Белый тюльпан

Проснувшись в следующий раз, Шерлок сразу попадает в монотонный и всё жё непостижимо разноголосый хаос отделения интенсивной терапии. Время около пяти утра, он может об этом судить по теням, проникающим в палату через пустое стекло двери. Подсолнух оттуда исчез, сметён под ковёр полушёпотом угроз Майкрофта и его бесспорным авторитетом над бюрократией любого уровня, особенно в финансируемой правительством больнице. Джон тоже исчез. Жёсткий пластмассовый стул рядом с кроватью удручающе пуст. Шерлок проглатывает ком стыда и сожаления. Я не хотел, чтобы ты видел меня таким, мне невыносимы гнев и жалость в твоём взгляде, ведь мне положено быть прекрасным и непогрешимым, и всем тем, чего ты хочешь, но чего никому из нас не дано иметь. Стараясь успокоить своё грёбаное дыхание, особенно теперь, когда он дышит сам (или почти сам – от канюлей в носу немного саднит), Шерлок просто прислушивается к ощущениям. Голова, слегка затуманенная белым статическим шумом, кажется... пустой. Посмотрев направо, он видит причину – это поток наркана и метадона, который сейчас прокачивается через его кровь. Но даже они, теперь разрешённые, не позволяют ему избежать расправы от собственного, почти умирающего внутри, организма. Горло дерёт, словно его нарочно царапали колючей проволокой. Вены изношены и смертельно утомлены после того, что им пришлось пережить за четыре последних дня. Всё его тело болит. Даже с легальными препаратами. Теми самыми, что наркоман, вероятно, не должен был получать. Боже благослови ту слабость, которую в глубине сердца питает Майкрофт к своему непутёвому младшему брату. Выругавшись, Шерлок перекатывается головой по подушке. Он чувствует на себе застарелый слой грязи и пота, от этого хочется сбросить кожу, как змея. Мерзко. Прикосновение к лицу натянувшейся кислородной канюли вызывает остаточное воспоминание о том, как кто-то бережно поддерживает его затылок, уговаривая да, кашляй, любимый, кашляй, вот так, тише-тише, уже всё, хорошо, ты молодец, знаешь, какой ты молодец, господи боже, и как затем сам он, задыхаясь, мучительно хрипло пытается изобразить губами слова тебе надо домой, на что следует: я никуда не уйду, чёртов ты идиот. Шерлок знает, кто такой чёртов идиот, но не кто любимый, наверное это ошибка, потому что никто и никогда не отваживался любить его, особенно в таких ситуациях. Даже Майкрофт. Мамочка и папочка – возможно, но всё равно не так, как они любят свою сияющую золотую звезду госаппарата. Вместо того чтобы предаваться унынию, Шерлок разглядывает бумажный стаканчик на прикроватном столике (пятна кофе, холодный), отчаянно пытаясь унять бегущую вдоль позвоночника дрожь. Один стаканчик, след помады на ободке, аптечное кафе... вроде... мысли движутся со скоростью патоки, и всё же... цвет... фуксия, Ревлон или... неважно, ради таких несущественных размышлений он не станет отключать лекарства, которые сейчас удерживают его еле живые органы на более-менее терпимой дистанции. Но Джон – и Мэри, как оказалось – всё ещё здесь. И судя по всему, снова спустились в кафетерий, а это значит – Шерлок подавляет волну гнетущего напряжения, смутно напоминающую страх – ещё минут двенадцать ему предстоит иметь дело с невыразимой тишиной своего мозга. Двенадцать минут. Так долго наедине с собой он не вынесет. Только не в таком состоянии. Шерлок прижимает к груди простыню и неосторожно переворачивается на левый бок, изо всех сил стараясь не замечать, как игла капельницы тянет кожу. Останутся синяки, обязательно – как всегда, много – в самых разных и удивительных местах на его руках, шее, груди и тыльной стороне ладоней. И было бы неправдой сказать, что каждый раз, глядя на них – на разлагающиеся чёрно-фиолетовые сетки вен, похожие на пятна Роршаха – в течение следующей недели он не будет испытывать ни малейшей гордости. Выжил, снова. В третий раз. И какая-то часть его, пусть мимолётно, думает, что раз он до сих пор цепляется за жизнь, это наверняка не зря, не может быть, чтобы он зря страдал так долго. Но есть ещё другая часть, которая лишь убеждается, что он просто: a) очень не/везучий и, очевидно b) конченный, сертифицированный псих с латентной тягой к смерти размером с пятиэтажный дом. И он склоняется к последнему. Шерлок откидывает голову на подушку и уже собирается снова закрыть глаза, когда замечает кое-что необычное. На