Белый тюльпан

К тому времени, как племянница премьер-министра, Вайолет Хантер, прибывает на Бейкер-стрит – как раз когда солнце, точно по часам, встаёт в самый центр неба – её дело интересует Шерлока меньше всего. Потому что Проблема – причина, по которой он в действительности решил принять дозу, или, по крайней мере, главный виновник этого – в данный момент сидит на диване в его гостиной. Вообще-то, Две Проблемы. Одна – с ноутбуком, заботливо придерживая его у себя на коленях, другой – вяло просматривая раздел мировых новостей в "Геральд" и рассеянно дуя поверх ободка на свой чай. Так не должно было случиться. Но случилось, и Мэри продолжает: – Сине-голубой или сине-серый для акцента, – размышляет она, щурясь в экран, – чёрт, они все одинаковые... Я... Шерлок, ты не взглянешь на минуточку, милый? Шерлок, вполуха слушает её из кухни, где изучает паучьи эмбрионы. – В третий раз, это называется "серый шифер", – отвечает он, осторожно снимая пинцетом внешнюю оболочку эмбриона, – сине-голубой, а не сине-серый. Кстати, я уже устал менять цветовые схемы под твои несочетающиеся полутона. Тебе надо переделать весь свой Pinterest. Твои как попало добавленные пины сильно осложняют мою задачу поддерживать порядок в свадебных досках. Насколько я помню наше соглашение, мы договорились разделить обязанности 50/50. Мэри поднимает руку в знак капитуляции: – Боже помоги мне, Шерлок, но я жутко ненавижу этот сайт, он ужасен, просто ужасен. Я больше не могу этим заниматься. Просто удали весь профиль, мы обойдёмся без него, сделай всё так, как тебе угодно, только никогда больше не забивай мне голову "101 полезной вещью для свадьбы, сделанной из стеклянных банок" или "52 способами подготовить ваше тело к свадьбе", и всем этим шифером... – …серым шифером, – поправляет Шерлок. – ...именно. Со стороны дивана доносится шуршание газеты, и следом – отрывистый смех, от которого сердце Шерлока выпрыгивает из грудной клетки в горло, прежде чем он успевает принять меры. – Господи, Шерлок. Знаешь, ты мог бы этим зарабатывать на жизнь. Серый шифер, чёрт побери. По крайней мере, новое дело как раз по твоей части – все эти модные штучки. – У меня есть занятия поинтереснее, чем любоваться нескладным парадом ходячих вешалок и толпами безмозглых зомби, швыряющих астрономические суммы денег так называемым "дизайнерам" только потому, что на рубашке или сумке стоят их инициалы. – Верно. Ну, да. Не считая того факта, что ты берёшь на себя... мм-м, процентов 90 наших забот по подготовке свадьбы, странно слышать это от человека, который пользуется средствами для душа Ив Сен Лоран, – говорит Джон, захлопывая газету и упираясь руками в колени, чтобы встать. – Они же, Шерлок, это что-то нелепое, вроде 35 фунтов за штуку. – Я записываю их на счёт Майкрофта, – фыркает Шерлок, крутя ручки микроскопа. – Они дороже, предполагается, что эффективнее. Почти как возвращение с того света – предполагалось, что будет эффективнее. Предполагалось, что они будут эффективнее, что всё это будет эффективнее, предполагалось, что я возвращаюсь к тебе – к тому, кто завладел всем моим мозгом, не оставив шанса ни единой здравой, логичной мысли с тех самых пор, как впервые поднялся по семнадцати ступеням в нашу квартиру и сказал "Мне здесь нравится". Ради кого я умирал тысячу раз и по одному чьему взгляду без колебаний сделал бы это снова. И кто выбрал её. Шерлок сглатывает, пытаясь купировать ощущения различных органов своего тела тупым ножом. Я даже не могу больше нормально функционировать. Наркотики необходимы, чтобы собраться. И ещё, чтобы не чувствовать – это чудесный побочный эффект, как зарево вспышки ядерного взрыва. Потому что ничего из этого, ничего из того, что случилось, он не хотел, как не хотел оказаться в самом эпицентре, даже не заметив, когда это началось. Однако, появляется Вайолет Хантер, и мир продолжает вращаться, как ни в чём не бывало. Как всегда. Как все те два года, пока он сворачивал