Белый тюльпан

Так не должно было случиться. Или, наоборот, должно? Спустя несколько дней после цветов и утреннего ланча с Лестрейдом, который, заметив резко заострившиеся скулы Шерлока, первое о чём его спросил, – это всё ли с ним в порядке; после встречи по цветочному декору, а затем – по организации банкета; после того, как Мэри села в кресло Шерлока, а Шерлок – на пол, и миссис Хадсон принесла всем чай; спустя несколько часов после того, как Шерлок проводил их, чмокнув Мэри в щёку и кивнув Джону; после того, как Джон и Шерлок встретились с Вайолет Хантер только затем, чтобы узнать, что Рюкасл попросила её поработать сверхурочно и отругала, когда Вайолет выразила желание вернуться в школу; после того, как они с Джоном разошлись по разным сторонам и разным жизням, а Шерлок переоделся в свой бордовый халат и свернулся в самый маленький клубок, на какой способен человек его роста; и спустя несколько часов после того, как Луна осенила ночное небо своим тусклым присутствием, Шерлок принимает дозу. Снова. Прежде всего, чтобы раскрыть дело. Оно так и просится, чтобы его раскрыли, но Шерлок едва ли может сейчас сосредоточиться и не знает, почему. Или как вообще его раскрыть, и Шерлок должен Думать. Это означает, что Одержимый должен замолчать. Следовательно, морфин. В конце концов, достал же он ещё 60 мл четыре ночи назад, просто как резерв (ведь первоначальный уже был исчерпан) и именно на такой случай. 60 мл морфина, чтобы Заглушить всё постороннее. Дополнительно кокаин, чтобы Думать. Оксиконтин для... да для чего угодно. Ему не перед кем оправдываться. И вот, тем вечером, когда Так Не Должно Было Случиться, Шерлок вытягивается на диване во весь рост, босой, закатывает рукав 200-фунтового халата от Armani, втыкает иглу себе в вену и со всей дури давит на поршень. Как только инъекция начинает действовать, минут через десять, он берётся за расследование, а именно – за шестилетнюю подшивку сваленных в углу журналов Vogue. Почти в каждом он находит что-нибудь о Рюкасл и её "творческом вдохновении", которое началось лет шесть назад с белого цвета (отсутствие цвета, саркастично скривившись думает Шерлок) и постепенно становилось всё более тёмным ("закат", "охра", "киноварь" – претенциозно). Однако самое странное, по крайней мере для Шерлока, состоит в том, что она каждый сезон меняет стажёров, отправляя их одного за другим работать в свою парижскую студию, и больше о них ничего не слышно. После беглой проверки, благодаря коду доступа и паролю брата, выясняется, у Рюкасл даже нет собственности в Париже, что явно не вписывается в картину. Однако, несмотря на то, что это работа, та ось, вокруг которой предположительно должна вращаться вся его жизнь, Шерлока. Это. Вообще. Не волнует. Поправка: на самом деле волнует, но одновременно, нет. С его нынешнем безразличием к работе всё очень странно. Будь это кто-то другой с такими симптомами, над ним ярким неоном горели бы стрелки со словом "Депрессия", но Шерлок не депрессивен. Он гениален. И с ним всё в порядке. И станет ещё лучше, когда он, наконец, распутает это дело. Следовательно, снова морфин. То есть, ещё. 10 мл, чтобы быть точным. Чтобы заглушить шум в голове и волноваться о деле. Не лучшее решение, как оказалось, поскольку сначала он принимает немного, чтобы приглушить (ощутимую боль) шум и помочь себе думать, затем ещё немного, 5 мл, потому что он думает, но это по-прежнему его не волнует, а затем, наверное, ещё 2 мл, потому что ему надоело заставлять себя волноваться, если всё бесполезно и в конце-концов всё равно все умрут. В результате, примерно в 7:16 вечера, Шерлок обнаруживает, что пялится на стыки обоев в гостиной, открыв рот, и только тогда понимает, как... жутко обдолбан. Есть