Время не утолит

Формедведьма Майлз в раздражении окинул взором всех присутствующих за утренним столом. Традиционно командная цепь Имперского Аудитора была короткой. Она начиналась — и заканчивалась — в руках самого Императора. Его пальцы прошлись по золотым звеньям символического аттрибута, обвивавшего его шею. Грегорова удавка –так эту цепь окрестил Иван почти двадцать лет назад, когда он выслужил ее, вывернув наизнанку (он стал достаточно взрослым, чтобы признать это, сейчас) свои таланты безумного предвидения и стратегической последовательности. Просто символ, но даже в современном Барраяре символы могли иметь иной потенциал. Его цепь была короткой. И он носил ее не для того — он опять посмотрел на сидящих за столом людей, и едва сдержался, чтобы не зашипеть от раздражения — абсолютно не для того, чтобы ее теребили его драгоценные родственники — мать, жена и, черт побери, даже брат! Марк неторопливо зацепил ножом очередной кусок масла и густно намазал свой четвертый по счету кусок тоста, затем откинулся с удобством на стул и уставился на Майлза, полуприкрыв глаза, в которых тлело выражение, царапнувшее Майлза, напомнив ему, как именно его брат заработал первый из своих многих миллионов. — Итак, — промурчал он, — все началось с рутинного расследования по факту казнокрадства, верно? — Вовсе не рутинного. –Глава Имперской Безопасности, сидевший слева от Майлза и не проронивший ни слова за весь завтрак, казалось, думал о своем, и только время от времени переводил взгляд на кучку детей, игравших в другом углу комнаты, около большого камина, украшенного богатыми композициями ярких летних цветов причудливо переплетенных с изогнутыми сучьями природных барраярских кустарников. — Вовсе не рутинного. Учитывая величину незаконно присвоенных сумм и годы –нет, десятилетия — в течение которых это безобразие продолжалось, безнаказанно. — Тем не менее. — Голос Марка стал угрожающим. — Некоторые могут углядеть здесь конфликт интересов. Даже не смотря на личность Имперского Аудитора. Расследование растраты, которое привело к собственному протеже моего брата — его карманному Джексонианцу — (он произнес это слово, изрыгая яд, с которым их мать обычно выговаривала свое любимое ругательство) «ученому». — Хм. — Пост Главы Имперской Безопасности не допускал личностного аттрибута «легко сбить с толку» в своей должностной инструкции. Галени не повышал голоса, продолжил в разговорной манере. –Ранее спасенному вашим братом. Поэтому, естественно, Форгустафсон привлек Майлза сразу, как только узнал об этом обстоятельстве, чтобы уточнить, не имеется ли конфиденциальной информации, которая может пролить свет на специфику научного исследования, ради которого доктор Ведделл — Канаба — подверг риску всю свою карьеру — вторую карьеру –и обокрал Империю на сумму, равную неплохому стостоянию — даже по вашим меркам. — Дув! — Кулак вдовствующей графини впечатался в столешницу, заставив чашки подпрыгнуть. Галени невольно вздрогнул, на этот раз. Пронзительные серые глаза чуть смягчились от полученного удовлетвориния, а затем мать Майлза вцепилась в глотку.  — Дув. Это — это -, — она сделала широкий жест в сторону камина. — Это не научное исследование. Он — шестилетний ребенок. И будь я проклята, если позволю вам — хоть кому-нибудь из вас — встать из-за стола до тех пор, пока вы не расскажете, какое именно адово научное исследование затевал Каннаба, когда организовывал само его рождение на свет. На звук ее голоса ребенок поднял голову; утомленно, автоматически; он явно осознавал, что является предметом разговора взрослых. Сердце Майлза болезненно сжалось, когда он увидел, что мальчик — достаточно высокий и физически развитый, в свои шесть лет один из самых высоких в этой группе детей — держит себя с осознанной осторожностью того, кто понял свою инаковость и уязвимость, кто должен все время держать нос по ветру, чтобы сразу понять, когда хрупкая терпимость его товарищей треснет, и они накинутся на него с кулаками. Подменыш; кукушонок; начеку даже в окружении заботы и безопасности. Галени пожал плечами. — Я и сам хотел бы знать. Каннаба знал, что делал. Его записи стерты полностью — или почти полностью — а затем была авария с флайером — — Авария? — голос Марка был осознанно