подоконнике стоит одинокая ваза. Один сосуд. Один цветок. Единственный во всей палате. Видимо, кто-то на этом свете решился преподнести ему одинокий белый тюльпан. Для любого другого этот цветок ничего бы не значил, викторианская флориография уже более ста лет так же бесполезна, как вавилонский язык. Шерлока, однако, смысл и вопрос бьют словно обухом по голове*, и лёжа на больничной койке в мире, где Джон не спит с ним рядом, он не может дышать, потому что, конечно, конечно, а как же иначе, я живу в грёбаной вселенной, где никто не говорит, что думает, потому что не может, и мы все полагаемся на дрянные метафоры, чтобы передать, каково это, когда тупая ложка вырезает желудочки твоего сердца, ведь во всём человеческом лексиконе не найти слов, отражающих такую боль и потерю. Итак, ответ на цветок очевиден: Нет. Только не в этой жизни. Тот, о ком речь, а именно, человек, показавшийся за стеклянной дверью, весь серый от беспокойства идёт рука об руку с женщиной, которая очень старается не отставать. Мэри ловит взгляд Шерлока раньше, чем Джон, и Шерлок видит, как в её глазах на мгновение появляется жалость, и пальцы, переплетённые с пальцами Джона, непроизвольно сжимаются. Отчаянный жест человека, который цепляется за карниз рушащегося фасада, но что за ним, Шерлок не знает. И тогда он впервые задаётся вопросом, существует ли такая вселенная, где Мэри – наркозависимая с тягой к самоубийству, а Шерлок нормальный, а может быть, все люди, мать их, чокнутые, но некоторые рождены со способностью это скрывать и притворяться нормальными гораздо лучше, чем остальные? Он не знает. Он просто не знает. Джон целует Мэри в лоб и, кивнув ей, входит к Шерлоку – губы сжаты, челюсти напряжены. Джон пододвигает себе стул. Джон садится у кровати. Джон смотрит на Шерлока непередаваемым взглядом: в нём и угроза, и радость, и благодарность, и боль, и ещё много всего одновременно, клубок чувств, от которых Шерлок сознательно отстранился на два года, чтобы ему никогда больше не пришлось стать свидетелем того, как Джон Ватсон их испытывает, потому что нет и не может быть для человека ничего хуже, чем видеть чужие страдания, которые причинил ты сам. Шерлок заговаривает первым. Или, по крайней мере, пытается. – Жизни Вайолет Хантер ничего не угрожало благодаря положению её семьи, но по той же причине для неё было полезнее поскорее выпутаться из этой истории. О чём Майкрофт уже позаботился, как я понимаю. Но всех своих предыдущих муз Рюкасл всё же убила и, вероятнее всего, сохраняла их трупы на втором этаже студии. Невозможность достичь совершенства вытворяет на редкость странные вещи с человеческим мозгом. Джон на мгновение морщится и чуть поднимает брови. Даже в одурманенном состоянии, Шерлок видит неприкрытую боль, которая по-прежнему запечатлена в каждой поре лица Джона Ватсона. Однажды он уже простил тебе твою смерть, обязательно простит снова. – Дедукция, ты серьёзно? Вместо, например, "извини, что я чуть не умер на полу нашей ванной" для начала? Шерлок опять закрывает глаза, глубже утопая в мягкости подушки. И поскольку дело он уже распутал, это безумие, но в кои-то веки можно просто насладиться ситуацией, когда наркотики социально приемлемы. Кислород, льющийся в грудь, восхитителен. Коктейль, струящийся по венам, просто роскошен. И Джон только что назвал 221b "нашей". – А ты ожидал другого? – спрашивает Шерлок у темноты. В усмешке Джона Шерлок слышит сарказм, но затем добрые руки поправляют ему кислородную трубку и, задержавшись ещё на долю секунды, приглаживают кудри за ухо. – Прежде чем ты снова попытаешься заговорить и окончательно скомпрометируешь своё прославленное красноречие, имей в виду, у тебя временная афазия. Только... м-мм, около шести из тех звуков, что ты издавал, были действительно словами, гад ты эдакий, но суть, мне кажется, я уловил. А теперь спи, – говорит Джон и продолжает уже мягче, поглаживая висок Шерлока большим пальцем, для чего Шерлок не может найти сейчас никаких медицинских причин: – Убить тебя я ещё успею, не переживай. Согретому метадоном и теплом Джоновых рук Шерлоку становится слишком легко соскользнуть обратно в шёлковую тьму, но прямо перед тем, как та успевает его поглотить, он слышит мелькнувший в глазах Джона звёздный свет, который шепчет: "Я понял абсолютно всё", и дальше ещё более пронзительное, "Блестяще".