горы ради Джона, который был занят своим новым романом. На каблуках, в почти 20, Вайолет чуть выше Шерлока, но, в сочетании с неуклюжестью жирафа, который ещё не свыкся с размерами своих конечностей, это придаёт ей трогательный вид. У неё длинные, почти до пояса волосы, напоминающие Шерлоку каштановый цвет воробьиного крыла, коротко снятые на левом виске, и ясные карие глаза. Она также умеет хорошо говорить – гораздо лучше, чем Шерлок мог ожидать от "ходячей вешалки" – однако, дух независимости, что источает её резко очерченный подбородок, кричит о Лондонском колледже моды, в отличие от её семейной Лондонской школы экономики. Её проблема достаточно специфична (но, откровенно говоря, тривиальна). Как начинающий дизайнер и по совместительству модель (“Разве не все они?”, – шепнул Шерлок Джону, пока Вайолет излагала суть дела, и заработал локтём под рёбра), она недавно поступила на летнюю стажировку к престижному французскому дизайнеру, которая сейчас переводит свой бизнес в Лондон. – Джульетт Рюкасл из "Спенс", – уточняет Вайолет, присев и почти вся загородившись своими скрещенными руками и ногами со стороны, где сели Шерлок и Джон, оставив Мэри на диване. – Она переезжает со своей студией из Парижа в Лондон, последние её четыре коллекции появлялись в Vogue чуть ли не каждый месяц, а трое её предыдущих стажёров заработали столько, что уволились и могут больше не работать, а теперь отвечают за поддержание её студии в Париже, пока она не откроет эту. Да за контракт с ней можно умереть, понимаете. Шерлок прищуривается сквозь пальцы, уже сложив губами букву "и" – И как предприниматель она оценит выгоду, – но его останавливает многозначительный Взгляд Джона. Шерлок изображает улыбку, делает паузу, выуживая из своего арсенала Хорошие слова, и формулирует иначе: – ...И сколько именно она заплатит вам за лето? – 20 тысяч фунтов за шесть недель, – отвечает Вайолет. – Я приступила на прошлой неделе. Джон кашляет, поперхнувшись от неожиданности. Но дальше идёт речь про синий цвет. То есть, о платье. И о высокой моде, что просто... – L'Hêtre arbe (Буковые деревья – фр.) – так называется осенняя линия, над которой она работает, концепция – то, что я вправе разглашать – просто блестящая, – объясняет Вайолет, теребя в пальцах недавно подстриженные кончики волос. – Всё медных оттенков, кроме одного платья, которое... изумительного синего цвета – это краеугольный камень коллекции. Сначала я думала, меня взяли помогать с дизайном, но вместо этого она велела мне надеть его и демонстрировать ей буквально целый день. Я даже офис почти не видела – только Оксфорд-стрит из окна её кабинета. До чего низко я пал, хочет сказать Шерлок, но как только он резко втягивает в себя воздух, соединив пальцы домиком, на плечо ему решительно ложится рука Джона, который оказался сзади, каким-то образом сегодня сумев пролезть в его подкорку. – А кроме этого, всё кажется нормальным? Ничего необычного, никаких секретных встреч, никаких требований подписать отказ от жизненно важных органов в обмен на доступ к коллекции, нет? – Хм, нормально настолько, насколько вообще возможно в этой сфере. "Спенс" – это высокая мода, и атмосфера... особенно, Джульетт, немного напоминает... – Вайолет подыскивает слово. – Мм-м, Мэрил Стрип в "Дьявол носит Prada". Шерлок моргает шесть раз подряд. Конечно, он уже успел узнать о Prada по их новой весенней коллекции – которая замечательна – рассеянно листая последний выпуск британского Cosmo, но не представляет, при чём здесь дьявол, а потому смотрит на Джона, который сразу поворачивается к Мэри, вскинув брови. – Что? – восклицает та после паузы, недоверчиво глядя на обоих и догадываясь, о чём её просят. – Я вам не Розеттский камень, господи, неужели вы оба правда считаете, что я должна это знать? Даже обидно. У меня работа есть, мне некогда смотреть все эти дурацкие ромкомы по телевизору. Джон облизывает губы, пытаясь стереть рождающуюся на них