В погоне за свободой, или глоток свежего воздуха.

Дорога на юг не обещает быть живописной, но она хотя бы просто есть. «Ауди» стонет на каждом ухабе, и этот звук подозрительно напоминает скрежет зубов человека, который твердо решил дожить до понедельника вопреки здравому смыслу. Синяя изолента на патрубке радиатора под воздействием жара превращается в некое подобие липкой субстанции. Кажется, эта конструкция держится исключительно на честном слове Юнги и на яростном нежелании Чимина возвращаться в Сеул. —Юнги, без шуток, — Чимин выставляет руку в открытое окно, ловя пальцами раскаленный воздух. — Я пахну как навозная куча, которая начиталась глянцевых журналов. Та корова… у нее явно были на меня виды. Она облизывала меня так обстоятельно и с чувством, будто какой-то алкоголик вспоминал молодость. Юнги, не отрывая взгляда от разбитого асфальта, коротко усмехается. Его лицо, покрытое слоем дорожной пыли, выглядит так, будто его высекают из камня, а потом слегка присыпают пеплом. — Это идеальная маскировка, — отзывается он, переключая передачу. — Твой отец ищет «наследника империи», от которого пахнет парфюмом за тысячу долларов, а не парня, от которого несет коровником и вчерашним соджу. Мы сейчас для его ищеек как статистическая погрешность. Просто мутное пятно на ландшафте. — Ну, тогда я — очень вонючее пятно, — Чимин косится на свое колено, где красуется свежий след от машинного масла. — Знаешь, я вчера, когда тамадил на этой свадьбе, вдруг подумал: а ведь это и есть реальная жизнь. Никто не смотрит на твой индекс цитируемости или марку часов. Либо ты пьешь с ними соджу и орешь песни, либо ты для них просто дорогая мебель. — Реальная жизнь — это когда у тебя тормозные колодки свистят так, что уши закладывает, — Юнги дергает рычаг. Машина отзывается глухим протестующим лязгом. — Остальное — лирика для бедных. Они сворачивают с основной трассы еще пару часов назад, но легче от этого не становится. На навигаторе, который то и дело теряет сигнал, дорога превращается в тонкую серую нить, ведущую в абсолютное никуда. Позади, на федеральной трассе, остается черный седан, который шел за ними от самой заправки. Юнги не уверен на сто процентов, что это люди Пака-старшего, но проверять на собственной шкуре не хочется. Слишком уж профессионально этот «хвост» держит дистанцию, не приближаясь и не отставая ни на метр. — Зачем мы сюда свернули? — спрашивает Чимин, когда ветки придорожных деревьев начинают немилосердно хлестать по лобовому стеклу. — Затем, что их машины стоят как мой годовой доход, и они не поедут туда, где можно поцарапать лаковое покрытие, — отрезает Юнги. — А нам терять нечего. Разве что остатки подвески. Через километр глухой лес наконец-то расступается, и машина выкатывается на открытое пространство. Впереди, за ржавой сеткой покосившегося забора, высится нечто, похожее на скелет гигантского доисторического насекомого. Огромное колесо обозрения, замершее на фоне выцветшего, пыльного неба, выглядит как памятник эпохе, которая забыла уйти вовремя. Над воротами болтается жестяная табличка: «Dream Land». Буквы «D» и «L» давно отвалились, превратив название в нелепое и даже жутковатое «ream and». — Это похоже на конец мечтам, — констатирует вслух Чимин. — Прямо как взрослая жизнь. Юнги тем временем чувствует, что «Ауди» резко задерживает ход, дергается, из-под капота вырывается плотный столб знакомого белого пара. Двигатель, издав последний, почти человеческий вздох, глохнет. Машина по инерции докатывается до самых ворот и замирает. — Твою мать, — Юнги коротко бьет ладонью по рулю. — Похоже, изолента всё-таки сдалась. Они выходят из душного салона. Тишина в этом месте не просто означает отсутствие звуков. Она кажется материальной и тяжелой. Начинает казаться, что если сейчас громко крикнуть, раскаленный воздух треснет, как старое стекло. — Добро пожаловать в Дримлэнд, — Чимин пинает ржавую створку ворот, и она с противным, долгим скрипом отворяется внутрь. — Здесь, кажется, даже призракам скучно. Юнги дергает рычаг и открывает капот. Зрелище предстает печальное: импровизированный патрубок из садового шланга раздувается в месте стыка и лопается. — Нам нужно время, чтобы всё это остыло. И новая порция воды, — Юнги вытирает лоб тыльной стороной руки, оставляя на коже жирную черную полосу мазута. — Иди посмотри вокруг. Может, в этих кассах или павильонах осталась какая-нибудь вода. Хоть из пожарного крана, хоть техническая. Чимин кивает и медленно двигается вглубь заброшенного парка. Он идет по центральной аллее, где