ироничен. Галени кивнул. — Вы правы, конечно. Тем не менее, на моей памяти это одна из самых совершенных подстроенных аварий. Полгоры срыто до базальта — сам Каннаба практически испарился в огненном шаре — паталогоанатомы из Имперской безопасности собирали доказательства его смерти фактически по молекулам — — А вот маленький ребенок, про которого три свидетеля уверенно заявляют, что видели, как он садился на пассажирское сидение флайера, найден мирно спящим среди местных кустиков двести метров вниз по склону без единой царапины. Да. Вдовствующая графиня, опершись подбородком на руку, посмотрела на детей у камина со странным выражением голодной тоски. Дочка Галени — чьи привычно сияющие белокурые косы, подарок матери, поблекли почти до мышастости на фоне платинового серебра странного ребенка — обняла его за плечи, чтобы вернуть в игру. Он поддался, но сначала бросил долгий взгляд на взрослых, обсуждающих его за своим столом. — С другой стороны -, Марк взмахнул рукой с куском тоста, — напрашивается естественное объяснение, что это было самоубийство, так? Канаба –по неизвестной причине — тырит из казны тяжелую кубышку. Почувствовав на хвосте слежку, решает по легкому сунуть концы в воду. Что не так? — Все не так. — Лицо Галени посуровело. — Никто — никто из членов следственной группы не готов признать, что Канаба мог хоть что-то заподозрить. Мои лучшие спецы проверили все связи, и ни одна из них не повреждена. — Но неужели — Майлз подал голос. — Более того, провал слежки не объясняет оставленную им записку. — А что, была записка? — Да. — Он мог прочесть ее по памяти; слова белками скакали в его мозгу, без всякого смысла: «Те, кто придут после, будут звать меня Зеллаби». Брови вдовствующей графини пошли вверх. — И что это значит? Он пожал плечами, впервые за это дерганное утро выдержав суровый пронзительный взгляд серых глаз своей матери. — Если бы я это знал, я бы смог отпустить половину наших аналитиков на выходные. Это нельзя привязавть ни к одному из известных нам фактов. Мы сличили это имя с прозвищами трех четвертей главных преступников в галактике, и все без толку. Компьютеры перевели это на все четыре барраярских языка, все двадцать архаических диалекта, и сорок два галактических языка. Опять ничего. Они все еще сидят в своих бункерах и перемалывают данные в надежде ухватить связь. Мы послали лучевую телеграмму нашему посольству на Содружество Джексона, вдруг они что-то найдут в местном фольклоре или масонских баснях, но ответа пока нет — Он позволил своему голосу затихнуть. Краем глаза он заметил, что ребенок отошел от остальных — они как раз увлеклись игрой с котятами — и подобрался ближе к столу — в зону слышимости — и замер, в нерешительности, не в силах шагнуть ни вперед, ни назад. За его спиной Екатерина развернулась на стуле. Она не сводила с ребенка глаз, и протягивала к нему руки, забыв обо всех на свете. — Не бойся, — прошептала она. — Я не знаю, что они с тобой делали. Но всему этому пришел конец. Я сделаю все, чтобы защитить тебя. Даю тебе свое слово. Ребенок поднял голову, его серые глаза поймали ее взгляд; детская округлость не могла скрыть ни остроты подбородка, ни худобы рук и ног (неужели Канаба морил его голодом, как часть своего таинственного эксперимента?). Неземная глубина этого взгляда заставила Майлза задержать дыхание. Ребенок заговорил, впервые за все время. — Почему ты видишь картины моря — и горы — когда смотришь на меня? — Его рука очертила круг, движением грациозным и архаичным, а Екатерина не смогла сдержать тихий, придушенный всхлип и повернулась к Майлзу, ее глаза затуманил страх и — почти — обвинение. Галени посмотрел на нее, затем на ребенка, и откашлялся. — Да, — медленно сказал он. — Мы не знаем, почему Канаба решился украсть целое состояние, чтобы сделать клона. Мы не знаем, какие качества он хотел выделить, и почему стал одержим этой темой. И мы не знаем, сколько неудачных попыток ему пришлось предпринять до того, как он его создал. Мы также не знаем, что заставило его совершить самоубийство и забрать свое — творение — с собой. Но — благодаря инсайдерской информации от Майлза — у нас появилась возможность непосредственно проверить одну вещь. И Майлз оказался прав. Он совершенно точно может читать чужие мысли.