В погоне за свободой, или глоток свежего воздуха.

Навигатор окончательно слепнет за два километра до портовой зоны. Серый экран смартфона просто моргает, выдавая ровный квадрат без улиц и указателей, но Юнги уже не смотрит на карту. Дорогу указывает сам воздух: он становится тяжелым, влажным и горьким. На лобовом стекле оседает едва заметный белесый налет — мелкая морская взвесь, которая намертво смешивается с дорожной пылью Сеула и Кёнгидо. «Ауди» преодолевает последний пологий подъем перед портом на честном слове. В недрах приборной панели что-то монотонно и глухо постукивает, словно считая оставшиеся метры. Из дефлекторов больше не идет тепло — только сухой, остывающий воздух с отчетливым привкусом паленой пластмассы. Синяя изолента под капотом сделала всё, что могла, и сейчас, кажется, держится исключительно на силе инерции. — Почти четыре, — раздается из темноты пассажирского сиденья. Чимин не смотрит на часы, он просто определяет время по плотности тумана за окном. Он сидит, поджав одну ногу под себя, полностью завернувшись в пропахшую табачным дымом куртку Юнги. Лоск дорогой сеульской одежды окончательно похоронен под слоями дорожных приключений. — Сейчас дотянем до причала, и всё, — отзывается Юнги. Его голос звучит плоско. Руки на руле расслаблены, пальцы машинально сжимают потертую кожу обода. — Коробка передач сдается. Третью выбивает, четвертая даже не включается. Мы вовремя. Они въезжают на территорию порта без единого звука. Шлагбаум на въезде поднят, будка охраны пуста — в такой час мелкие рыболовецкие причалы на окраине Пусана живут по инерции жизни. Вокруг высятся глухие стены складов, облупившиеся контейнеры и штабеля деревянных ящиков из-под рыбы. Здесь нет неоновых вывесок, песчаных пляжей и прогулочных катеров. Только рабочий, серый бетон, густо облепленный высохшими водорослями и колониями мелких ракушек. Машина делает последний оборот колес, издает короткий, металлический хруст где-то в районе правого шруса и затихает прямо в пяти метрах от края пирса. Фары бьют в пустоту над водой, выхватывая из темноты плотные хлопья тумана. Юнги выключает зажигание. Приборная панель гаснет мгновенно, и навалившаяся тишина кажется почти физически ощутимой. Она нарушается только глухим, мерным рокотом где-то далеко на горизонте — там, где большая вода встречается с небом. — Приехали, артист, — Юнги толкает тяжелую дверь. Она открывается со знакомым ржавым скрипом. Чимин выходит с пассажирской стороны медленно, разминая затекшие за часы волочений суставы. Отдает куртку Юнги. Ночной ветер тут же бьет в лицо. Он резкий, холодный, пахнет соляркой, ржавым железом и мокрой солью. Никакой романтики из путеводителей. Ветер прошивает мятую, грязную рубашку Чимина насквозь, заставляя его сразу передернуть плечами. — Ну и дыра, — негромко говорит Чимин, подходя к самому краю бетонного обрыва и глядя вниз, в черную, маслянистую воду, в которой лениво покачиваются обрывки канатов и какой-то пластиковый мусор. — Хён, ты специально выбирал место погрязнее? — Я выбирал место, где нас не заставят платить за парковку этого трупа, — Юнги кивает на замершую «Ауди» и подходит ближе, останавливаясь в шаге от Чимина. — И где меньше шансов встретить столичных бездельников. Они стоят так несколько минут. На востоке небо начинает едва заметно подыгрывать серо-стальными тонами, отделяя контуры портовых кранов от общей темноты. Настоящего рассвета еще ждать и ждать, но контуры мира уже начинают проступать сквозь туман. Чимин внезапно присаживается на корточки, а затем садится прямо на холодный бетон пирса, свесив ноги к воде. Его кеды висят над пустотой. — У меня такое чувство, будто мы ехали не пару дней, а пару лет. Вся эта хрень в Сеуле... учеба, презентации, графики, звонки отца по утрам. Знаешь, я сейчас даже не могу вспомнить лицо его главного заместителя. А ведь я частенько его видел. Юнги садится рядом. Сквозь дырку на рваных джинсах в районе колена чернеет пятно от масла — след от