Белый тюльпан

Шерлок выходит из кайфа дня через три, по крайней мере, так он определяет позже. На мобильном три сообщения от Мэри двухдневной давности – фотографии свадебного декора, на которые он, как выясняется, каждый раз отвечал "ЭТО НЕ СЕРЫЙ ШИФЕР. ШХ". Далее следует одно загадочное пассивно-агрессивное послание от Майкрофта, которое он удаляет, не дочитав. Два пропущенных звонка от мамочки. И, конечно же, ничего от Джона. Шерлок откидывается обратно на простыни, даже не проверив почту, потому что. Ради. Чего? У него есть дело, которым он почему-то не хочет заниматься, что нехарактерно, и его трехдневный загул, очевидно, не существенен для сроков расследования. Но если Шерлок планирует эти вещи – свои загулы – они будут не деструктивны, они будут конструктивны, что в его случае, правда, выходит за пределы обычного. А они не деструктивны, ведь у него всё под контролем. Теперь до свадьбы осталось три с половиной недели, и, чтобы унять лёгкую дрожь в руках и боль в лобной доле, он решает погуглить разные способы складывания дурацких салфеток, что приводит его на YouTube, где почему-то сначала он находит миссис Хадсон (не то... боже, НЕ ТО, удалить, удалить сейчас же), а затем – Как Сложить Салфетки для ужина, для праздника, для свадьбы, в форме цветов, новогодних ёлок, лебедей… В ходе складывания шестнадцатой, чересчур белой салфетки он вспоминает, что когда-то знал историю о лебеде, сотканном из звёзд, но по какой-то причине там, где раньше была сказка о невидимых фигурах, наблюдающих за ним с небес, всё, о чём он может думать теперь – это что, когда Джон злится, то наклоняет голову вправо и, чуть-чуть улыбаясь, в диссонирующем ритме сжимает правый кулак, и как печально, что этот лебедь, должно быть, смотрит сверху на мир в этой Вселенной и видит, что Шерлок влюблён в Джона, который влюблён в кого-то другого. Спустя некоторое время в приоткрытую дверь стучат. Довольно неохотно для клиента, но слишком осторожно для частого гостя. – Лестрейд... – начинает знакомый голос, неуверенно приближаясь, – Лестрейд звонил тебе несколько раз. И отправлял сообщения. В конце концов, послал меня, чтобы проверить как ты, остальные были заняты... Джон на ужине с.. ну, понимаешь. То есть, планирование свадьбы и всё такое... представляю, ну, сколько это хлопот. Я просто заскочила по пути домой, знаешь, мы с Томом собирались встретиться… Изо всех сил стараясь выглядеть целым, Шерлок смотрит на Молли Хупер. Молли Хупер, которая видит сквозь трещины и различает кусочки высокоактивного социопата, который является Шерлоком Холмсом. Молли Хупер, которая опускается рядом с Шерлоком на колени и вытаскивает из его пальцев салфетку, изо всех сил стараясь не замечать настоящую лавину белой ткани, накрывшую все пригодные поверхности в квартире: кофейный столик, деревянный пол, его кресло, кресло Джона, каждый миллиметр ковра. На скрипке в углу их целая куча, три в ряд на пюпитре, скрывая ту самую вещь, закончить которую он не может себя заставить, потому что закончить её будет ненормально, неправильно, это будет конец для нас... конец всему. Шерлок не сразу справляется с голосом. Он не пользовался им почти... ох, три дня. – Просто... так получилось. – Как и многое другое. – О боже, – Молли замолкает, наконец переводя взгляд на полчища салфеток, сложенных в тысячи, тысячи, тысячи фигур. – Сколько же их? – Не знаю. Первоначальная цель была тысяча восемьсот девяносто пять каждого вида, но на данный момент нельзя назвать точные цифры, – отвечает Шерлок, взявшись за семисотого лебедя. – Это год появления термина "мультивселенная", ты скорее всего не поймёшь... сначала были тюльпаны, символизирующие истинную любовь – любовь между Джоном и Мэри – затем я решил, что нет, возможно, тюльпаны не лучший вариант, ведь есть более интересные модели… – Шерлок, ты не выходил на связь последние семьдесят два часа. Ты занимаешься этим уже семьдесят два часа. Но Шерлок отмахивается от неё, поскольку технически это не так, примерно шестьдесят четыре из них он был под кайфом и, следовательно, маниакальная стадия длится лишь последние восемь. – Лебеди лучше, они более изящны. И лучше сочетаются с общей темой, всё-таки, лиловый, серый... нет, серый шифер, вообще-то, сороки ещё и... – Шерлок. – ...