улыбку. – Так. Хм. Да. Значит, это фильм, верно? Мэри со вздохом глядит на Вайолет, как бы говоря "Видишь, что мне приходится от них терпеть, нет, подумать только!" Но то, как Джон при этом на неё смотрит, и какая сама она нормальная и правильная... вот почему Шерлоку, вопреки искреннему желанию ненавидеть всё, что представляет собой женщина, укравшая у него из-под носа сердце Джона, на самом деле... нравится Мэри. Он не питает к ней отвращения. Хоть, бог свидетель, он пытался. Шерлок чувствует, как лицо его невольно расплывается в улыбке, когда он поднимается с кресла и оставляет Джона прощаться с их гостьей: "Хм, мы свяжемся с вами" и "Я вас провожу", и "Мы разберёмся с этим как можно скорее". Насколько скоро – не знает даже Шерлок. В последнее время на него свалилось чуть больше забот, чем он рассчитывал. Вчерашний срыв, касающийся его небольшого порока – первый почти за четыре года. Композиция, которую он не может сочинить. Чувства, которые сжигают оставшиеся струны его сердца, как свечные фитили. И всё то, что он не может выразить словами, потому что, когда Джон так на неё смотрит... кажется, будто весь мир остановился. Раньше точно так же было у нас. Пока Джон провожает Вайолет до двери, Шерлок идёт на кухню, кладёт ладони на край раковины, опирается на них всем телом, с виду жадно поглощённый изучением цементной затирки, и прикидывает факты: дизайнер, одержимая синим платьем; стажёрка, обеспокоенная своим будущим; мужчина, влюблённый в бывшего соседа, влюблённого в женщину. Джон любит Мэри. Шерлок любит Джона. И глядя на неё глазами Джона, Шерлок неким образом тоже любит Мэри. Дерьмовая триангуляция неподходящих точек. Картина складывается, как на каком-то гобелене из Байё, но при ближайшем рассмотрении это теряет всякий смысл. Когда Шерлок снова поднимает взгляд и оборачивается в сторону гостиной, Мэри стоит, прислонившись к дверному косяку, её губы сжаты в тонкую линию. Выражение лица нейтральное, и Шерлоку оно кажется почти... что? Виноватым? – Дело. Звучит захватывающе и по-моему немного безумно, – начинает Мэри. – Такая одержимость совершенством, что не можешь думать ни о чём другом, кроме одного платья. Не могу представить, что творится в голове у такого человека. Кошмар, уверяю тебя. Шерлок пожимает плечами, пытаясь казаться всё более заинтересованным порядком чередования плиток на кухонной стойке. Она знает – и он знает, что она знает, – потому что всё написано у него на лице, он как грёбаный жалкий щенок с тех пор, как вернулся в жизнь Джона. И сейчас это отражается в её глазах, ты по-прежнему любишь его, несмотря на то, что он выбрал меня. – Ладно, а что ты думаешь насчёт постельного белья? – меняет она тему с ровной улыбкой, тяжело вздохнув и подперев руками бока. Она храбрее него, по крайней мере, по части эмоций. – Раз уж мы не договорили. – Ах, да. Лучше всего экрю, – предлагает Шерлок, поспешно добавляя: – По-французски, цвет небелёного полотна. Более экологически чистый, поскольку все сейчас озабочены именно этим. К сожалению, мало кто понимает, что человечество уже оставило настолько большой углеродный след, что любые незначительные усилия во всех странах первого и, возможно, второго мира по "переработке" и "озеленению" абсолютно бесполезны, чтобы предотвратить неизбежное и ожидаемое массовое вымирание людского рода в ближайшие несколько сотен и/или тысяч лет. Он уже не тот человек, каким был до того, как сошёл с крыши Бартса, при всём его желании им быть. Впечатляющий. Непроницаемый. Непобедимый. По крайней мере, таким он считал себя раньше. Но если ты всегда был один, даже год с кем-то, кто идёт в ногу с твоей тенью, – это целая жизнь, и кровная связь, выкованная в битве, проникает по венам в самое сердце, и оседает там так прочно, как ты и представить себе не мог. Я не хотел влюбляться в него, Шерлок готов ей покаяться прямо сейчас, слова распирают его изнутри, не находя выхода, Я не хотел. Я не хотел. Я не хотел.