вчерашнего ремонта патрубка. Он достает из кармана помятую пачку, выуживает последнюю сигарету, щелкает зажигалкой. Огонек на секунду выхватывает его осунувшееся лицо с залегающими тенями под глазами. — Это называется детоксикация, — Юнги затягивается, пуская дым по ветру, который тут же уносит его в сторону моря. — Город забивает тебе голову всяким шумом, чтобы ты не успевал подумать, зачем вообще просыпаешься. А на трассе шумит только моя старушка. Вот и результат. — Ты обещал, — вдруг тихо говорит Чимин, поворачивая к нему голову. Его розовые волосы из-за тумана и влаги потемнели и облепили лоб. — Что я обещал? — Юнги не смотрит на него, он провожает глазами проплывающую мимо пластиковую бутылку. — Обещал научить меня плавать. Там, в парке, на колесе. Помнишь? Юнги коротко усмехается, качая головой. — Чимин, сейчас четыре утра. Вода в порту градусов двенадцать, не больше. Она грязная, тут сейнеры солярку сливают. Какое плавать? — Мне плевать, — Чимин поднимается на ноги. В его движениях нет капризности или упрямства, скорее какое-то спокойное, холодное решение. Он сбрасывает свои грязные кеды прямо на бетон. Носки отправляются туда же. — Если я сейчас этого не сделаю, я не сделаю этого никогда. Я вернусь в Сеул и буду всю жизнь смотреть на воду только издалека. Юнги смотрит на его босые ступни на сером бетоне, потом переводит взгляд на черную воду. Протестовать бессмысленно — он знает этот взгляд Чимина. Тот принял решение еще тогда, когда они сворачивали с федеральной трассы на козьи тропы. — Придурок, — без злости, почти устало ворчит Юнги. Он встает, тушит окурок о подошву своего ботинка и бросает его в карман куртки — портить этот и без того загаженный причал почему-то не хочется. Ботинки Юнги снимает быстро, аккуратно ставит их у колеса «Ауди». Куртку оставляет на капоте. Чуть левее от них в воду уходит ржавая, покрытая скользким зеленым налетом металлическая лестница со скобами. Нижние ступени полностью скрываются в приливе. Чимин подходит к лестнице первым. Он берется руками за холодный металл, на секунду замирает, прикусив губу, а затем начинает спускаться. Юнги идет следом, наступая на те же скобы. Металл впивается в босые ступни, скользит. — Бля-я... — выдыхает Чимин, когда его щиколоток касается первая волна. Он ощущает, что ему не просто холодно; резкая, обжигающая судорога заставляет его дыхание замирать. — Назад еще не поздно, — говорит Юнги сверху, его голос звучит над самым ухом Чимина. — Заткнись, будь добр, — Чимин делает еще два шага вниз. Вода поднимается к коленям, затем к бедрам. Мокрая ткань джинсовых шорт мгновенно тяжелеет, намертво облепляя ноги и утягивая вниз. На таком уровне дна уже нет, потому что пирс уходит вертикально в глубину. Чимин судорожно сжимает пальцами ржавую перекладину, его начинает ощутимо потряхивать от холода. Зубы стучат мелкой дробью. Юнги спускается рядом, полностью погружаясь в воду по грудь. Вода действительно ледяная, она моментально сжимает легкие железным обручем, заставляя дышать часто и поверхностно. — Отпускай лестницу, — командует Юнги. — Держись за меня. Чимин медленно разжимает пальцы. Металл отпускает его, и в ту же секунду тяжелая, соленая вода пытается утянуть его вниз. Он издает короткий, испуганный горловой звук и практически запрыгивает на Юнги, намертво хватая его руками за плечи. Его пальцы судорожно впиваются в мокрую ткань футболки Юнги. — Тихо, — Юнги перехватывает его за талию одной рукой, удерживая их обоих на плаву. Свободной рукой он делает редкие, тяжелые гребки, удерживая их у самой стены пирса. — Не брыкайся. Ты не тонешь. Вода тебя держит, если ты не дергаешься как сумасшедший. Расслабь спину. — Она... она слишком холодная, — Чимин утыкается лбом в шею Юнги. От Чимина пахнет дорожной гарью и солью, его кожа ледяная, покрытая крупными мурашками. — И глубокая. Под нами метров десять, да? — Меньше. Метров пять-шесть. Там только ил и старые шины, ничего интересного, — Юнги говорит ровно, хотя