Сиднейские оперы... как ты до этого додумался, Шерлок? Я мог бы солгать, но ты поймёшь, что я лгу, так что, говорю честно – случайно наткнулся. В конце концов, так бывает, когда у тебя полно свободного времени. Которого у меня, вообще-то, нет, у меня есть дела... очень интересные и важные, и синие, о да... дело о синем, конечно... точнее, у нас есть дела, у Джона и меня... да... полно дел... сейчас несколько дел одновременно, столько, что уже и не сосчитать... – Шерлок. Молли перехватывает его руки и берёт их в свои. И теперь Шерлок смотрит на неё безнадёжно и совершенно потерянно. А Молли не кажется ни смущённой, ни сердитой, ни обиженной. Только грустной. И это самое худшее. Шерлок ни разу прежде так ясно не понимал, что кто-то выглядит грустным, потому что грустит о нём, а не из-за того, что он натворил. Я не хотел… я никогда этого не хотел. Никогда. Пусть ни с кем другим прежде я так себя не чувствовал, как с Джоном, я не хотел, чтобы это был он, это должен был быть кто-то другой. Это должен был быть Виктор, соседский парень, который однажды наклонился к Шерлоку и поцеловал его, когда им обоим было по шестнадцать и они сидели в спальне наверху в доме мамочки и папочки, пока те уехали на долгий уик-энд туда, где плоско, скучно и полно пшеницы. Это должен был быть Виктор, такой же блестящий и долговязый, как он сам, лучший в своём классе по математике в Итоне и утончённо-красивый, с ярко-зелеными глазами цвета папоротника и волосами цвета поджаренного хлеба. Это должен был быть Виктор, который поцеловал его в то июньское утро в его спальне, среди стопок книг по химии, пока снаружи, как ни в чём не бывало, цвела лиловая сирень. Виктор, которого Шерлок просто спросил о том, что находится в головах у нормальных людей, таких как сам Виктор, помимо номенклатуры ИЮПАК, когда случился поцелуй. И только что это были молекулы, а в следующую секунду губы Виктора ворвались в его рот, и сердце Шерлока подпрыгнуло к горлу, и глаза его сами закрылись, и, как бы он ни старался, всё, что он мог – это только сидеть и позволять себя целовать. Когда Виктор наконец отстранился, он оглядел Шерлока из-под полуприкрытых ресниц и лукаво улыбнувшись спросил: – Гораздо лучше, чем системы полимер – растворитель, как думаешь? – Я... не знаю, – пролепетал Шерлок, ощупывая свои припухшие губы. А потом Виктор взял его лицо в ладони и поцеловал снова. И дальше было много, много всего. Неловко и под одеялом его детской кровати, слишком жарко и слишком много мыслей, и вообще слишком. И после, когда Шерлок выбрался из кольца чужих рук, чтобы пойти покурить, он не знал, было ли это хорошо или плохо, или нормально, и захочет ли он когда-нибудь этого снова или это был первый и последний раз в его жизни – он просто не знал. Как и четыре года спустя, в переулке где-то неподалёку от Оксфорд-стрит, около паба – Шерлок куда-то шёл, безучастный, с гематомами от инъекций в каждую доступную вену, просто чтобы отключить свой проклятый мозг – Виктор был там, полупьяный, царственно-прекрасный, а Шерлок – весь в грязи и синяках, слишком никчёмный и слишком несчастный и вообще слишком. И Шерлок ожидал, что его схватит за руку человек, который когда-то давно что-то начал, он ожидал, что Виктор уставится на него с разинутым ртом или даст пощёчину, чтобы привести в чувство, но вместо этого, когда Шерлок понуро тащился мимо, Виктор даже не поднял глаз. Если он узнал Шерлока, то явно решил, что тот не стоит ни времени, ни усилий, ни… вообще ничего. Так всегда и было – он ничего не стоил. И каждый раз, потрахавшись с очередным парнем в обмен на дозу, и после, лёжа на потных простынях или рухнув в обшарпанном гостиничном коридоре, Шерлок ощущал острый укол сожаления оттого, что секс – это просто секс, биологическая или экономическая