сквозь глубокие трещины в асфальте пробиваются одуванчики размером с кулак. Мимо него проплывают мертвые аттракционы. Карусель с лошадками выглядит жутко: краска облупилась, обнажив серое, потрескавшееся дерево, а стеклянные глаза животных смотрят в разные стороны с каким-то безумным, застывшим выражением. — Эй, Юнги! — кричит он через плечо, оборачиваясь. — Тут есть комната страха. Думаешь, внутри страшнее, чем снаружи? — Сомневаюсь! — доносится глухой голос от машины. Чимин заходит в полуразрушенный павильон, в котором когда-то, судя по вывеске, торговали попкорном и лимонадом. Внутри густо пахнет старой мокрой бумагой, гнилью и сыростью. На прилавке валяется выцветшая кепка с логотипом парка. Чимин поднимает её, натягивает на голову, поправляет козырек и смотрит в разбитое, засиженное мухами зеркало на стене. — Ну что, Пак Чимин, — шепчет он своему отражению, криво усмехаясь. — Карьера тамады не задалась, теперь подашься в ночные смотрители заброшенных помоек? Удача улыбается ему в углу подсобки: там обнаруживаются несколько нераспечатанных пятилитровых бутылок воды. Они покрыты толстым слоем пыли, но пробки целы. Схватив две самые чистые, он возвращается к машине. Юнги сидит на бетонном бордюре, курит куцую сигарету и задумчиво смотрит на колесо обозрения. — Нашел, — Чимин с глухим стуком ставит бутылки у его ног. — Слушай, а ведь всё это — и парк, и эта машина, и твой рояль, который ты бросил в Сеуле — это же просто мусор, если включить мозги и подумать. Юнги затягивается, щурит глаза от дыма и выпускает его в сторону ржавых кабин. — Весь мир — мусор, Чимин. Вопрос только в том, какой именно мусор тебе лично дороже. — Да нет, я о другом. Мы в городе так трясемся над вещами, над дурацким статусом, над тем, чтобы «всё выглядело правильно». А потом приходит время, и всё это неизбежно превращается вот в это, — он обводит рукой мертвые аттракционы. — И остается только то, что у тебя внутри. Ну, или коровья слюна на штанине. Юнги переводит на него взгляд. В его глазах сейчас нет привычного, спасительного сарказма. — Философия из тебя так и прет, я смотрю. Это соджу до сих пор не выветрилось или сено в голову слишком глубоко ударило? — Просто здесь... — Чимин садится рядом прямо на пыльный бетон, — здесь наконец-то не надо ничего из себя изображать. Карусель не притворяется, что она кружится и радует детей. Она стоит. Машина не делает вид, что она едет. Она сдохла. Это чертовски честно по отношению к нам. — Честность, Чимин, не довезет нас до побережья, — Юнги швыряет окурок в траву, поднимается и подходит к открытому капоту. — Хватит болтать, помоги мне. Надо срезать этот лопнувший кусок шланга и попробовать затянуть проволокой еще сильнее. Они возятся с горячим мотором около часа. Юнги яростно матерится сквозь зубы, когда тонкая проволока впивается в содранные пальцы, а Чимин послушно подает инструменты из багажника и придерживает шланг, чтобы тот не соскакивал. В какой-то момент их руки сталкиваются на обожженном металле. Чимин отчетливо чувствует, как сильно и ровно бьется пульс у Юнги на запястье. Напряжение висит не только над радиатором. — Знаешь, — цедит Юнги, затягивая пассатижами последний узел на медной проволоке, — я ведь до этой поездки вообще никогда не чинил машины. Настоящие машины, а не игрушечные. — Да ладно? — Чимин удивленно вскидывает брови. — А вчера на сельской свадьбе ты выглядит как бог инженерной мысли, сошедший с небес. — Я просто всегда делаю вид, что точно знаю, что делаю. Как и все нормальные люди в этом мире. Если уверенно и с хмурым видом держать пассатижи в руках, окружающие сразу верят, что ты чертов эксперт. А на самом деле я просто до жути надеюсь, что синяя изолента обладает какими-то магическими свойствами. Чимин не выдерживает и громко смеется. Этот чистый, звонкий смех эхом раскатывается по пустым аллеям заброшенного парка. — Так мы всё это время едем на чистой магии? Это делает нашу поездку волшебной. Они заливают принесенную воду в бачок. Двигатель заводится далеко не сразу — он долго и натужно кашляет, выплевывая густой сизый дым из выхлопной трубы, но в конце концов обороты выравниваются. Юнги с грохотом захлопывает капот. — Послушай, — Чимин ловит его за рукав, когда тот уже собирается открыть водительскую дверь. — Давай заберемся наверх? Он указывает пальцем на самую вершину колеса обозрения. — Ты совсем спятил? — Юнги крутит пальцем у виска. — Оно развалится в щепки, как только ты наступишь на первую ступеньку. — Да нет же, не в кабину, а по технической металлической