бесконечное множество параллельных вселенных, где он не является высокоактивным торчком. Где 10 мл не превращаются в ещё 2 сверху, потому что разницы он почти не заметит, а затем ещё 5, потому что он выдержит, он же высокоактивный, надо всего лишь немного притупить боль, притупить чувства, и он, блять выдержит это он же бог все прочие только зря коптят небо потому что он более здравомыслящий чем все их мозги вместе взятые, он может выдержать ЧТО УГОДНО... а затем 17 превращаются в 20 просто потому, что Он. Больше. Не может. И Шерлок снова закатывает рукав. Десять минут спустя, 25 мл, тишина вспыхивает грёбаным неоном. Великолепно. Так должно быть всегда, именно так, когда я не чувствую его – ни его губ на моих, ни как он рычит, едва слышно, мне в рот, а значит, и в мою грёбаную душу. Так должно быть, последних трёх лет не существует, и Сербия не пропитывает холодным пóтом каждый ночной кошмар, и я не вваливаюсь в жизнь Джона Ватсона с опозданием на три года, и за столиком перед ним, когда он делает предложение, не сидит кто-то другой. Так должно быть всегда, чистый разум, полностью подконтрольный химическим веществам, а не увязший в иле бездонного океана эмоций. Так должно быть Шерлок приподнимается, чтобы встать. Он не знает, сколько проходит времени – может, часы, а может, и дни – но, наконец выпрямившись, он видит, что вокруг... Стало. Чисто. Вся комната побелела, и боже, он чувствует, будто его отбелили, полностью. От Джона. От всех эмоций. От него самого. Изумительно. Не понимая, почему ноги почти не слушаются, он медленно, но упрямо пробирается на кухню за стаканом воды; какой-то сигнал: статический шум струится сквозь череп, неясно откуда, он тянет руку к чему-то, чему-то далёкому, неясно куда, потому что предметы начинают терять очертания... вот стена, он чувствует это… ещё и колени, боже, почему они не сгибаются, он что?... ...................ПОЛ ................... ...................кухня раковина желудок бурлит, как море, кости словно сделаны из гранита звон бьющегося стекла в голове создаёт какофонию вселенских масштабов Снова Шерлок приходит в себя уже полулёжа на полу гостиной, привалившись спиной к дивану в насквозь пропотевшей и липнущей к телу рубашке. Он всё ещё не сомневается, что с ним всё в порядке – да, боже, да, всё так тихо, просто ОТЛИЧНО, чертовски отлично, так хорошо ещё не было – даже когда на поношенном персидском ковре миссис Хадсон замечает две склянки и несколько шприцев. По руке течёт кровь, видимо после неудачных попыток попасть себе в вену. Сколько он принял на самом деле? Вторая склянка значит, что больше, чем 25. Алкоголь тоже где-то поблизости, он чувствует запах (опрокинутая бутылка виски в трёх футах справа, рядом открытая упаковка таблеток с бог знает чем). Пока это всё, что он может выяснить эмпирически. Он сухо сглатывает, и тут непонятно как оказавшаяся в желудке ртуть выплёскивается у него изо рта и разливается лужицей на полу. Когда идёшь по туго натянутой струне саморазрушения, слишком легко увлечься и не заметить, что оступился, пока не окажешься в воздухе. Вопит закипевший чайник, откуда-то с кухни (когда он его поставил?), и видит бог, Шерлоку это знакомо. Каждая его клетка вопит всякий раз, когда на сердце затягивается петля – от случайного слова или чуть более долгого взгляда, или слабой улыбки. В каком-то смысле, он тоже вопит, постоянно. Беззвучно. Так, что никто, похоже, не замечает или не придаёт значения. Это должно его беспокоить, но сейчас всё преломляется через грёбаный умопомрачительный кайф. Так тихо, не считая этого вопля, что кажется, будто весь мир сложен из пуховых подушек. Он встаёт, идёт за чайником, берёт, поднимает с плиты, но колени чуть подкашиваются и, ошпарив