функция, это ничего не значит – и ты никогда ничего не будешь значить. Поэтому Шерлок так и не узнал себе цену по этой шкале – шкале сексуальности, той, что имеет столько значения для стольких обычных людей в их обычных мирках – не считая приобретения нелегальных веществ. Это никогда его не заботило до тех пор, пока невысокий хромой человек не вошёл в его жизнь, как гром среди ясного неба, и что-то тёмное и тайное не расцвело в душе Шерлока абсолютно из ничего. – Я не хотел, чтобы так получилось, – говорит Шерлок... нет, не может его голос на самом деле звучать так жалко. Молли осторожно тянет Шерлока за руку, и её помолвочное кольцо довольно сильно врезается в основание его указательного пальца. И Шерлоку становится интересно, что если все в этом мире предназначены для кого-то, и с учётом теории струн и альтернативных вселенных, они с Молли могут быть вместе в одной из них, в той, где вместо того, чтобы видеть кусочки, она видит просто его. Возможно, только возможно, в этом другом мире он сможет изменить то, кем является и в кого он так непоправимо влюблён, чтобы между ними всё сложилось. Но он этого не хочет. Вся злая ирония заключается в том, что он никогда ничего не хотел, кроме того единственного, чего не может иметь, и он не знает, когда именно так получилось, но это было где-то после "Афганистан или Ирак" и до "Не отводи от меня взгляд". – Пошли, – говорит Молли. Шерлок идёт следом. Мозг Шерлока больше не может как следует функционировать самостоятельно, и он ей благодарен за то, что она думает за него. Молли провожает Шерлока до спальни, где он машинально переодевается из рубашки в мягкую темно-синюю пижаму и бордовый халат, и затем падает на постель. Снаружи, из-за двери доносится, как Молли тихо отвечает на звонок и, похоже, речь о чём-то важном, но после почти четырехдневного кайфа и в лучшем случае поверхностного сна, а в худшем – маниакальной бессонницы, всё, о чём он может думать, когда Молли возвращается, – что её сдвинутые брови кричат "Д-Ж-О-Н-В-А-Т-С-О-Н" по поводу звонившего. – О, значит, он звонит тебе, но не мне, чудесно, – бормочет Шерлок в подушку. Исключён полностью. На такое я совсем не рассчитывал. – Понимаешь, он был очень занят, – тянет Молли, задержав палец на выключателе, и её слова немного возвращают Шерлока к жизни, – но мы все по-прежнему в твоём распоряжении. Я знаю, это Нехорошо, но мне не нужны вы все, не в этом случае, хочет ответить Шерлок, вдавливая свои ноющие глазницы в подушку, потому что никто, кроме него не въелся мне в мозг.

*

Так получается: (ты – крушение поезда, я – перекресток) Шерлок знает, что идёт дождь. Капли стучат и стекают вниз по стеклу, и слушая это сквозь сон, он видит, как те, падая вниз, собираются в лужи, расцвечивая брусчатку радужными бензиновыми пятнами. Он просыпается от запаха тостов и яичницы примерно под утро... по крайней мере, так ему кажется. Шторы задёрнуты, почти не впуская света, а из-за дождя вообще сложно судить. Но есть ещё свежесваренный кофе, рядом с которым по-военному аккуратно лежат два кубика сахара – он видит это как наяву. И всё же, когда Шерлоку наконец, наконец удаётся выбраться из кровати, натянуть сползший халат на свои слишком выступающие лопатки и прошаркать на кухню, одно из двух обстоятельств его потрясает: 1) определённо, уже не утро. В квартире почти темно, если не считать света на кухне и маленькой лампы рядом с креслом Джона. Креслом Джона, которое... 