлением от прочитанного, поплелся к выходу. С людьми разговаривать не хотелось, даже с Шурфом — не особо. Так что я, лишенный привычной возможности взобраться на крышу Мохнатого Дома, решил не отказывать себе в удовольствии и заменить ее крышей Иафаха. Вид с нее обещал быть еще покруче, чем с собственной, а второго клуба Дубовых Листьев, насколько мне известно, в столице не было. Устроившись на краю умеренно покатой кровли, я извлек из Щели между Мирами сигарету и с романтичным видом закурил. Жаль оценить было некому — картина вдохновленного меня, пускающего дым в прохладную темноту безветренного вечера, и сотен огоньков, где-то безнадежно внизу отражающихся в поверхности Хурона, заслуживала особо искушенного ценителя. Но был только я и Мир. Впрочем, кому как не ему быть величайшим экспертом. Завороженный бликами и отсветами далеких фонарей, я не заметил, как впал в состояние блаженной полудремы, утрачивая целостность сознания и постепенно забываясь. Стиралась крыша вокруг и весь Иафах, стиралась прочитанная книга и тлеющая сигарета меж пальцев, стиралась собственная личность и события последних часов, дней и жизней. Лишь яркие огоньки плясали перед моим взором, и что-то влекло меня к ним, заставляя передвигать ноги, не осознавая своего тела, двигаться навстречу неизвестному — или известному, но позабытому. Ступать по непонятно откуда взявшейся под сапогами брусчатке Нового Города. Топ-топ. Топ-топ.