*

Три дня спустя почти ничего не меняется. Поскольку скандал в "Спенсе" наконец вышел наружу, весь лондонский модный рынок стоял на ушах. Вещи продавались на eBay в семнадцать раз дороже первоначальной цены. И вовсе не потому, что Шерлок поручал Джону выискивать те самые лоты и немного поднимать на них ставки, просто чтобы посмеяться над миром моды в очередной раз. Человечество отвратительно, позже думал Шерлок, закрыв глаза и уже засыпая, пока Джон рядом стучал по клавиатуре. Он чувствовал себя как зверь в клетке с тех пор как был задержан в больнице на лишних 24 часа, несмотря на то, что дышал уже самостоятельно – якобы затем, чтобы убедиться, что его органы продолжают функционировать. Зачем ему органы, у него даже нет сердца. Потому что обычно оно находится вне его тела, сейчас на расстоянии вытянутой руки, внутри Джона Ватсона, который ни черта ни о чём не догадывается. Который два дня назад посмел предложить...        – Заголовок поста: "Убийственное веяние моды" или "Убийственное чувство стиля"? Шерлок, в тот момент снова собравшийся впасть в забытьё, сразу распахнул глаза. По телевизору показывали телешоу какого-то самозваного доктора по имени – подумать только – Филипп, чья нога явно никогда не переступала порога медицинского вуза. Всё было очевидно. – Если используешь любой из них, сегодня найдут ещё двух убийц. Джон улыбнулся одним уголком рта, своей странноватой и мягкой улыбкой, которую Шерлок всегда обожал. – У тебя детоксикация, ты похож на дементора, дрожишь и потеешь литрами, как наркоман, кем ты и являешься, так что я думаю, ты лишился права указывать мне, что делать, м-мм... по всей вероятности, навсегда. – "Дементор"? – вскинулся Шерлок. – Обязательно было выдумывать новое слово? – Я. Просто. Ладно. Неважно. Забудь всё, кроме последнего. – Вдобавок, не стоит и говорить, что даже в состоянии предполагаемой "детоксикации", соображаю я всё равно лучше, чем ты в твоих самых смелых мечтах. Это уголовное дело, и раскрыл его я, бога ради, хоть раз отнесись к этому серьёзно. Шерлок перевёл взгляд на стакан с ледяной стружкой и потянулся к нему – скорее ради драматической паузы, чем по необходимости – но его руку, все ещё пронизанную иглами, остановила рука Джона...        ...Удалить. Удалить. УДАЛИТЬ. Однако, сегодня Джон ушёл, вернулся в клинику на дневную смену. И Мэри тоже. В конце концов, у Джона и Мэри есть дом, ипотека, бензин, холодильник и, вероятно, бесконечная лавина счетов, которые нужно оплачивать, нельзя было ожидать, что они снова останутся с Шерлоком на весь день. И это прекрасно, потому что его всё равно выписывают и ему ещё надо взломать блог некоего бывшего военврача, чтобы удалить один пост... ...Поправка: Это было бы прекрасно, если бы его грёбаный братец не прошествовал перед ним как начальственный, одетый в жилетку хорёк, который только и ждал, чтобы порадоваться его очередной неудаче. Передозировка Номер Три, Майкрофт никогда ему этого не забудет, до тех пор, пока в лёгких Шерлока не закончится кислород. – Твоё затянувшееся довольное молчание просто бесценно, дорогой брат, – огрызается Шерлок, засовывая руки в знакомый уют Белстаффа впервые за неделю. У пальто слабый запах табачного пепла и улиц – влажный и химически чистый – как те пахли в тот день, когда он прижал холодный ствол пистолета к виску Джона Ватсона, прежде чем доктор взял его руку заодно с его линией жизни, примерно три года назад. Стандартный белый больничный пакет с тем, что осталось от его одежды, валяется на кровати. Майкрофт следит за всей процедурой, за выпиской, почти с ликованием, сидя на стуле в углу. – Хочу уточнить, я не сказал ни слова. В этом-то и проблема, думает Шерлок, с содроганием вспоминая Сербию, когда его приковали цепями, словно дикого пса, ты не сказал ни слова. Он рывком поднимает воротник пальто. – Ты, конечно, хочешь