2) занимает сам Джон, нестерпимо обаятельный, он откладывает какую-то книгу себе на колени, чтобы встретить сонный взгляд Шерлока. Тусклый свет смягчает его черты, как мазки краски, слегка неопрятный вид и одежда позволяют Шерлоку предположить, что он не переодевался приблизительно двадцать восемь часов. Очевидно, он только что читал. Шерлок скользит взглядом по корешку ("Дон Кихот"), затем жмурится и трясёт головой, пытаясь стряхнуть с себя тяжёлый туман после 20 с чем-то миллилитров морфина и трёхдневного наркотического ступора, сменившегося манией, перешедшей в сон, что больше походил на смерть. В ушах до сих пор звенит. Всё вокруг снова в оттенках акварели, но не в плохом, а в хорошем смысле. В духе Ренуара, не Моне... хотя, если подумать, "Вокзал Сен-Лазар" совсем не плох. – Не знал, что тебе есть до этого дело, или что ты в состоянии оценить тончайшие литературные нюансы Сервантеса. Как обычно, Джон улыбается только уголком рта, дважды моргает, а затем снова смотрит на Шерлока. Пару секунд он медлит с ответом. – Ты прав. Мне вообще нет дела до болвана, который тратит всю свою жизнь на сражения с ветряными мельницами. – Тогда с какой стати тебе читать книгу, которая тебе даже не нравится и к тому же настолько далека от твоей жизни? Джон делает медленный выдох и опускает глаза, явно собираясь с силами перед угрозой шерлоковской версии испанской инквизиции. – Она лежала открытой на кофейном столике. Я никогда раньше её не читал, не очень любил литру в универе, был больше занят анатомией и всем таким. Просто захотелось попытаться понять, что творится в твоей гениальной дурной башке и чем объяснить, что ты три дня не отвечал на звонки, хотя, как оказалось, был жив. Но. Я... Хм. Ладно, не обращай внимания. – Ты... читал её, потому что знал, что её читал я. – Э-э... да. Именно. Шерлок отмеряет молчание по каплям дождя. У него нет слов. Это самое приятное, что кто-либо для меня делал. – Сейчас... – пробует Шерлок, так будто он состоит из статического заряда и железных опилок и пытается соединить их, чтобы выдать некую чёткую мысль, – ...вечер, и ты был здесь... – Да, весь день и, верно, сейчас вечер вторника, половина восьмого, и, по моим расчетам, у тебя есть минут тридцать, чтобы поесть, прежде чем я отправлю тебя обратно в постель. – Ты не можешь меня никуда отправить. У меня есть дело. У нас есть дело. L'Hêtre arbe. – Которое, к моему огромному сожалению, меня почему-то совсем не интересует. – Судя по тому, что вчера мне сообщил один анонимный доброжелатель, ты уже три дня как не спал, не ел, а заодно и не занимался этим делом, если только оно никак не связано с горой салфеток, сваленных в углу гостиной. Так что да, навскидку, 9000 калорий и двадцать четыре часа сна или около того, и только после этого я снова допущу тебя к работе. Я уже написал Вайолет о последних новостях насчёт её стажировки и уверен, она скоро ответит. – Проверив сообщения, Джон гасит экран телефона. Ты пишешь клиенту, кричит иррациональная часть мозга Шерлока, но только не мне, и я не могу спросить тебя почему, потому что не хочу знать. Ты пишешь Молли, Лестрейду и Мэри, при том, что живёшь и работаешь вместе с ней, и ты кидаешь ссылки на глупые кошачьи видео на Фейсбук, так что я вижу, что ты жив, но ты никогда не пишешь мне, даже когда тебе нужно что-то узнать, и мысль обо мне – это последнее, что приходит в твою грёбаную голову, тогда как моя занята только тобой, понимаешь ли ты, каково мне так жить... Шерлок не может дышать. Он рассыпается как трухлявый пень. Он не знает, что делать. Так не должно было случиться. Или, наоборот, должно? Их разделяет почти шесть футов – меньше, чем семнадцать ступеней от двери дома до гостиной когда-то их общей квартиры, в другой, общей жизни. Семнадцать ступеней, семнадцать шагов, которые Джон Ватсон сделал, чтобы войти в безумие 221b и безумие нынешней жизни Шерлока – теперь меньше шести шагов. Уже пять. Поднявшись с кресла, Джон идёт к нему. Четыре. Три. Два. – Шерлок... ты как-то... тебе нехорошо? – Говоря это, Джон прижимает два пальца к его шее, проверяя пульс. – Ты же знаешь, если тебе нужно... что-нибудь... если... – Джон тяжело вздыхает. – Слушай. Я не мастер по этой части, но сейчас ты вроде немного... э-э, более не в себе, чем обычно. Да ещё после той ночи в "Спенсе". Их разделяет почти шесть дюймов, и Шерлок в смятении оттого, что он словно раздетый и при этом жутко потерянный, ему надо всего лишь наклонить голову, чтобы осталось три. Шерлок – это грозовой фронт, Джон – ураган, и эти вещи обычно невозможно контролировать, таков закон природы. Голос Шерлока