руку, он выливает кипяток себе на грудь и, чёрт... он уже не на ногах, он на коленях, а потом на полу, а потом ползёт, а потом его тошнит, и… Простить? – язвительно смеётся Джон, и он тает как снежный рожок на тротуаре в июле, – я вовек тебе этого не прощу. Когда сознание возвращается к Шерлоку снова – с горьким спазмом и новым приступом рвоты – ему в щёку упирается кафель. нет................... фарфор?.. НЕТ, кафель, у него (всё болит) пальцы ободраны, все в крови и ожогах. Он лежит на боку на полу своей... ванной. И дрожит всем телом, как хрупкий осенний лист, прекрасный и блаженно, блаженно, блаженно, блаженно, блаженно мёртвый. Сердце грохочет в ушах океанским прибоем, он ничего больше не слышит, господи, когда оно успело стало таким громким. Из трещины на губе идёт кровь, рубашка спереди пропиталась желудочной кислотой, во рту пересохло, горло горит, но плечо... плечо, левое... что это, господи, что за чёрт, боже... Свободной рукой Шерлок дотягивается до пульсирующего эпицентра боли. Пальцы нащупывают что-то острое – твёрдые осколки стекла и кровь. Кровь, слишком большое количество для одних только вен. стекло = дверь ванной. Разбита, вся целиком, повсюду осколки стекла, сверкают как звёзды. Он, должно быть, упал на неё. Шерлок чувствует, как губы сами собой кривятся в улыбке. А затем слышит смех. Следом ещё – глубокий, прямо из солнечного сплетения. Конечно, а разве могло быть иначе? Не зря третий раз – волшебный. Вот как он умрёт. Передозировка ПЛЮС потеря крови на полу собственной ванной, великолепно. Шерлок поднимает взгляд и смотрит через маленькое окошко на звёзды, эти тлеющие угольки уже мёртвых светил. Столь бесстрастны. О, как же он им завидует! Сириус поднимается на востоке, братец мой восточный ветер унесёт нас всех, следовательно, идём на запад. надо идти на запад вперёд к закату закат... закат → охра закат → охра → киноварь → лазурь → Рюкасл последовательно проходит спектр видимого излучения стажеры “работающие” в Париже, воск повсюду нет никакой студии в Париже, всё в запертой комнате на втором этаже, готов биться об заклад блять это же было так... так очевидно, с самого начала, если бы не моя грёбаная депрессия и зацикленность на себе, я бы это увидел. Шерлок пытается оторваться от пола. Он убил бы ради совершенства, она – тоже, но если Шерлок охотно убил бы себя, для большинства гораздо легче убить других, и, разумеется, именно сейчас, когда я наслаждаюсь смертью, проклятие интроспекции вгоняет меня в тоску и посылает откровение в самую последнюю минуту... Его мобильный слева, схватив его скользкой рукой, Шерлок звонит Майкрофту. Не потому, что Майкрофт может пробудить в Шерлоке здравый смысл, когда сам Шерлок этого не может, а потому что помимо раскрытия дела, Шерлоку необходимо услышать историю, которая маячит на туманной границе его сознания. Ту самую, о звёздном лебеде. Ведь если существуют лебеди, если нечто гадкое способно превращаться в неземную красоту, то может быть, и у него ещё есть шанс. Телефон отвечает мгновенно. Но прежде чем спасать свою жизнь (зачем?), он Должен. Сделать. Работу. По крайней мере, работа его никогда не оставит ради кого-то другого (ведь так?). – Надо срочно забрать Вайолет от Рюкасл, – начинает Шерлок без единой запинки, как ему, по крайне мере, кажется. – Иначе она будет убита в течение двух недель, обмазана воском, а затем подвешена со всеми остальными стажёрами в "галерее вдохновения", и всё во имя искусства. Французы очень целеустремлённые. До безумия. Ты, конечно, помнишь, как оставил меня там, в Париже, перед моим отъездом в Ролль. Тебя приняли в Итон, а со мной мамочка и папочка не знали, что делать после Редбёрда, поэтому отослали. Меня отослали прочь. Пауза. Майкрофт