знать, почему. – Шерлок нарочито растягивает слова, возвращая мобильник к жизни. – Почему на этот раз, Шерлок, почему сейчас, почему, ты ведь давно вернулся, полгода назад, почему ты так поступаешь с мамочкой и папочкой, с чего это вдруг? "Wir sind gewohnt, daß die Menschen verhöhnen, was sie nicht verstehen"*. Это гораздо проще, чем сказать правду: потому что ещё в шестнадцать я понял, что хочу умереть, и с тех пор не прекращал пытаться. Когда Шерлок вновь поднимает взгляд, Майкрофт просто на него смотрит. Настороженно и печально, как старший брат, которому никогда не понять, что некоторые рождаются с кнопками самоуничтожения гораздо больших размеров, чем должно быть заложено в геноме человека. Майкрофт отворачивается к окну, где в вазе стоит всё ещё свежий тюльпан. – Снова цитируешь Гёте, я вижу, – цедит он, глядя куда-то вдаль. – Печально. Если хочешь красиво уйти от ответа, воздержись от немецких романтиков, они стали ужасным клише. Так вот, отвечая на твой неуместный гиперболизированный ребяческий выпад – это своеволие. С тобой всегда так. Шерлок прикусывает губу, чувствуя на языке медь; его брат удаляется. Как всегда, Майкрофт знает Шерлока гораздо лучше него самого. Всё верно, и ужасающая правда заключается в том, что в тот миг (и только в тот миг) у меня был хоть какой-то контроль над собственной жизнью.

*

Вместо того чтобы вернуться на Бейкер-стрит, Шерлок, по настоянию Мэри (не Джона, конечно, он никогда бы не написал Шерлоку) остаётся у них ночевать. Ночью, на пахнущих знакомым смягчителем для белья простынях их гостевой спальни он дрожит и не может заснуть, плотно укутавшись в два одеяла, обняв руками колени и ощущая себя разбитым, невыносимым и одиноким. Мэри до утра работает в клинике, а Джон спит наверху. ...Или нет, потому что около трёх часов ночи раздаются шаги, Шерлок чувствует тихий удар о кровать, неожиданное тепло, мягкие руки, подтыкающие толстое одеяло под его дрожащее тело, и затем... – Я почти слышу, как стучат твои кости, – чуть хрипло бормочет Джон, закончив укутывать Шерлока одеялом, – а мне бы очень хотелось хотя бы немного поспать, впервые за... о, почти семь дней. Шерлок молчит и только моргает, глядя на Джона, который сразу берётся проверять его пульс, приложив два пальца к запястью. Джон роскошно взъерошен, от него пахнет сном и лосьоном после бритья, а поверх пижамы на нём шёлковый халат, очень похожий на халат самого Шерлока (Подарок от Мэри на прошлое рождество). Это одновременно самое прекрасное и душераздирающее, что Шерлок когда-либо видел. – Я понимаю, что проснуться и обнаружить труп у себя в комнате для гостей нормальный человек счёл бы кошмаром, хотя я не мог бы мечтать о лучшем начале дня, но тебе не стоит беспокоиться, я жив, – находит в себе силы сказать Шерлок после того как приблизительно шестьдесят секунд, как ему кажется, пересчитывает золотое сечение согласно зрелищу перед собой, – ...пока что. – Пока что, – отзывается Джон со слабой улыбкой. – Вот и замечательно. У тебя остались ещё какие-нибудь неозвученные базовые потребности, как тепло, например, или на этом всё? Джон убирает руку, брови по-прежнему озадаченно сдвинуты. – Нет, на этом всё, – отвечает Шерлок, утыкаясь лицом в подушку, прежде чем снова вздрогнуть всем телом и подтянуть колени к груди. Нет, он конечно довольно искусен в подавлении нужд своего тела, и поэтому мог бы остановить это достойное лучшего сериала мелодраматичное представление под названием "всё равно холодно", но Шерлок знает Джона и знает, что происходит, когда кто-то продолжает дышать тебе в волосы и смотреть на тебя в темноте, даже после того, как ты так намеренно отвернулся, и боже, ему всё равно, если сейчас это гиперболизация (да, мамочка!) или манипуляция с его стороны, и очень, очень Нехорошо, он просто устал, сил нет, как устал всю жизнь быть один. Ты