Зов крови

      Пустынные улицы страшные и неприветливые. Тени, рождающиеся в свете фонарей, длинные и пугающие. Глубокие дворовые закоулки тёмные и зловещие. Всё это наслаивается друг на друга, приукрашивается обострившимся воображением, заставляет вздрагивать от каждого шороха.       Сараде всё это не нравится. Не нравится до мурашек, которые предательский часто пробегают по спине. Ей не нравятся расплывчатые очертания предметов, ведь, раньше они были чёткими! Ей не нравятся сочувствующие взгляды родственников, ведь раньше они смотрели без жалости! Ей не нравятся шёпотки за спиной, возникающие каждый раз, как она появляется в зане досягаемости шиноби деревни, ведь раньше они шептались о другом! Ей до одури не нравится это липкое, противное словно сопли, чувство беззащитности, ведь раньше она постоянно была уверенна в собственной безопасности.       Пожалуй, последнее девочке не нравится больше всего. Она смирилась с тем, что глаза подводят. «Ну и пусть!» Ей не обязательно видеть, вполне достаточно слышать и чувствовать. Она смирилась с постоянным обсуждением и усиленным наблюдение. «Подавитесь!» Ей не привыкать к чрезмерной распущенности языков. Но смириться с чувством беспомощности, кажется, невозможно. «Страшно…» Учиха впервые, за несомненно долгое для ребёнка время, признаёт страх.       Сараде мерещится его запах: гнилой, мерзкий, удушающий. Он заползает в душу, словно осьминог в пещеру и любая рыбка-надежда, что осмелится проплыть мимо места обитания хищника, обязательно будет схвачена его скользкими щупальцами.       Второй раз за свою недолгую жизнь девочка сдаётся. Сдаётся, ненавидя себя за это. Хочется вынырнуть, вдохнуть свежего воздуха, снова оказаться «наплаву», но она не может… Страх сковывает сознание. Заставляет сомневаться даже в сладости любимых конфет, не то что в своей способности выплыть.       И ведь, зараза! С ним не получается спорить. Сколько бы Учиха не пыталась, какие бы доводы не приводила, они все разбивались о неоспоримый аргумент Страха-«Раньше ты не была одна» От этого хочется кричать по одной простой причине-это правда. А правду нельзя опровергнуть. Раньше у Сарадыбыл Кенпачи, за которым, при необходимости, можно было спрятаться. Теперь его нет. Умер. Кенпачи умер, а его наследие живёт. Живёт и обязательно начнёт преследовать.       Девочка стискивает зубы, до болезненной белизны сжимая хрупкие кулачки. Ситуация слишком похожа на всё происходящее с ней с рождения. Ведь с Учиха точно также. Клана нет. Умер. Умер, а его кровавое наследие живёт и с завидной регулярностью преследует свою маленькую химе. Мир помнит её предков. Помнит и ненавидит. Как бы то ни было, большинство шиноби даже не знают о Кагуе. Для них Четвёртая Мировая война-дело рук двух Учиха и, фактический, они правы. Трудно винить людей за плохое мнение об Учиха в целом, если знаешь, что они шли умирать под клинок Мадары и Обито.       Также будет с Кенпачи. Многим вольный наёмник, продавшийся под конец жизни Листу, стоял поперёк горла. Многие захотят потешить своё самолюбие праздной местью его воспитаннице. Сарада не ублажает себя надеждами о благородстве и чести. Знает, стоит выйти за пределы охраняемой территории и её растерзают. Просто и незатейливо разберут на органы. Поэтому страх не отпускает. Его подпитывает одиночество. Конечно, здесь, в Конохе, под защитой Хокаге и джинчурики можно спокойно ходить по улицам, хрустеть любимым печеньем и наслаждаться беззаботной жизнью, но не более того. Со смертью Кенпачи умерла свобода. Уже сейчас чувствуются ограничители, которыми девочку постепенно окружают. В основном этим занимается бабушка.       Мебуки не любит Учиха. Возможно, женщина пытается скрыть данный факт, только слишком плох актёр, живущий в ней. Каждый раз, когда взгляды бабушки и внучки пересекаются, Сарада читает в чужих глазах-«Учиха», в свою очередь Мебуки читает уверенное-«Да!» Девочка видит, как бабушке не нравятся её тренировки, замечает, как она прячет её оружие, понимает, почему так происходит. Понимает и не может простить. Не может простить родной бабушке, то, на что не обращает внимание, если оно послано со стороны чужого человека. Не может простить сравнения. Бабушка сравнивает внучку с дочерью, результат всегда не в пользу первой. От матери Сараде достался только великолепный контроль чакры, но для Мебуки всё связанное с деятельностью шиноби не являются достижением, потому что Учиха были шиноби.       Мебуки не любит Учиха не из-за войны. Она, как лицо сугубо гражданское, войны даже не заметила. Мебуки не любит Учиха из-за Саске. Женщина уверена-этот эгоистичный мальчишка отнял у неё дочь. И если Сакура упущена, то Сарада ещё не потеряна. Так думает бабушка. Только у Сарады совершенно другое мнение. Возникают противоречия, плавно перерастающие в конфликты. Бабушка купит юбку-девочка перешьёт под шорты. Мубки спрячет кунаи-Сарада переточит парочку кухонных ножей…       И, если раньше девочка могла заручится поддержкой своего воспитателя, то теперь подобной возможности нет. Дедушка и Бабушка, до возвращения родителей, её полноправные опекуны.       Сарада осознаёт, потеряв свободу, она потеряет себя. А этого она боится больше всего. Рядом со страхом неволи и беззащитности меркнут все остальные. Теряется страх непонимания, исчезает нерешительность. Только страх перед наследием Учиха не хочет угасать. Но даже он может подвинуться с пьедестала почёта, ибо, если для получения свободы, нужно превратится в Учиха полностью, Сарада сделает это.       Девочка замирает перед высокими, перекошенными, старыми, выцветшими воротами. Вот он-квартал Учиха, последнее пристанище её клана. Невероятно, но имущество Учиха, благодаря своему местонахождению, вошло в число «переживших» нападение Пейна строений. Нежилую окраину деревни не задело сражение.       Пять минут нерешительных перескоков с одной ноги на другую становятся решающими. Сарада делает свой шаг во тьму давно опустевшего квартала…