Белый тюльпан

Шерлок думает о слове "одержимый". Человек, чей разум полностью подчинён какой-то одной мысли или желанию. Одержимыйодержимыйодержимыйодержимый, он сидит на кухонном полу, упершись поясницей в шкаф и вцепившись пальцами в волосы, и не может думать ни о чём другом. Его мобильный, отлетевший футов на шесть в сторону, вспыхивает, как костер на 5 ноября (это не от Джона, они никогда не приходят от Джона почему они никогда не приходят от Джона нет ничего более мучительного чем все эти сообщения которые Не. От. Джона.), но ответить он не может, потому что не может пошевелиться, потому что неуправляемый вихрь событий этого вечера прокручивается в его памяти снова и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова. Во вторник под дождём, точнее, в квартире, пока шёл дождь… нет, это Вторник под Дождём. С большой буквы, потому что в личном календаре Шерлока это теперь сродни национальному празднику. Но ничто не изменит того факта, что это было Одной. Сплошной. Ошибкой. Физика, например, утверждает, что атомы всегда отталкиваются друг от друга, а значит на самом деле мы не можем ни до чего дотронуться; исходя из этой предпосылки, я не целовал Джона, а он не целовал меня, ведь на атомном уровне мы никогда не соприкасались. На атомном уровне поцелуя никогда не было и быть не могло – по законам Вселенной, тем самым, что держали нас вместе и в то же время врозь на протяжении четырёх лет и семнадцати ступеней. Не двигается он довольно долго, он понимает это по изменению длины теней на линолеуме, они укорачиваются, затем вытягиваются, и так два раза. И когда он, наконец, поднимается с пола и заворачивает свои кости в Белстафф, прежде чем покинуть квартиру, то замечает четыре чашки чая на столике у своего кресла. Но сейчас ему невыносимо находиться в своём теле. И его ждёт расследование. А ещё, как выяснилось, трёхдневный загул обошёлся ему в 60 мл, и руки дрожат заметнее, чем когда-либо, и навязчивые мысли о том, как губы Джона скользили по его собственным, а затем вдоль подбородка и вниз по шее, и по ключице, и по-французски это называется sillage, когда продолжаешь ощущать то, что уже прошло, и… УДАЛИТЬ. Шерлок. Не может. Около часа спустя, добравшись до места, что некоторые назвали бы домом с привидениями, Шерлок закуривает сигарету – уже шестую за примерно 47 минут – и жадно впивается в неё губами. Горячий, едкий дым раздражает горло, он затягивается глубже, задерживает никотин в лёгких, ощущая короткий спазм и, блять, как же приятна боль, за которую отвечает он сам, а не случайная аберрация. Этого никогда не было. Здание напротив – знакомый наркопритон в десяти кварталах от Темзы – не покосилось и не обветшало, снаружи оно самое обычное. Однако Шерлоку известно, что происходит там внутри: зловещий кайф, порок и медленная смерть, которую влечёт за собой зависимость… как хорошо, наверное, быть нормальным и бесконечно далёким от всего этого. Но метафора кажется Шерлоку удачной: он не покосился и не обветшал, просто внутри него всё разбито, и кусочки скреплены яркими неоновыми стрелками, указывающими на столько разных зависимостей сразу, что это чудо, как ему удаётся ходить по прямой. А теперь Шерлок тушит тлеющую сигарету о свою ладонь. Мягкие кожаные перчатки он оставил дома, вообще-то, он не знает где именно, Джон бы знал, но получается, что два дня и часов шесть назад он поцеловал Джона Ватсона, два дня и часов шесть назад Джон Ватсон вышиб из него дух, а затем два дня и часов шесть назад своим поцелуем опять вернул к жизни. А затем, два дня, пять часов и пятьдесят семь минут назад Джон поцеловал его снова и молча оставил в квартире одного. Даже если на атомном уровне ничего этого не было, такие вещи имеют последствия. Согласно теории струн, есть множество вселенных, помимо этой. Возможно, в каком-то другом мире есть тот, кто любит его достаточно сильно, чтобы одёрнуть прежде, чем он снова кинется в пропасть – и на этот раз отчаяннее, чем прежде, на этот раз его ничто больше не держит, ведь он получил то единственное, что когда-либо хотел, но не смог это сохранить, боже. Есть множество миров, в которых Джон Ватсон и Шерлок Холмс вместе, во всех смыслах слова. Но только не здесь. И всё сводится к этому.