можешь списать это на наркотики – своё очевидное желание, желание быть в постели с Джоном – можешь списать это на почти семь с половиной дней, проведённых в больнице, можешь списать это и затем игнорировать так же, как поцелуй, как это делает Джон, ты – невразумительное, эмоциональное, безрассудное, эгоистичное, жалкое, печальное и одинокое ошибочное слияние атомов, аксонов и нейронов... Но тут матрас рядом с ним прогибается, и прежде чем Шерлок успевает закончить обычное самоуничижение, Джон заключает его в объятия. И Шерлок не может вспомнить, когда в последний раз его так обнимали, и было ли такое вообще (нет, не было), и он не может это себе запретить, не может остановить кинетическую энергию, копившуюся последние несколько лет, поэтому просто прячет лицо на плече Джона и отдаётся теплу и рукам, и дыханию Джона, слегка теребящему волосы. Джон слегка задирает футболку у него на спине и начинает большим пальцем поглаживать поясницу, унимая любую оставшуюся в теле Шерлока дрожь (бережно, очень бережно обходя шрамы – и те, что из Сербии, и те, что недавно он причинил себе сам). Джон сбросил халат, остались лишь тонкий хлопок, тепло и кожа. Шерлок прижимает свои ступни к пальцам ног Джона. Джон тёплый и податливый, и идеальный. Ничто и никогда не казалось Шерлоку более правильным. Пусть даже ему и пришлось прибегнуть к откровенной манипуляции, чтобы это произошло. – Мы сейчас не обнимаемся, – уточняет Джон, когда Шерлок наконец заканчивает устраиваться на нём как котёнок. – Просто вношу ясность. Это медицинская необходимость, главным образом для меня, главным образом потому, что почти каждую чёртову минуту, что я не работал в больнице, я провёл в больнице, где, как я уверен, ты и сам знаешь, спать невозможно. Но Шерлок не знает – не потому что он не устал, а потому что не может думать. Удар сердца, вздох, удар сердца, выдох – переходит в rallentando* – белые, синие и зеленые мазки, как такое вообще возможно? Синестезия – это одновременно благословение и ужасное проклятие, когда видишь мир не таким, как все остальные. – У твоего сердца звук акварели, – шепчет Шерлок; тепло Джона просачивается ему в кости и веки наливаются свинцом. – Восхитительно. Аритмия и всё остальное... это прошло, к твоему сведению. Ритм просто роскошный. Выдох Джона пронизан сарказмом: – Акварель, значит, как тогда у Рюкасл? Потому что, к твоему сведению, это посттравматическое расстройство и вероятно как-то связано тем, чем ты там, к чертям, занимался бог знает где больше двух лет. – Мне прекрасно известно, что это, и более того, я в порядке. Но нет, не так, как тогда. Сейчас по-другому. Лучше. Ренуар. Не Моне. Терпеть его не могу. Его переоценивали. Техника Ренуара была гораздо более утончённой. Шерлок чувствует, как грудь Джона снова вздымается. Сейчас это смех, не сарказм – и это самое близкое к нежности, что Шерлок когда-либо позволит себе признать, и у него туго сжимается сердце, потому что, блять, как же больно. – Лучше. Ну да. Конечно. Вообще-то, я тоже так думаю, – смягчается Джон, его медово-густой голос теперь едва слышен у виска Шерлока. – Но, просто... спи уже. Спустя время Джон произносит что-то ещё, но всё, за что может ухватиться серое вещество Шерлока – это губы Джона, задевающие висок, и звучащее в какой-то момент слово "любимый". Конечно он знает, что не он "любовь" жизни Джона и вообще не тот человек, в которого можно влюбиться. Но когда он просыпается утром в коконе тёплых рук, его разум тих и спокоен, разглажен как мягкая глина тем, кто спит рядом и чей член упирается ему в ногу, и это Джон. Джон сонно ведёт носом вниз по его шее, шумно вдыхает, затем снова зарывается Шерлоку в волосы. И в этот момент не имеет значения, кто "любовь" жизни Джона. Потому что это самое близкое к "любви", что Шерлоку суждено когда-либо получить, и боже, это так идеально.