*

Первое, в этой грёбаной комнате нет воздуха. Второе, комната почему-то лежит на боку, и её контуры расплываются. Третье, проникновение со взломом идёт совершенно не так. Или, если подумать, в случае Шерлока, как раз всё происходит именно так. Джон пострадал – вот что главное. [ Откровенно говоря, они нарушили "закон", как позже будет возмущённо объяснять Лестрейд посредством нескольких неотвеченных и продублированных текстовых сообщений, для начала посоветовав Шерлоку хорошо поразмыслить над своим вторжением в "Спенс".] Этой беззвёздной ночью Шерлок и Джон ворвались в чересчур гладкое и чересчур белое здание неподалеку от Оксфорд-стрит, в районе складов, по причине того, что, как Шерлок убедил раздражённого, ошалевшего от свадьбы Джона, было "дальнейшим расследованием". Однако, чего Шерлок не ожидал, так это четырёх вооруженных охранников, расположенных по углам демонстрационного зала “Спенса”, что сильно осложнило их задачу. В считанные мгновения четверо охранников пригвождают их обоих к стене, временно обездвижив. Шерлок с криком врезается лицом в гипсокартон, охранники разворачивают его и, угрожающе рыча, приставляют к груди пистолет, тогда он запрокидывает голову и безудержно смеётся. Потому что ствол холодит кожу напротив сердца – которого там больше нет – и его не смогут лишить того, чем он уже не обладает (его сердце прикреплено к груди человека, который ругается слева от него). Прежде чем Шерлок бьёт охранника локтем в висок, пьянящая, безрассудная лёгкость, охватывающая его под дулом пистолета, кажется Лучшим, что с ним случилось с тех пор, как Джон избил его несколько раз за 24 часа с момента возвращения в мир живых. И ещё наркотики. Наркотики, что были Лишь. Однажды. Джон – боже, благослови военную подготовку, загорелый Джон в футболке из возмутительно неплотного хлопка, прилипшей к пояснице и пропитанной пóтом, кровью и песком – следует его примеру. После стычки, в ходе которой в тело Шерлока с треском врезаются острые углы чужих костей, оба оказываются на полу – только двое оставшихся в сознании людей в полутёмном зале. Шерлок на четвереньках подбирается к привставшему на локте Джону и дотрагивается кончиками пальцев до растущей на виске Джона шишки, отчего тот матерится и болезненно морщится, и всё это обрушивается на Шерлока, как удар морской волны о дамбу. Вот, что происходит, когда ты подавляешь свои чувства, страдают люди – другие люди, не ты – и, боже, ты облажался и сломал его, а он единственное, чего тебе нельзя было ломать ни за что на свете.... – Как ты? – ворчит Джон, и, блять, об этом Шерлок должен был его спросить, а не наоборот. – Прекрасно, – выдыхает Шерлок, борясь с подступающей к горлу паникой и продолжая ощупывать ушиб на виске Джона. Он пытается унять дрожь в руках и в голосе, и во всём теле, когда окружающие предметы вдруг начинают терять очертания, какого чёрта. – А ты? Ты в порядке? – Лучше не бывает, вот только, блять, если бы ты ещё не давил на мою проклятую башку, было бы совсем здорово. Эй, Шерлок... успокойся... что за чёрт... господи... сядь немедленно. Сдерживая сокрушительную волну тошноты, Шерлок падает на пол. Комната вокруг него уходит вниз. Узы паники всё туже оплетают и без того стиснутую грудь. Запах меди такой же, как в Сербии, семнадцать ударов плетью на допросе, половину из которого он даже не понимал (но угадал всё равно правильно) из-за трехдневного лишения сна и обезвоживания, и потому что он жутко устал... блять... блять... нет. Любые попытки восстановить дыхание оказываются тщетными – сырая камера, чёрная плесень, непрерывное кап-кап-кап-темп-две-четверти-совсем-рядом-кап-кап-кап - он начинает задыхаться, как рыба без воды. Это что-то новое. И хуже всего то, что, в отличие от наркотиков, он Не может. Это. Контролировать. – Шерлок Холмс, – приказывает Джон, – говори со мной, немедленно. Говорить с тобой, как я могу говорить с тобой, я не могу даже вспомнить, как долго я уже здесь или как долго я буду здесь, или что я здесь делаю, между