лестнице. Просто посмотрим на дорогу сверху. Если там на горизонте караулят седаны твоего или моего отца, мы увидим их за десять километров и успеем переждать. Юнги смотрит на наручные часы, потом переводит взгляд на Чимина, чьи глаза сейчас горят каким-то детским, совершенно неуместным в их ситуации азартом. — Пять минут. И учти: если ты сорвешься вниз, я не буду вызывать спасателей. Я просто присыплю тебя одуванчиками и двину к побережью. Ржавая лестница скрипит под их кроссовками так натужно, будто стонет столетний старик с тяжелым ревматизмом. Они поднимаются примерно на уровень четвертого этажа. Отсюда заброшенный «Dream Land» кажется еще более нереальным: зеленые волны дикого леса медленно, но уверенно поглощают ржавые остатки человеческих развлечений. Вдалеке серой, едва заметной лентой вьется та самая дорога, по которой они приехали. Она абсолютно пуста. — Видишь? — Чимин осторожно облокачивается на металлические перила площадки. — Никого нет. Только мы и весь этот ненужный металлолом. Юнги стоит рядом, тяжело и шумно дыша после подъема. — Нам нельзя здесь долго торчать. Скоро начнет стремительно темнеть, а на этой дороге остаться без нормальных фар — это верная смерть. А наши фары светят сейчас примерно как два светлячка, у которых затяжная депрессия.  Они молчат несколько минут. — А почему всё-таки море? — вдруг тихо спрашивает Юнги, не отрывая взгляда от горизонта. — Почему мы упорно едем именно туда? — Потому что море — это абсолютный финал, — Чимин тоже смотрит вдаль. — Дальше ехать физически некуда. Там, на берегу, тебе приходится либо разворачиваться и ехать назад, либо учиться плавать. Юнги медленно кивает, потом смотрит как Чимин снимает с головы найденную кепку и подставляет лицо прохладному вечернему ветру. — Я ведь никогда в жизни не умел плавать. Отец постоянно нанимает мне лучших тренеров, но я просто до смерти боюсь открытой воды. Мне всегда кажется, что она меня поглотит без остатка. А сейчас... сейчас я думаю, что это не так уж и плохо. Быть поглощенным чем-то по-настоящему огромным и вечным, а не всеми этими мелкими городскими дрязями и бесконечными чужими ожиданиями. — Плавать я тебя научу, так и быть, — бросает Юнги, резко разворачиваясь обратно к лестнице. — Но для начала нам надо научиться банально выживать на суше. Пошли вниз, «артист». Дорога сама себя не проедет. Они быстро спускаются на землю. Старая машина встречает их ровным, на удивление здоровым урчанием — магия синей изоленты и скрученной медной проволоки продолжает работать вопреки всем законам физики. Когда они медленно выезжают из ворот «Dream Land», Чимин на секунду оборачивается назад. Колесо обозрения стремительно тонет в наступающих фиолетовых сумерках. Ему на мгновение кажется, что одна из кабин слегка качается на ветру, будто прощаясь с ними. — Едем к морю? — спрашивает он, устраиваясь поудобнее на продавленном пассажирском сиденье. — Едем. И на этот раз, надеюсь, без незапланированных остановок на деревенские свадьбы. — Ну, это мы еще посмотрим, — тихо усмехается Чимин, закрывая глаза. — Вдруг там дальше по дороге нас ждет международный фестиваль по разведению альпак? Мы просто не имеем права такое пропустить. Юнги только тяжело вздыхает и сильнее прижимает педаль газа. Машина рвется вперед, уверенно разрезая колесами наступающую ночную темноту. Впереди их ждет пара часов ночной трассы и слабая надежда, что патрубок не рванет снова. Но это не отменяет главного — они всё еще едут. В открытые окна задувает чистый ночной воздух, машина медленно остывает, а фары едва разрезают темноту. Дорога тихо шепчет под колесами свою бесконечную историю. Они едут в полном молчании около часа. Юнги сосредоточенно всматривается в темноту впереди, а Чимин тихо дремлет, безвольно уронив голову на его плечо. В какой-то момент машина сильно подскакивает на очередной глубокой выбоине, и Чимин резко просыпается, испуганно озираясь по сторонам. — Мы... мы еще не там? — бормочет он, протирая глаза. — Мы сейчас находимся в самом центре абсолютного ничего, — спокойно отвечает Юнги, не сбавляя скорости. — Спи давай. Когда в воздухе отчетливо запахнет солью, я тебя обязательно разбужу. Чимин послушно закрывает глаза и снова утыкается носом в его плечо. Ему снится то самое ржавое колесо обозрения, которое на глазах медленно превращается в огромный черный рояль, и Юнги, который извлекает из клавиш музыку, удивительно похожую на шум сильного морского прибоя. И в этом странном сне никакая синяя изолента им больше не нужна — всё вокруг держится само по себе.