у самого от холода уже начинает неметь левая нога. — Выпрями ноги. Ляг на воду. Я держу. Чимин делает глубокий вдох, заставляя себя выпрямиться. Его мокрая одежда тянет вниз, как свинец, но ладонь Юнги на его пояснице — жесткая, надежная — не дает уйти под воду. Они качаются на мелкой портовой волне, два нелепых человека в грязной одежде посреди пусанского тумана. — Ну как? — тихо спрашивает Юнги. — Плаваешь? Чимин приоткрывает глаза. Небо над ними становится все светлее, приобретая жемчужный оттенок. Розовые волосы Чимина намокли и потемнели, став почти бордовыми, они липнут к щекам. Он переводит взгляд на Юнги. Тот смотрит в ответ, без своей привычной насмешки. Между ними ни Сеула. Ни будущего. Даже дорога теперь казалась чужой. Только холод лез под кожу, и Чимин дышал ему прямо в лицо, как назло. — Плаваю, — шепчет Пак. Его трясет сильнее, губы посинели. Он подается вперед — неловко, ломая координацию, отчего они оба на секунду уходят под воду с головой, глотая горькую, соленую воду. Они выныривают, отплевываясь, Юнги матерится сквозь зубы, крепче сжимая его талию, и в этот момент Чимин ловит его губы своими. Поцелуй выходит смазанным, жестким и совсем не похожим на киношные сцены. У Чимина ледяные губы, со вкусом соли, дешевого рамена и портовой воды . Юнги отвечает сразу, жестко перехватывая его за затылок, вжимая в себя, словно пытаясь передать остатки того тепла, которое еще осталось в его теле. Они бьются зубами друг о друга, это почти больно. В этом больше отчаяния, чем нежности. И упрямое человеческое желание остановить момент, который вот-вот ускользнет. Чимин отстраняется первым. Он тяжело дышит, изо рта идет мелкий пар. В его глазах Юнги замечает странную пугающую ясность, без следа слез. — Всё, — говорит он, с трудом попадая зубом на зуб. — Назад, я больше не могу, я сейчас окоченею. Юнги молча подталкивает его к ржавой лестнице. Чимин хватается за скобы, с трудом заставляя онемевшие пальцы слушаться, и медленно лезет вверх. Юнги поднимается следом, контролируя каждый его шаг снизу, готовый перехватить, если у Чимина сорвется нога. Они выбираются на бетон пирса. С них течет ручьями. Вода стекает по штанинам, образуя вокруг босых ног темные маслянистые лужи. Одежда потяжелела раза в три. Ветер на берегу кажется теперь еще холоднее, он моментально превращает мокрую кожу в лед. Чимин падает прямо на капот «Ауди», тяжело дыша и пытаясь выжать подол рубашки. Юнги молча берет старую шерстяную толстовку — единственную сухую вещь, оставшуюся в багажнике и швыряет её Чимину. — Переодевайся. Быстро. Чимин сбрасывает мокрую, прилипшую к телу рубашку, даже не пытаясь её расстегнуть — просто рвет пару пуговиц с мясом. Следом снимает майку. Он натягивает огромную толстовку Юнги, которая висит на нем до колен. Юнги тем временем выжимает свою футболку и надевает обратно куртку прямо на мокрое тело. Кожу жжет от портовой соли, но ему это почти безразлично. Чимин долго выуживает из кармана мокрых шорт свой бумажник. Тот разбух от соленой воды и выглядит довольно жалко, но купюры внутри, упакованные в плотный пластик, почти не пострадали. Он вытаскивает увесистый сверток. Это та самая вторая половина суммы за поездку, которую он твердо обещал вернуть еще в Сеуле, но на глаз видно, что сверху добавлена еще одна такая же пачка. Он спокойно и буднично протягивает деньги Юнги, как возвращают затянувшийся долг старому приятелю. — Наш финальный расчет, — говорит Чимин, шмыгая носом от холодного ветра. — Вторая часть, как и договаривались. И небольшой бонус за то, что твой немецкий танк принял на себя удар моей жизненной драмы. Юнги смотрит на сверток в его руке. Здоровая мужская гордость — штука хорошая, но в четыре утра на заброшенном пирсе Пусана, рядом с машиной, у которой издохла коробка передач и лопнул радиатор, гордость уступает место здравому смыслу. Юнги забирает деньги, сворачивает их и убирает во внутренний карман куртки, даже не думая проверять сумму. — Здесь сильно