матерится, громко. Поскольку, независимо от дела, не может быть никаких сомнений в том, почему Шерлок звонит, а не спасает мир сам. И его голос обычно звучит по-другому. – Сколько? – Не имеет значения, я умираю. Гораздо важнее то, что ты однажды рассказывал мне о созвездии, брат, я прямо сейчас смотрю на него. – Пока жизнь утекает в трубу. – И я, хоть убей, не могу вспомнить эту историю. Майкрофт не откликается, хотя его дыхание, насколько Шерлок может судить, едва заметно участилось. Или, может быть, это его собственное. Частота пульса повышается во время кровопотери. – Продолжай говорить, – велит ему брат, – и продолжай жить. Сегодня ты уже спас одну жизнь, осталось сделать это ещё раз. – Как оно называлось? – Парамедики выехали, будут у тебя примерно через шесть минут. – Название... мне нужно знать название созвездия. [прим.перев.: на английском птица лебедь и созвездие Лебедь называются по-разному, swan и Cygnus] – Ты уже его знаешь, – отвечает Майкрофт, голос изо всех сил старается сохранить обычную твёрдость и не рассыпаться на фарфоровые осколки. – Прямое восхождение 20.62, склонение +42.03, хорошо видно летом и осенью. Думай. Шерлок пытается, пытается сказать Майкрофту, что, хотя его брат сверхчеловек, сам он всего лишь человек, помнит лишь фрагменты того, что ранее удалил – генная мутация памяти, которая заново вставила то, что было навечно изъято. Шерлок пытается сказать, что он помнит, как в шесть лет, через две недели после того, как он осознал, что Редбёрд действительно умер, и его самого грозили убить эмоции, старший брат предложил ему именно то спасительное средство, в котором он нуждался – книгу с картой расположения звёзд и несколько углублённых уроков про стоящие за всем этим истории, и про то, как пираты ориентировались по звёздам, если терялись в море – так чувствовал себя Шерлок всю свою жизнь. ...Шерлок пытается сказать Майкрофту, что знает имя звезды. ...Шерлок пытается. Он... (Cygnus, он всхлипывает, утыкаясь лицом в холку Редбёрда. В конце концов, кажется, он постоянно плачет об этих проклятых звёздах.)

*

       В Cygnus входит Денеб, одна из ярчайших звёзд на небе и одна из вершин, составляющих Летний треугольник. Равнобедренный, отвечает он, прежде чем разбиться вдребезги; бокал шампанского рассеянно звякает об пол.        Нет, тупица.        Прямо как ты, мой милый, говорит мамочка, имея в виду звёзды, а не тупицу. Ему шесть, нет, семь лет. Она ласково ерошит ему волосы и заправляет за ухо непослушную прядь.        Ничего не выходит.        Он утёнок, резиновый, и плавает в бассейне на каникулах в Бате. Но глубокая часть мутная и бездонная, и хлорка (Cl-Cl-Cl-Cl-Chlorum) (ему двенадцать лет, всего двенадцать, он вырезал структуру молекулы лезвием у себя на руке, но все равно не знает, сколько там изотопов, как бы едко ни высмеивал его брат) жжёт, когда он глотает её        давясь        глухими        рыданиями – удалено...................        CYGNUS. В Cygnus входит Денеб / У многих звёзд там есть так называемые близнецы Земли. Сделанные из одних и тех же костей и сердечных струн, а затем распиленные прямо посередине, как бутерброды без корочки, нет, не вдоль, по диагонали, на треугольники три вершины, три четверти, вальс нет, они не похожи на вальс, они как две линии огня друг против друга связаны вместе, но не красной нитью жёлтой (Только не здесь.) Я бы последовал за тобой в ад, сказал он однажды, маленький и восхитительно потрёпанный, полупьяный от двойного убийства и виски с примесью адреналина и бескрайних возможностей, бескрайних как шары огня и мёртвого углерода на небе. Ладно, ответил ты, мечтая только о том, чтобы сжать его руку в своей, (навсегда),

планеты всё так же будут вращаться.