ударами мне не видно ни солнца, ни цифр на часах в тени над грёбаным черепом моего брата, я больше ничего не различаю, всё слилось воедино, цвета, ощущения, картины и чувства, всё размыто… – Время перевернулось, – честно вздыхает Шерлок, игнорируя оглушительную пульсацию внутри собственного черепа; он знает, где находится, и что это лишь его транспорт, который снова подводит его, он не в Сербии, нет, не в Сербии, но всё равно не представляет, какого хера происходит и почему именно сейчас. – Оно расплавилось, как часы. Джон даже не моргает: – Расплавилось, как... что? – Часы,– лепечет Шерлок срывающимся от отчаяния голосом, пытаясь одновременно и объяснить и успокоиться. – Как на картине. Но не на той. Часы на картине плавятся, но это другой период. Часы – это сюрреализм, а сейчас не то время... всё расплавилось акварелью. Не знаю, как сказать. Джон не сводит с него глаз, зрачки расширены. Шерлок думает, что наверное ещё ни разу не видел их так близко. Может быть, когда он вытаскивал Джона из огня, но... как Джон смотрит на него – в немного мрачном изумлении – как будто наблюдает за крушением поезда. Чем он и является. Я – крушение поезда, а ты – перекрёсток. При мысли об этом желудок Шерлока делает кульбит. – Не представляю, что за хрень ты тут несёшь. Время линейно, идиот, и здесь нет никаких картин и акварелей, и... блять, просто... Ладно. И прекрати меня трогать – и так болит, а ты ещё тычешь пальцем мне в череп. Ясно, что у меня есть пульс, раз я всё ещё дышу, всё, хватит об этом. Шерлок видит, как шевелятся его губы, слышит его слова, у меня всё ещё есть пульс, потому что моё сердце отдано на хранение другому, но, прежде чем успевает задуматься, он прижимает пальцы к сонной артерии Джона, и тепло шеи Джона просачивается Шерлоку прямо, блять, под кожу. – Твой пульс... у тебя аритмия... её не было три года назад... вероятно, это связано с посттравматическим синдромом... должен извиниться, не сейчас. Прочитал это у тебя в медкарте... не бери пока в голову. – Шерлок прерывисто дышит, считая частоту ударов, которая увеличивается с каждой наносекундой, семнадцать-восемнадцать-девятнадцать-двадцать-есть-ли-шумы-в-сердце-нет-заткнись-тридцать-семь. – Тебе нужна медицинская помощь. На сотрясение не похоже, но лучше подстраховаться, к тому же, теперь ты должен думать о Мэри. Я бы задал тебе вопрос, чтобы определить твоё психическое состояние, но твои знания о полезных фактах довольно ограничены, как и мои – об относительно бесполезных, однако, я уверен, что мы сможем прийти к какому-нибудь... – Шерлок. Чёртов. Холмс. Я... забудь... просто... успокойся, мать твою, – командует Джон и берёт его за запястье, – немедленно. Мир застывает. Вообще всё застывает. Рука Шерлока на шее Джона. Взгляд Джона в глаза Шерлока. Кожа Шерлока и его сердце, и все его внутренние органы, воздух в комнате и снаружи, в беззвёздной ночи. Джон касается Шерлока нежно, поглаживая большим пальцем голубую кровь, струящуюся по венам на внутренней стороне белого запястья и повторяя что-то снова и снова очень ровным голосом, но Шерлок не слушает, потому что когда ты прикасаешься ко мне, это так словно моё тело – мёртвый язык, а ты произносишь каждое слово на нём идеально, и если бы я только мог проникнуть в твой череп, не разбивая его, ты не думал бы ни о чём, кроме меня и моего тела до конца своей жизни. – Просто дыши, ладно? Хорошо... вот так... вот так хорошо, очень хорошо. – Джон, кажется, подчёркивает это снова и снова, и снова, и снова, и снова. – Перестань волноваться обо мне. Я в порядке. В отличие от меня, думает Шерлок, его мозг затуманен, и только отчасти из-за удара по голове. Он не в порядке, больше, чем когда-либо. Потому что сейчас, когда руки Джона охотно и ласково касаются его кожи и повсюду битое стекло, Шерлок видит все их упущенные возможности, чётко сложившиеся в калейдоскопе из осколков. Тысячу путей, которые они никогда не избрали, тысячу различных вариантов, которые не привели бы к помолвке Джона и заточению