*

(Всё сводится к этому. Когда-то Шерлок оставил Джона. И вот, Джон оставляет Шерлока, схватив с кресла свою куртку и успевая заметить, как тот, тяжело привалившись к стене их бывшей квартиры, в полном молчании оседает на пол, плотно зажмурившись и всё ещё рвано дыша. Джон хочет забыть. Он хочет выпить. Но вместо этого направляется сразу домой, крепко стиснув костяшки пальцев в течение всей поездки на такси. Мэри сидит спиной к Джону, когда он входит в их спальню. Она ждёт его на краю постели в своей практичной хлопчатобумажной пижаме цвета летнего неба, поверх которой накинут его халат, в затылок ей бледно светит Луна. При взгляде на неё сердце Джона переполняется яростью, любовью и сожалением. Не говоря ни слова, Джон разворачивается и идёт на кухню, и наливая себе стакан дешёвого виски, который захватил в Whole Foods, куда ходил за органической мукой для Мэри недели две назад, он ощущает чужие руки вокруг своей талии и Clair de Lune прямо за спиной. Опуская бутылку на стол, он уже знает, что Мэри чувствует аромат Ив Сен Лоран, оставшийся в его волосах, и видит потемневшую гусиную кожу на шее – там, где губы Шерлока побывали меньше часа назад. Мэри Морстан наделена множеством чудесных, восхитительных, прекрасных и удивительных качеств – и глупость точно не одно из них. Джон пристально смотрит в стакан. Мэри, не разрывая объятий, прижимается щекой к его лопатке, отчего он мучительно жмурится, потому что, хотя он и любит её – боже, конечно же любит – но не может сказать ей, что её пальчик на выступе его подвздошной кости ничем не поможет унять боль в его грёбаной душе, которую он не в состоянии объяснить, как не заставит и его сердце биться правильно. – Я тебя не заслуживаю, – наконец признаётся Джон сдавленным голосом, по-прежнему глядя на край стакана, – совсем не заслуживаю.)