*

Несколько позже – он не знает, когда именно – Шерлок понимает, что ещё жив. Технически. На самом деле живёт вовсе не он. Машина живёт за него. Когда его нечёткий мир наконец попадает в грубое подобие прицела, спустя бог знает сколько времени, Шерлок различает щелчки и жужжание оборудования для реанимации, которым окружён. Или, говоря технически, с которым совмещён. Он смутно вспоминает, как смотрел фильм, сидя на диване с Джоном – с Джоном, который скрестил ноги в шерстяных коричневых носках на краю кофейного столика и потягивал пиво прямо из бутылки в темпе ⅝. Фильм был об этом... или почти об этом. "Сейчас он скорее машина, чем человек." (– Тот самый, с двигающимся мусорным ведром, идиотом со стрижкой под горшок и палкой, отшельником в халате, девушкой без чувства стиля – правда, она носит белое с ужасным постоянством, однако, я отвлёкся, короче – ты же знаешь, про какой я говорю, да? Там ещё есть плутоватый парень с большим и удивительно не-аэродинамичным самолётом и большая мохнатая... штука... – Звёздные войны, – хмыкнул Джон в ладонь, которой за секунду до того тёр свой чудесно сморщенный лоб. – Грёбаные. Звёздные. Войны. Дарт Вейдер.) Напрягая все свои чувства, Шерлок постепенно возвращается в сознание, как волны, набегающие на берег во время отлива, по одной десятой миллиметра за раз. – вентиляция лёгких (очевидно) – интубация (тоже очевидно) – вены кажутся – полными (отвратительно) – промытыми (неправильно) – разбухшими (организм человека на 60-65% состоит из воды) – и мерзко налитыми свинцом. Он забыл, насколько болезненной может быть смерть. Почти десять лет прошло с двух его прошлых передозировок, обе признаны случайными. Но так ли это? Он и сам не представляет. Шерлок переводит взгляд налево – чужие пальцы тепло касаются его запястья, бесконечно проверяя пульс, бесконечно убеждаясь, что он в порядке, и принадлежат они человеку, чей подбородок украшает тончайший слой самой изысканной щетины, и кто сидит на пластмассовом стуле рядом с кроватью. Губы Джона шевелятся. Но Шерлок ничего не понимает. От этого сердце у него скручивается в тугой узел, потому что Джон говорит с ним, а он не может разобрать слов, разве не трагедия, очнуться и увидеть перед собой Джона, но не понимать, что он говорит. Шерлок прищуривается. И фокусируется на губах Джона, что всегда делал охотно. – Ну, с возвращением ...больной ...сукинсын. О! Джон говорит сквозь зубы и горько качает головой – по крайней мере это Шерлок понимает. Склеры глаз и края век покраснели, а почти чёрные мешки под ними напоминают боевые шрамы. Мятая рубашка двух-... нет-нет, трёхдневной давности каждой своей складочкой кричит о не одной бессонной ночи, проведённой не дома с Мэри – нет! – а здесь, у пульса Шерлока. При этой мысли у Шерлока в груди сразу распускается что-то прекрасное, как первый подснежник, который тянется к весне. Мне никогда не понять, где твой предел, вздыхает он, и глаза сами собой снова закрываются. Но шлепок ладони по щеке тут же возвращает его обратно в мир. Просто ужасно – не иметь возможности поспать, когда ты прежде всего машина, и всё, что от тебя требуется, – это спать и ничего не чувствовать. – Вот уж нет, ты, мать твою, не будешь снова спать, пока я сижу здесь и смотрю, как ты пытаешься не умереть – сначала мы с тобой разберёмся. Знаю, ты и дело уже раскрыл, дело Вайолет, чудесно. Так вот, заговорить меня твой грёбаный гениальный рот на этот раз не сможет, будешь лежать тут и слушать, и это просто восхитительно. Джон обнимает ладонью его лицо и поворачивает к себе. То, что надо, как будто... ужасное клише, но чего ещё ждать от машины – ключ входит в замóк. Но это универсальный ключ, он принадлежит одновременно тысяче других вселенных, кроме этой. Как обидно, что моё лицо никогда снова не окажется в твоей ладони, думает Шерлок, ведь оно так идеально ей подходит. И конца этой печали не предвидится. Закон гомеостаза гласит, что непрерывный процесс отрицательной обратной связи может замкнуться только на себя. Сначала это было в новинку но сейчас уже утомительно надевать наконечники на все пальцы и рвать себя в клочья только затем, чтобы ты снова и снова сшивал о б р ы в к и ты устал от этого, и я тоже.        