Шерлока, и Шерлок не пошёл бы за морфием две ночи назад, когда не смог сочинить вальс для того, кто никогда его не полюбит. Наверняка они вместе в любом другом мире, ведь это кажется чертовски правильным. – Так. Прекрати сейчас же. У тебя снова гипервентиляция и ты явно не в своём чокнутом уме. Немедленно соберись, слушай меня и дыши, блять, а то я позвоню твоему брату. – Не позвонишь. – У тебя что-то вроде приступа паники и, если судить по тому, что я вижу, минут через пять выскочит сердце... ясно, моему мнению ты не доверяешь. Я-в-Порядке. Немного побит, как и ты, кстати, но в порядке. Шерлок делает вдох. Шерлок делает выдох. Шерлок сосредотачивается на кончиках пальцев Джона, скользящих вдоль его вен. На дыхании Джона. На прикосновениях Джона. Постепенно мир вновь проясняется. Он не в Сербии, и не в картине Моне. Он просто в безмолвном здании с любовью всей своей жизни который любит кого-то другого, и теперь, вдобавок у него какое-то нарушение, от которого сердце бьётся неровно, чего не было Прежде, чем Шерлок решил шагнуть с крыши. И он не знает, что хуже. – У тебя теперь есть и моя медкарта? – доносится до него голос Джона. – Просто так получилось, – признаётся Шерлок. Луна скатилась градусов на 16 вправо, что должно означать, они пробыли здесь в общей сложности 47 минут и время за полночь, и боже, как Шерлок хотел бы не помнить, что означает знание этих вещей. – Так ты и узнал... насчёт сердца? – Нет, конечно. Это было нетрудно вычислить, пока ты пытался меня задушить на полу The Landmark. Уверен, в один прекрасный день ты всё же сведёшь меня в могилу. – Ну, да. Хм, мне кажется, это должны быть мои слова. Но, нет, – говорит Джон, отпуская его пульс и бережно перехватывая его руку, а затем кладя её обратно ему на колени. – Я думаю, ты уже раз умирал за меня, и этого более чем достаточно.

*

Они не обнаруживают в "Спенсе" ничего интересного, кроме того, что Джульетт Рюкасл маниакально запечатывает всю свою корреспонденцию, даже внутреннюю, белой восковой печатью со своими инициалами ("Значит, она считает себя монархом моды, чýдно"). А ещё, несколько закрытых "дизайн-студий", которые Шерлок, как ни смешно и досадно, не может вскрыть. Ему нужно узнать, что там. Он едва не сбивает пальцы в кровь, пытаясь проникнуть внутрь – "Факты, Джон, мне нужны факты! Я не могу строить дом без цемента" – пока Джон силой не отрывает его руки от двери. – Если тебе так хочется непременно подхватить столбняк, сначала спроси меня, – говорит Джон, оттаскивая Шерлока прочь от соблазна неизвестности; вой полицейской сирены в паре кварталов от них нарастает с каждой секундой. Не говоря о его пульсирующей головной боли из-за стычки с охранниками. Когда они подъезжают к дому и Шерлок выходит из такси, Джон сразу отваживается его "лечить". – Парацетамол, – инструктирует Джон, переводя твёрдый взгляд с локтя Шерлока на его глаза и обратно. – Исключительно. После чего, сжав руку в кулак, он оставляет Шерлока одного на тротуаре. Минуту Шерлок сожалеет, что не может прямо сейчас разбить череп Джона о бордюр напротив их бывшего дома и заглянуть внутрь, просто чтобы понять, что значит его заявление. Наверное, ещё волнуется о том, что случилось в "Спенсе", и болтает всякое... ничего серьёзного. Это не может быть связано с недавним инцидентом, Джону просто неоткуда было про это узнать, рассуждает Шерлок, кутая своё худое тело в пальто и плетясь вверх по семнадцати ступеням один. К тому же, это было всего лишь раз, не считая тех 80 мл, что он принёс с собой (строго в целях экономии) в аккуратных маленьких склянках, запрятанных сейчас под диваном в носке персидской туфли. Джону известно, что в ней Шерлок хранит свои сигареты. И поскольку Джон уже ознакомился с её содержимым, это последнее место, где он будет искать, если вообще узнает, что надо искать. Вернувшись в свою тёмную и пустую квартиру, Шерлок кулём падает на диван и выпивает полбутылки лучшего скотча, который свистнул из коллекции Майкрофта во время пасхального