сух, как ломкий хворост: – Я в порядке. – Нет, – говорит Джон. – Если я могу чем-то помочь... что бы ни стояло за всем этим... просто. Ну... – Ты можешь поставить точку в конце фразы хотя бы раз, было бы неплохо. Джон смеётся. Этот смех, так близко – самое удивительное... закат над пирамидами запасники Лувра стоять высоко и непобедимо на крыше Бартса ощущая ветер между пальцами лежать на спине в высоких камышах летнего пляжного домика мамочки глядя на эти штуки в небе... что он когда-либо испытывал. – Точно. Грамматика, понятно. Что-нибудь... ещё? Он не знает, что в итоге заставляет его это сделать, кроме того факта, что не сделать этого он уже не может, потому что это его убивает – медленно, как музыка, а затем быстрее, как морфин – и его латентное влечение к смерти становится уже не таким латентным, а Джон любит опасность. И Шерлок сейчас представляет собой опасность, после двух срывов и трёх дней психоза, отчаявшийся и не думающий более ни о чём, кроме того, что находится сейчас перед ним на расстоянии шести дюймов, Шерлок наклоняет голову вперёд и набок и приникает к губам Джона, будто тот грёбаный кислород. Ядерный взрыв, а не поцелуй, если точно, именно таково намерение Шерлока. Он сжимает Джона в объятиях и целует так, словно наступил конец света, а они две последние живые души на рушащемся карнизе мироздания. И это ещё гуманно. Его истинное желание намного коварнее: прижаться к губам Джона лишь уголком рта и поцеловать его сладко и крепко, и отчаянно, и страстно самым болезненно-безумным лучше-чем-любой-когда-либо-испытанный-человеком-кайф образом. Но вместо этого Шерлок целует Джона так, словно наступил конец света. ...До тех пор, пока Джон не отрывается от него, заломив Шерлоку левую руку за спину и со всей совокупной мощью тысячи ядерных взрывов саданув ему в челюсть. Удар был совершенно неожиданным. Нет, на самом деле, всё наоборот, удар как раз был ожидаем. Я совершенно не ожидал, что он мне понравится – вот в чём неожиданность. Задетый до глубины души, во всех смыслах, Шерлок, пошатнувшись, налетает на стену и вскидывает руку в попытке сохранить равновесие. Он умудряется остаться на ногах, но весь прочий мир ныряет вниз пикирующей чайкой. – Сукин ты сын, – выплёвывает Джон со всей злости. – Какого хера ты творишь... господи... Голова кружится, тело кажется ватным, Шерлок неуверенно касается пальцами щеки. Она горячая и влажная, и рана глубже, чем он ожидал. Скоро потемнеет и расцветёт прямо как тот засос, который он до безумия сейчас мечтает, чтобы Джон оставил на его шее. Тишина между ударами сердца, кажется, тянется вечно. Капли дождя продолжают стучать в оконное стекло, и это единственный звук в квартире, не считая резкого дыхания их обоих. Вселенная безжалостна. И безучастна. – Нет, чёрт возьми. Тысячу раз – нет. Шерлок, я люблю её, – кипит Джон, его глаза впиваются Шерлоку в самое сердце и он смеётся – горько, как будто получил ножом под рёбра. – Но тебе же недоступно даже само понятие любви, господи боже... И надо было именно сейчас, после того, как ты три грёбаных дня маялся дурью, и мне пришлось чуть ли не сутки сидеть тут, проверяя, жив ты или нет... дышишь ты… – Тебе не плевать, дышу я или нет? – произносит Шерлок срывающимся от отчаяния голосом, и он хотел сказать совсем не это, но это правда, наверное, удар заставил Очень Нехорошее из тёмных уголков его души выйти на поверхность, ведь иногда я не дышу, когда тебя здесь нет, я не дышу. – Ты правда думаешь, что мне плевать? Как ты мог подумать так хоть на секунду? Нет, ты это что... серьёзно? Шерлок практически уверен, что к этому моменту бóльшая часть его мозжечка и почти вся спинномозговая жидкость стекли на пол. И, возможно, его здравомыслие – тоже, потому что вместо любых из тысяч слов, что вертятся у него на языке (Я не просил об этом, ты должен мне поверить. У меня и в мыслях этого не было. Я не собирался влюбляться в тебя, так получилось) он говорит другое: – Хочу внести ясность, разумеется, мы никогда больше не заговорим об этом, так что