больше, чем мы обговаривали, — спокойно замечает Юнги, застегивая молнию. — Нормально, — Чимин легко машет рукой и снова кутается в огромную толстовку. — Считай это долгосрочной инвестицией в твои нервные клетки. Ну или платой за то, что я теперь умею держаться на воде и не пойду ко дну в первом же приличном бассейне. Все очень даже честно. Юнги коротко кивает. Ему нравится эта прямота. — Ладно, — Мин впервые за утро слегка расслабляет плечи. — За эвакуатор как раз хватит. Пусанские дельцы любят крутить ценник, если видят столичные номера, так что твоя прибавка вовремя. — Вот и отлично, — Чимин слабо улыбается, поворачиваясь спиной к машине и подставляя лицо бледным предрассветным лучам. — Бизнес закрыт, счета оплачены. Теперь можно просто посмотреть на море.  Наверху, на въездной эстакаде порта, раздается приглушенный звук мощных моторов. Юнги не оборачивается, но замирает, держа в руках мокрую футболку. Чимин тоже затихает, переставая возиться с рукавами толстовки. Два черных «Генезиса» спускаются к причалу плавно, почти бесшумно, как две тени. Они останавливаются метрах в пятидесяти от мертвой «Ауди». Фары машин гаснут, но моторы продолжают ровно, сыто урчать. Из передней машины выходит человек в сером строгом пальто, без головного убора. Он не идет к ним, он просто встает у капота, заложив руки за спину. Он ждет. Рассвет окончательно вступает в свои права. Туман начинает медленно редеть, поднимаясь выше, и порт окрашивается в ровный, холодный дневной свет. — Они пунктуальные, — Чимин криво усмехается, глядя на черные автомобили. Его голос остается сухим. Не слышно паники, не видно желания спрятаться за спину Юнги или умолять уехать. Ради этого исхода они тащились четыреста километров. — Мог бы и не вылезать из воды, — тихо говорит Юнги, поворачиваясь к нему. — Сэкономил бы им время на сушку салона. Чимин спускается с капота. Ноги у него всё еще босые, на щиколотках налип серый портовый песок. Он подходит к своим кедам, обувается прямо на мокрые ступни, даже не завязывая шнурки. Потом поворачивается к Юнги. — Спасибо за море, — Чимин протягивает руку. Ладонь у него узкая, бледная, с тонкими пальцами. Юнги смотрит на эту руку секунду, а затем сжимает её в коротком, крепком рукопожатии. Никто из них не ждёт каких-то слов и обещаний. Они оба взрослые люди и оба прекрасно понимают, что сейчас Чимин возвращается в свой мир, где действуют другие законы. — Иди, — говорит Юнги. — Твоё такси ждет. На счетчике уже прилично набежало. Чимин улыбается — той самой своей легкой, чуть ироничной улыбкой, с которой он сотни километров назад садился в эту чертову машину. Он разворачивается и идет по бетонным плитам в сторону черных седанов. Из второй машины выходит еще один человек в костюме, молча открывает перед ним заднюю дверь. Чимин садится внутрь, не оборачиваясь. Двери захлопываются с глухим, дорогим щелчком. «Генезисы» так же плавно разворачиваются на широком пятачке пирса и уезжают, растворяясь в утреннем пусанском трафике за воротами порта. Юнги остается один. Он стоит у капота своей заглохшей машины, слушая, как кричат чайки над головой. Туман уходит, открывая вид на бескрайнее, серое и холодное Японское море. Юнги подходит к капоту, дергает рычаг и поднимает его. Среди переплетения шлангов и проводов он находит патрубок радиатора. Синяя изолента размоталась на конце и свисает грязным лоскутом. Юнги берется за край, с усилием отрывает небольшой, липкий кусок, пахнущий гарью и клеем, и аккуратно сворачивает его в плотный комок. Он прячет этот комок в глубокий карман куртки, где уже лежит зажигалка. — Ну что, немец, — Юнги хлопает «Ауди» по крылу, оставляя на металле чистый след от ладони среди слоя пыли. — Пора вызывать эвакуатор. Нас ждут в Сеуле. Он достает телефон, нажимает на вызов и снова садится на край пирса, глядя туда, где первый настоящий луч солнца пробивает тяжелые утренние тучи над портом. Где-то начинается нормальный человеческий день. Юнги это кажется оскорбительным.