бранча, Макаллан 1939 года. Намного легче, чем обратиться к музыке, которая изменила ему, или мобильнику, который по-прежнему молчит, никаких сообщений от Джона, от Джона они больше не приходят. Может, написать ему и попросить приехать... нет, это будет выглядеть жалко, он почувствует себя виноватым и ответственным за тебя, за твоё одиночество и твоё идиотское поведение, а потом неохотно взберётся на семнадцать ступеней – чего сам по себе ни за что бы не сделал – из чистой жалости. Шерлоку становится тошно. И чтобы сразу пресечь поток этих мыслей, не дать им выйти из-под контроля и выбить пробку из горлышка, Шерлок снова пьет прямо из бутылки. Скотч обжигает, это странным образом успокаивает, что хорошо, хотя и не слишком приятно, но это нормально. Он – жалкая развалина и пародия на человека, и, на самом деле, ничего другого он не достоин. Шерлок бросает взгляд на Страдивари и взвешивает свои варианты с, как ему кажется, исключительной беспристрастностью. Над свадебным вальсом ещё надо работать. Осталось меньше четырёх недель. Но с музыкой он уже потерпел неудачу, и теперь, после четырнадцати глотков виски, его голова идёт кругом и вены жаждут большего. Идея со сном кажется безусловно роскошной. Дело интригующее, но не срочное. Сегодня могло быть намного хуже. А он в полном порядке. Он не наркоман. На этот раз никакого кокаина (хотя в свой последний приход он немного его прихватил, на всякий случай, вместе с оксикодоном), только капельку морфия, чтобы уснуть, и алкоголь. Он не наркоман, не торчок, он просто нуждается в чём-то, чтобы себя так не чувствовать. Шерлок тянется рукой под диван, перебирает пальцами сигареты, пока не находит кое-что получше. Всего 10 мл... нет, всего 12. С помощью этих химических средств он может настроить себя так же тонко, как Страдивари, что сиротливо ютится в углу. Только всё, что выходит из-под его смычка – это панихида по утраченной любви, а не вальс цветущему чувству. С морфином – ну и с кокаином, и оксикодоном, конечно – жизнь делается добрее; это как подручная анестезия, но, временами кажется больше похожей на русскую рулетку. Нельзя убить того, кто уже умер полгода назад – в тот момент, когда Шерлок увидел, как они взялись за руки, стоя на кладбище перед букетом лилий цвета слоновой кости и его именем, выбитом на граните. Шерлок устраивается на диване, закатав один рукав, и делает себе инъекцию. Это опасно, проверено эмпирически, но вместе с тем – притягательно, с любой стороны. Джон Ватсон любит опасность, соблазн быстрой езды, азарт погони, отдачу и пороховые ожоги от гладкого ствола. Шерлок любит вещи, которые его губят. Джон Ватсон любит их останавливать. Ты бы смог полюбить меня, если бы знал, насколько я на самом деле опасен, это последняя мысль, которую Шерлок смутно осознаёт перед тем, как погрузиться в благословенное ватно-белое ничто, ты бы смог полюбить меня, и ты бы выбрал меня, обязательно.

*

Всё ещё немного под кайфом, думает он Наутро есть три сообщения        он всё повторяет, я тебя не люблю, я тебя не люблю, я тебя не люблю        в мгновениях между ударами сердца. но прислал их не Джон – Джон, который почти не пишет ему после "#шерлокжив означает #джонватсонжив", а если и пишет, то только тогда, когда это связано с делом. Джон, пальцы которого прошлой ночью скользили вдоль контуров его вен, и Шерлок мечтал, чтобы так было вечно. Джон, который…        он мог рычать мне "просто заткнись" и впечатать меня лопатками в стену, и мог повторять: "Я стольким тебе обязан... прекрати это, блять, прекрати", – а я только шептал: "силы взаимодействия...", парадигма Ньютона, ты знал, когда обнимал мою черепную коробку на тротуаре, и твои руки пропитались насквозь моей кровью, что мой гемоглобин был связан с твоим кислородом при помощи "Семтекса" и паров хлора за долгие годы до этого.        но мы вместе уже не одну нашу жизнь, и это нам обоим известно        средняя продолжительность жизни звезды 10 миллионов лет        я люблю тебя на много веков дольше.