будь добр, просто ударь меня ещё раз, как тебе явно хочется, и покончим с этим раз и навсегда, пожалуйста, – просит Шерлок, всё ещё не отдышавшись. Джон делает шаг навстречу, яростно сжимая кулаки, и Шерлок невольно зажмуривается, потому что это будет больно, очень. Это всегда больно, но ещё больнее от того, что сейчас у него внутри. Однако, вместо удара, не проходит и трёх секунд, как Джон хватает Шерлока за ворот халата, впечатывает его лопатками в стену и прижимается к его губам своими. Крепко. На самом деле, более чем крепко, и Шерлок, совершенно теряя разум, обхватывает Джона руками и судорожно сжимает в пальцах его рубашку. Джон целует не так, будто наступил конец света, а так, будто его душа через рот вытекает из тела, и на вкус его поцелуи, как взрыв фейерверка, освещающий дым от тех, что взорвались до него, и чёрный кофе, и Том Форд, и льняные простыни только что из сушилки, и запах земли после дождя… – Раз уж собрался меня целовать, целуй всерьёз, – рычит Джон в губы Шерлока, прежде чем с новой силой прижать его к стене, и блять… – Раз уж собрался сделать это сейчас, после всего, через что мы прошли… Шерлока не нужно просить дважды. Он отпускает рубашку Джона и зарывается пальцами в его волосы, и целует его алчно и отчаянно, и мягко, тая кусочком сахара у него во рту, потому что, если ты хочешь всерьёз – я могу, если ты хочешь озарить небо фейерверками, тогда я – порох, который взорвёт нас обоих. Время опять останавливается, точно так же, как в "Спенсе". Ресницы Джона щекочут его по щеке, низкое "о боже" из глубины Джонова горла Шерлок ловит своими губами. Стук сердца Джона отдаётся на внутренней стороне предплечья Шерлока чётко, как часы, и всё, что видит Шерлок под закрытыми веками, пока целует Джона бог знает как долго, – это слова из учебника: если две звезды располагаются очень близко друг к другу и в то же время достаточно обособленно, чтобы не подвергаться существенному влиянию гравитации соседних звёзд, они образуют отдельную систему, оставаясь связанными силой взаимного притяжения. Нам суждено было стать бинарной звездой. Когда Шерлок всё-таки останавливается, он поднимает голову и прислоняется виском ко лбу Джона, его грудь ходит ходуном по причинам, которые он не хочет сейчас выяснять. Джон обнимает его лицо ладонью – это гораздо больнее, чем удар кулаком, почему так больно? – и проводит большим пальцем по мокрой от крови скуле. Шерлок чувствует Джона, он чувствует, и это чем-то похоже на то, как в шесть лет на Пепельную среду ему намазали пеплом лоб. Ибо прах ты и в прах возвратишься. И ради чего? – От этого у тебя должно быть, как минимум, сотрясение, боже, – бормочет Джон, оценивая повреждения и слегка прижимая кончики пальцев к ране на щеке Шерлока. – Но я нисколько не сожалею. – Я бы позволил тебе переломать мне все кости, если бы ты захотел. – Шерлок со смехом подаётся навстречу прикосновению, вдруг горько осекшись, потому что я бы правда позволил, миллион раз позволил. Выругавшись, Джон снова прижимается лбом к виску Шерлока, на этот раз сильнее, словно пытаясь заставить его понять то, что Шерлоку кажется, он генетически не запрограммирован понимать. – Нет. Просто. Нет, – рычит Джон. – Так не годится, и ты это знаешь. Шерлок знает. Но в этот момент, бережно созданный из выдувного стекла, единственный, что у них когда-либо будет, дело не о том, что Не Годится именно Шерлок, потому что оба они не годятся. Шерлок судорожно втягивает воздух. Дождь продолжает безжалостно бить по стеклу. Они продолжают делить дыхание на двоих. Всё вокруг словно обложено ватой. Шерлок чувствует биение сердца Джона через его рубашку и почему-то не находит никакой аритмии, он следит за частотой колебаний, она постоянна. – Прости меня, – шёпотом говорит Шерлок и утыкается носом в сонную артерию Джона, прямо туда, где бьётся любовь его жизни. – Никогда. – Голос Джона не громче эха, рука мягко лежит на пояснице Шерлока. – Боже, чтоб тебя, Шерлок, никогда. А потом он целует Шерлока снова. И снова. И снова. И снова.