*

Мир, кажется, в порядке, размышляет Шерлок на другой день, рассматривая цветы перед собой. Он на оборотной стороне кайфа, в животе поселяется назойливое чувство тошноты и голова пульсирует упрямой тупой болью. Но, не считая незначительных симптомов, всё нормально, это была просто ещё одна контролируемая доза и лишь затем, чтобы забыть последствия определённых действий. А следовательно. Всё. Нормально. Кроме подсолнухов. Подсолнух олицетворяет радость и счастье, которые сопутствуют хорошим временам. До нелепости обидно видеть их сейчас, эти смешные символы всего того, что ему навеки недоступно. – Никаких подсолнухов, – твёрдо заявляет Мэри. Они находятся перед широким выбором цветов, которыми в избытке и словно невзначай осыпаны все доступные поверхности в квартире Шерлока. – По гамме не подходят, и вообще. Шерлок стоит рядом с Джоном, чьи поджатые губы всего в двух с половиной футах от его собственных. Джон, по другой бок от которого стоит Мэри, изучает последние три букета на кофейном столике и делает вид, что всё нормально. И всё действительно становится нормально, в их привычном понимании. Шерлок Холмс и Джон Ватсон – это меткие остроты, гениальные умозаключения и сумасшедшие погони. Это тысяча вещей, которые ни один из них никогда не скажет другому. Это Джон, целующий Шерлока, а затем оставляющий его, больного и одинокого, на полу их когда-то общей квартиры по уши в… янтарно-медовом, гранатово-рассветном ленивом звучании этого голоса, рассматривающего варианты цветочных композиций, на которые ему решительно плевать… НЕТ… – М-м-м, – задумчиво тянет Шерлок, кладя руки на свои бёдра и с удовольствием обнаруживая под пальцами выступающие кости, сбросил 14 фунтов с тех пор, как вернулся к старым привычкам. Конечно, радоваться этому Нехорошо, но в какой-то степени худоба означает болезнь, болезнь проявляется внешне, её можно увидеть, и это хотя бы какое-то оправдание тех семи кругов ада, что он ежедневно проходит внутри. – Я согласен с Мэри, лучше не надо, скверные ассоциации. Подсолнухи. Ван Гог ел жёлтую краску, пытаясь стать счастливым, и в итоге, скорее всего – пусть это много оспаривалось – покончил с собой. Выстрелил в грудь. Джон смотрит, часто моргая, будто не веря глазам, пока Шерлок имитирует выстрел, приставляя палец к своей груди. Это же шутка. Но Джон невесело хмурится. Из-за Шерлока, а не в адрес Шерлока. И это тоже нормально. У обоих есть полускрытое и всё же тщательно сдерживаемое влечение к смерти. У Шерлока это наркотики, у Джона – тяга к опасности. – Да. Точно. Я… ладно. Значит, никаких подсолнухов, – передразнивает Джон, после чего снова опускает глаза на цветочный развал. – Он такой шутник, люблю это, – комментирует Мэри с саркастичной улыбкой, и затем, вдруг повернувшись к Шерлоку, задерживает на нём взгляд. – Господи, Шерлок, жутко выглядишь. Это всё ваше ночное приключение, "неудачное проникновение со взломом”? Шерлок машинально подносит руку к своей щеке. Синяк по-прежнему там: яркое пятно лиловой акварели на его, в остальном бесцветном, лице. Проникновение со взломом, действительно, только не в Спенс. Проникновение со взломом в тщательно выстроенную жизнь Джона. Джон пропускает смешок – слишком скоро – и обращается к Мэри: – Ну, не говоря о законных формальностях, он это заслужил. Поверь мне. А потом Джон и Мэри начинают болтать о всяких пустяках в своём маленьком безмятежном семейном кругу, и Шерлок задумывается, почему среди разных цветов в своей жизни – серый шифер, жёлтый и синий, синий электрик – он видит сейчас только чёрный и белый, и ощущает только прикосновение губ Джона к своим, и аромат подсолнухов, означающих счастье, однако ещё никогда он не чувствовал себя настолько опустошённым. В этом нет смысла. – Да, – Джон соглашается с Мэри, продолжая внимательно изучать каллы, – вполне. Э-э… твоя подруга, которая занимается… цветочным… дизайном. Бет – так, кажется? Может, позвонишь ей по дороге вниз узнать её мнение, прежде чем мы заберём миссис Хадсон и поедем к флористу? Встретимся внизу, через минуту, дорогая. Осталось только решить, какой… э-э… вариант нам подходит. Шерлок больше их не слушает, он слишком занят, рассматривая брызги листьев среди обилия флоэмы, ксилемы и хлорофилла, и потому не замечает, как нежно Джон прижимается поцелуем к морщинкам в центре лба Мэри, прежде чем снова уделить внимание Шерлоку. Это больно уязвляет, каким-то совершенно необъяснимым образом. А может, вполне объяснимым, что хуже всего. Скрестив на груди руки, Джон тоже смотрит на цветы. Все несказанные слова повисают в тишине между ними. Но как подступиться к чему-то, что даже на атомном уровне было ужасной ошибкой? Наконец, Джон откашливается. – Э-э, ну как продвигается дело? Для Джона поцелуя будто не было. Не на атомном уровне, а вообще. Последовавшее оцепенение должно было заставить Шерлока содрогнуться, но если и так, он уже настолько к этому привык, что физически ничего не ощутил. – Вайолет предложила встретиться за чаем. Очевидно, появились какие-то новые обстоятельства. Ресторан в отеле "Чёрный лебедь”, 3 часа дня, – отрезает Шерлок. – Ты не идёшь. – Куда ты, туда и я. Как же мне не любить тебя, если каждое слово, слетающее с твоих грёбаных губ, – совершенство. – Я… – начинает он, как раз в тот момент, когда Джон произносит “Шерлок…” Оба замолкают, Джон расцепляет руки. И пока тот неуверенно мнёт запястья, Шерлок читает всё по его глазам, прости меня, мне очень жаль, этого больше не повторится, надеясь, что Джон может так же прочесть его собственное прости меня, этого больше не повторится, мне очень жаль, как тогда в вагоне, я не знаю, как это исправить, не знаю. – Это мой любимый цвет, – наконец решается сказать вслух Шерлок, его голос не громче шёпота. – Просто к сведению. Джон выдыхает и опять сосредотачивается на цветах. – Да, точно, хорошо. – На губах Джона появляется улыбка, а в тоне – лёгкая небрежность. – И какой же? Жёлтый, вздыхает Шерлок, думая о том, как эти губы врывались в его рот, и снова умирает посреди гостиной собственной квартиры. Как краска; как солнце.

*

Той ночью музыка даётся ему труднее, чем когда-либо. Шерлок записывает три такта, и затем… Ничего. Ни Единой Ноты. Как такое, блять, возможно? Как такое, блять, возможно сейчас, после дозы? Он может назвать для этого миллион причин, он может назвать поцелуй, и подсолнухи, и то, как губы Джона обнимали буквы имени Шолто ранее этим днём, отчего у Шерлока кольнуло под ложечкой, сколько раз ты имел его, сколько раз засыпал в его руках, закалённых солнцем и песком, считал ли он количество твоих вдохов в минуту в фазе быстрого сна, пробовал ли с утра твои ресницы на вкус, я пытался всё удалить и сделаю вид, что у меня получилось, но это не так, говорил ли ты ему, что любишь его, как потом сказал Мэри, что любишь её – только не мне, меня ты никогда не любил, ты слишком Хорош для меня, и я ничего так не хочу, как стать достаточно Хорошим для тебя… Шерлок даже не догадывается, что полностью оборвал смычок, пока миссис Хадсон не ставит чашку чая у его локтя следующим утром. Посреди вороха конского волоса. И смятых нотных пергаментов. И когда он безучастно подносит к губам уже остывший PG Tips, у того вкус потускневшей под дождём меди, вкус углерода, вьющегося вслед падающей звезде, и вкус вины, вкус вины, вкус вины.