тебе больше нет нужды колоть за шитьём свои пальцы        просто держи обрывки в ладонях, пока я не распадусь окончательно        умереть у тебя на руках было бы милосердием, пожалуйста это милосердие. – Ага, давай, взгляни на меня, – голос Джона непривычно хриплый. – Да, ты всё ещё, мать твою, интубирован, но, к счастью, я врач и знаю, что ты можешь открыть глаза, ага, ага, вот так, так, продолжай, всё... молодец! Чудесно. Да. Просто прелесть. Игра началась, или как ты там говоришь, так что перейдём прямо к делу. Вот это, на твоей двери – приклеен к ней скотчём – грёбаный чёртов подсолнух. Ты ведь знаешь, что это значит, знаешь, зачем это вешают на дверях в палатах реанимации, нет? Ну, позволь мне освежить твою память и рассказать, почему ты тут. Помимо того, что количество наркоты в твоём организме просто зашкаливало, и ты устроил себе полиорганную недостаточность, ты ещё умудрился влететь в грёбаную стеклянную дверь, и тебе наложили бог знает сколько швов. Но подсолнух означает, что есть ещё кое-что, о чём врачи не хотели бы распространяться*. Хочешь угадать, гений? Начинается на "с" и оканчивается на "-ицид". Отпустив лицо Шерлока, Джон проводит рукой по своим восхитительным волосам пшеничного цвета, с трудом сглатывает и шесть раз моргает. С такого близкого расстояния для Шерлока это национальный праздник. – Я видел твою медкарту, – продолжает Джон после паузы, – несфабрикованную – кстати, скажи за это спасибо Мэри – и сдаётся мне, ты принял не просто морфин, не просто кокаин, не просто оксиконтин, не просто алкоголь – ты принял грёбаный коктейль чёрт знает какой херни, которой хватило бы, чтобы свалить грёбаную роту. Мои поздравления. Отлично сработано. В каком-то другом мире ты обводишь линии на моих ладонях, как годичные кольца, сверху вниз и обратно, куда мы взбираемся? у тебя есть карта. Свою я давно закупорил и выбросил в море. Вслушайся в дубовые кольца, говоришь ты, читай по обожжённой коре, и измерь все те годы и месяцы, которые ты горел, но продолжал жить. – Ты что... серьёзно? Я вижу, ты мне здесь улыбаешься, мать твою. Ты думаешь, это смешно? Я чуть не лишился тебя во второй раз! Думаешь, для меня это игра, думаешь меня на хрен не касается, что с тобой? Неужели, после того... – Джон делает усилие, будто пытается что-то проглотить, – после того, что случилось, ты думаешь, мне на тебя плевать? Потому что, чёрт подери, Шерлок, всё совершенно наоборот, безмозглый ты хрен. И когда ты опять будешь в норме, когда опять будешь живой, я тебя сам разорву по кусочку за одну эту мысль. А знаешь что? Ты думаешь, переживать не о чем, раз это было вычеркнуто из твоей карты и списано на обычный "просчёт" – вероятно по клятому распоряжению твоего братца – но знаешь, отчего мне сейчас просто очень-очень смешно? За четыре с лишним года всей этой твоей херни я успел кое-что усвоить, кое-что очень-очень ценное – хочешь знать, что это? Шерлок Холмс – человек, он склонен время от времени ошибаться, и да, я догадываюсь, ты уже был тогда под кайфом, конечно, ты мог спутать дозу, и разумеется, мы отбросим тот факт, что ты высокоактивный наркоман с очень латентным влечением к смерти, которое уравновешивается лишь твоим непомерным грёбаным тщеславием – однако, знаешь, что самое главное? Джон наклоняется к Шерлоку совсем близко, обдавая его ухо горячим дыханием. – Шерлок Холмс, – шипит Джон, – это чёртов дипломированный химик. У него фотографическая память, которую он старательно отточил до автоматизма, многократно рискуя при этом собой и своим здоровьем. Он – высокоактивный наркоман, который с пугающей ловкостью применяет наркотики для контроля над собственным мозгом. И вот что я скажу: он. ни хрена. не. просчитывается. Технически Джон не прав, успокаивается Шерлок, и всё вокруг, по не совсем понятной ему причине, опять становится немного размытым. Технически Джон не прав – Джон, который без сил падает на стул рядом с Шерлоком, снова. Технически Джон не прав, потому что Шерлок всё-таки просчитался в одном до боли очевидном факте: Джон остаётся. Снова берёт измученную руку Шерлока в свою и мягко обводит контуры лиловых вен с тыльной стороны ладони, и его пальцы тёплые, и цвета летнего неба. И ещё никогда прежде никто не оставался с Шерлоком только затем, чтобы сидеть рядом и просто, держать его за руку, пока он пытается, раз за разом терпя неудачу, всеми возможными способами вырваться из темноты. “Самое худшее безумие – это видеть жизнь такой, какая она есть, а не какой она должна быть.” (Сервантес, – Шерлок горько улыбается, постепенно растворяясь в дымке, – Кто бы мог подумать.) Но сейчас, наконец-то, она именно такая, какой должна быть, и она идеальна.